О'Санчес
Вызываю Вечность На Дуэль

Lib.ru/Современная: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Комментарии: 8, последний от 07/06/2026.
  • © Copyright О'Санчес (hvak@yandex.ru)
  • Размещен: 21/04/2026, изменен: 07/06/2026. 627k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН
  • Скачать FB2
    •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В моем новом романе "ВЫЗЫВАЮ ВЕЧНОСТЬ НА ДУЭЛЬ", использован прием из джазовой музыки, когда в структуре произведения, на первый взгляд, чуточку хаотичной, нетрудно увидеть тему, вариации, возврат к теме, где факты и цитаты выполняют роль ритм-секции, а в слабых долях рождаются новые сущности. P.S. Блинн... кое-где, по мелочи, при погружении файла на ресурс, искажается синтаксис: тире пропадают... Ладно, уж как есть.
    •   О'САНЧЕС
      
      
      ВЫЗЫВАЮ ВЕЧНОСТЬ НА ДУЭЛЬ
      
      
       Михайловского тихая обитель.
       Здесь мотылек трепещет на стекле,
       Да капли воска стынут на столе,
       Да рыжий таракан, запечный житель,
       Известкою невидимо шуршит...
       И в полночи селения глухого
       Тень от свечи по комнате кружит,
       Распугивая войско домового.
      
      ГЛАВА ПЕРВАЯ
      
      Настоящую любовь не отличить заранее от подделок, да и влюбиться - не жениться! Терять голову от всепоглощающей и неизъяснимой страсти, влюбляться насмерть в предмет неземных мечтаний вожделенных - а по мне хоть каждый день!
      Безутешно и безуспешно страдать мукою влюбленности? И на это многие из нас отчаянно готовы! Отчего бы и нет, ежели она не навсегда? Вдобавок ко всему, слезами страсти обливаться - не под венец идти, сию разницу мы еще в Лицее поняли, на последних годах обучения и воспитания! Но, покамест, свободен ты от венчаной жизни - один взгляд навстречу, один краешек красного башмачка вокруг лодыжки, выглянувшей из-под шуршащего шелкового платья и случайно увиденный тобою во время котильона - и дело слажено: любовь до гробовой доски! Первая любовь никогда никого ничему не учит. Последующие тоже. Стало быть, почти наверное, завтра тебя подстережет новая влюбленность, во сто крат горячее и свежее предыдущей!.. Да и на сегодняшнем балу полька с мазуркою все еще ждут своего мига! Знай не зевай!
      Первый вызов на первую дуэль я послал вскоре после выпуска из Лицея, и не кому-нибудь, а своему родственнику, двоюродному дяде, Павлу Исааковичу Ганнибалу, отставному гусару Изюмского полка, прославленному ветерану Отечественной войны двенадцатого года!.. Причина тому? - Важнее не бывает: на балу весьма средней руки, в дядином же доме, на одной из фигур этого самого котильона, о котором я только что упоминал, мой ухватистый дядюшка по-гусарски ловко выдернул от меня, почти из объятий, барышню Анечку Лошакову, которую я уверенно посчитал своею добычею, впроччем, безо всяких на то оснований и знаков внимания с ее стороны... Выхватил и сам продолжил с нею котильон! А я отбежал прочь из танцевального круга и остался в бешенстве грызть пальцы... хорошо, хоть, ногти в целости оставил!.. Причина злости моей крылась вовсе не в отнятом от меня предмете страсти - влюбиться в зрелую весьма девицу, Лошакову Анну Ивановну, было бы непросто даже для подслеповатого Дельвига, но уязвленный пыл уже пробужденного во мне мужского самолюбия требовал немедленной сатисфакции!
      Скрывать чувства свои я в те годы совсем не умел, да и поныне, если уж честно сознаться, не слишком научился... А уж тогда!.. Младая кровь кипит! Я начинаю действовать скоро и второпях: одного приятеля прошу вызов дяде передать, другого... Иные из них вообразили, что Пушкин спьяну вспылил, хотя пьян я как раз не был, другие впутываться в чужую ссору не пожелали: согласишься, этак, в секунданты по случаю, а там и до каторги недалече, или самого к барьеру позовут, или в солдаты забреют...
      Наконец, дошел вызов от меня до самого дяди... К великому счастью, общему нашему с ним, Павел Ганнибал оказался и мудрее - на пятом десятке прожитых лет, и трезвее на разум, и добродушнее племянника.
      Я его взором огненным простреливаю насквозь: ноздри раздуваются, кулаки сжаты, голова гордо поднята! - Но старый гусар Ганнибал в упор меня замечать не желает: уставился равнодушным взглядом в пустоту и словно бы размышляет о чем-то философическом, губами шевеля... Вдруг прыснул в усы, раз, да другой, в голос захохотал, и вот уже в мою сторону, прямо на меня надвигается, руки широко раскинув!
      И, не дойдя трех шагов, громогласно, внимания на окружающих почти не обращая, декламирует:
      - Хоть ты, Саша, среди бала
      Вызвал Павла Ганнибала,
      Но, ей Богу, Ганнибал
      Не подгадит ссорой бал! - Ну же, племянник?! Клико любишь?
       А дядин бедовый слуга уже с двумя бокалами на подносе подлетает...
      Тут с меня и гнев схлынул, как не было его, и вот уже я сам смеюсь, с бокалом у губ, шампанское на паркет расфыркиваю.
      Обнялись, помирились, конечно, так и не доведя размолвку, из-за танцевальных объятий уважаемой госпожи Лошаковой, до родственного смертоубийства.
      В те, уже такие далекие, времена, господа гусары служили мне высочайшим образцом для подражания: красивые, усатые, не ведающие страха, кутилы бесшабашные, любимцы всех на свете дам... Поэзии не чуждые!.. Своего дядю Павла я тот ряд стихотворный высоко не ставлю, зато Денис Давыдов, к примеру... вполне свой талант миру явил. Неплохие стихи сочинял, для гусара - просто отменные! Что ж, не привелось мне в гусарах служить... может, оно и к лучшему... Да, ныне о том почти не сожалею, а в первые годы, выйдя из стен лицейских, переживал прямо драматически, на родного отца прегромко досадовал!.. Но я и в светской жизни, будучи гражданским чиновником, якобы служа по иностранной части, старался от гусарской братии ни в чем не отставать: кутил, в карты проигрывал, проказничал, по веселым девкам бегал неустанно, ну, и дуэли, опять же... Да, а как иначе?! Что за гусарство без поединков?!
      Разве что, в лихие выпивохи я оказался не годен совершенно: выпьешь чуть больше положенного организму - тошнит, на утро голова раскалывается, просто невмоготу... Мало выпил посреди общего разгула - одиноким и глупым остался, без толку пил, получается... Вот, именно тогда я и обозначил для себя пьянство необязательною доблестью, и прилежно соблюдаю такой порядок до сих пор, и уже вполне осознанно. При этом, людей дразнить, даже на трезвую голову, все одно был горазд, задирал встречных и поперечных, вызовы 'к барьеру' направо и налево раскидывал! Сейчас с этим полегче стало: друзья уверяют, что я несколько остепенился с возрастом. Если так, то и Льву, братцу моему, не худо бы в этом пример с меня взять, пора уже...
      А почти сразу же после начала светской жизни, я сам нарвался на дуэльный вызов! Каверин, приятель мой старинный, собутыльник тех беспутных лет, старший меня пятью годами, с бутылкою обращался куда как увереннее моего, что и послужило - сначала поводом для 'молитвенной' эпиграммы в его сторону: 'Избави, Господи... Любомирскаго чванства, Каверина пьянства...', а после - причиною вызова, от него в мою сторону.
      Некоторые из знакомых гусар, попавших в злополучную 'Молитву', были возмущены моими язвительными нападками на них, но Каверин еще дальше пошел, вздумал нам с ним дуэль на пистолетах устроить! Я и до сих пор никогда от вызовов не отказываюсь: порою зову чести следую, иногда из упрямства, а чаще всего - чтобы трусом не прослыть. Но тот 'каверинский' вызов я погасил собственными извинениями, потому что сам про себя искренне прочувствовал в полную меру: неправ! Решительно неправ!
      Граф Завадовский, невольно послуживший распространителем эпиграммы, старался и суетился, как мог, в попытках утихомирить разбушевавшихся персонажей той 'Молитвы', но его усердия оказалось недостаточно. Они же были правы в своем возмущении. И вот, смиривши гордыню, понимая свою неправоту, послал я донельзя рассерженному другу покаянное письмо:
      'Забудь, любезный мой Каверин,
      Минутной резвости нескромные стихи...'
      Написал ему извинительные строки сии, а лихой гусар и бесстрашный забияка, Петр Павлович Каверин, которого невозможно было запугать или подкупить, гордынею в тот миг тешить себя не стал: извинения мои принял мгновенно и безоговорочно! Мы с ним до сих пор... не то, чтобы дружим совсем уж горячо, да и встречаемся редко, но состоим в регулярной переписке, и всегда взаимно радуемся приятельским эпистолам, от меня к нему, от него ко мне...
      Все остальные ссоры, вспыхнувшие после моей тогдашней пиитической шалости, жестко и решительно погасил их знаменитый командир, любимец императора Николая, генерал Васильчиков, впоследствии граф... Его слово очень много значило в гвардейской среде, и репутация боевого генерала перевесила в конечном итоге все обиды всех участников того скандала. Мне же, юнцу, вперед наука: одно дело дружеская насмешка среди своих, и совсем иначе - облыжное оскорбление, нанесенное почти посторонним людям.
      Кстати бы сказать, налицо парадокс: и те, и другие высказывания - насмешливые ли, оскорбительные - вполне могут быть как бессовестным враньем, так и чистою правдой. Неизменно оставаясь, при этом, оскорблениями!
      А уж обретаясь посреди толпы, иными словами, вращаясь среди светского общества, за своим языком нужно вдвое, втрое следить, пуще даже, нежели за чистотою панталон или манишки.
      'Представьте себе конфуз: у князя N (у княжны NN) на заду преогромное грязное пятно, и это как раз в полонезе, открывающем бал!'. - Наверное, все мы, каждый из нас, во время оно слышал такую же мерзкую сплетню, либо ей подобную. С теми или иными, ничего не значащими отличиями - в именах ли, в местах происшествия, в обстоятельствах конфуза... Разницы нет - где, когда и с кем сие случилось, но во всех вышеупомянутых случаях главное событие в том, что прозвучало вслух оскорбление: в лицо или за глаза, правдивое оно, там, либо лживое... Оскорбительная правда мало чем лучше оскорбительной лжи.
      Обидное слово само по себе - очень злой поступок. К великому сожалению, понимание истины сей пришло ко мне гораздо позже, чем бы этого мне желалось... в мои нынешние годы... Но тогда я самонадеянно считал, что мое злословие, в том числе и пиитическое, уравновешивается всегдашней готовностью встать за него к барьеру!
       Да, чем дальше я живу, тем чаще склоняюсь критически сравнивать себя прежнего с собою нынешним... в продолжающемся потоке прозаических будней... а также в поэзии моей, в призвании моем - что, замечу, гораздо значимее для меня, сие очень важно, просто несравнимо по важности с обыденностью светской! Старость ли, тихо подступающая, тому причиной, иль просто седина в мыслях? Вполне может быть, что оно и так, то и это, но, все же, я надеюсь, что, покамест, до глубокой дряхлости не дошло. Просто я убедился - и чем дальше, тем явственнее! - в истине сугубо философической: регулярно перебирая, отчеркивая. сопоставляя написанное и совершенное мною в разные годы, я добываю, тем самым, ощутимую пользу себе, своему характеру и музе моей парнасской... Которая, по правде говоря, весьма и весьма своенравная жеманница! Ох, и капризная!..
      Отсюда и новый обычай для моего Я: постепенная замена злому острословию в светских беседах, их смягчение. А если уж говорить по душам: я намеренно взрастил в себе привычку лицемерить, лгать на балах и в великосветских салонах, совершенно с легкою душою, нимало не смущаясь христианской греховностью подобного обихода.
      Отсюда же и воспитанная в себе самом скрытность, я ее называю для себя светское хитроумие. Оно вполне даже невинно, однако же, приносит мне выгоду практическую, притом, немалую: привык объяснять посторонним людям и досужим собеседникам те или иные решения свои, поступки - выдуманными заранее причинами. Это как альбомные экспромты, загодя приготовленные. Но хитрю только там, разумеется, где сказанная ложь нимало не пятнает честь мою, дворянскую и человеческую. Ужели я буду искренне каяться во всех подробностях любимой женке своей: сколько адюльтерных грехов лежит на совести моей, или каким именно безобразиям предавался я в амурных владениях некоей Софьи Евстафьевны?! Да легче застрелиться! Здесь чистая правда получится грязнее и безнравственнее любого обмана.
      Женушка однажды прикоснулась робким своим любопытством к событиям моей разгульной юности: добрые люди подпустили к ней слухи о том, как эта подлая крысиха Евстафьевна, владелица приюта для продажных девок, пожаловалась на меня в полицию, дескать, я плохо влияю на ее овечек, которые, в свою очередь, якобы пожаловались ей на меня, на то, что я очень безнравственный господин.
      С легкою душой, даже глазом не моргнув, я поведал моей Наташе, что, будучи под воздействием горячащих напитков, несколько раз вел душеспасительные беседы в том вертепе, склонял этих ее овечек к добродетельной жизни, к честному и благонравному труду, дабы уходили прочь от своей хозяйки-негодяйки! Некоторые послушались меня, ушли в пряхи да ткачихи. Это, дескать, и послужило причиною скандала.
      До сих пор не ведаю, поверила она мне или просто кивнула, дабы не ворошить прошлое, чтобы ссорами не баламутить наше семейное бытие. Полагаю, что поверила, ибо живы по сию пору, в нашей с нею семейной лодочке, и страсть, и любовный пыл, и взаимные восторги... Иначе бы откуда дети? Но! - все это мы испытываем и проделываем без приписываемых мне разнообразных непристойностей, без всего того, что бедные веселые овечки в известном заведении готовы предоставлять за деньги своим мимолетным возлюбленным... Замечу на сей счет, ибо сам доподлинно знаю, и от других слышал: соглашались они почти на всё! Причем, с любопытством и охотою, а не только из-за дополнительного подарка в их кошельки.
       Представляю, как Наталья удивилась бы, узнав об одной из настоящих, но, при том, невинных прихотей моих, за которые платил я звонкою монетою то одной, то другой 'овечке' !.. И щедро платил! Они песни мне пели под гитару, чаще всего цыганские! Иногда обходилось и без всего прочего 'обслуживания'! Да, пусть изредка, но так оно и было в самом деле, себе-то врать нет никакого резону.
       Женка моя училась музыке, неплохо умеет перебирать клавиши на фортепьяно и клавесине, чем я не раз пользовался, и впредь намерен пользоваться, чтобы задобрить ее тщеславие мольбами поиграть, да и чтобы мне душою от сплина рассеяться... А у самого даже мечта появилась, более похожая на несбыточные грезы: однажды разбогатеть и выстроить для себя личный оркестр, совершенно в духе екатерининских вельмож! Зачем, казалось бы? Ведь музыка не делает меня умнее, здоровее, богаче, музыка не помогает мне в написании стихов и прозы, скорее наоборот: отвлекает?!
       Охотно поясню блажь сию, которая для меня, пожалуй, даже, вовсе и не блажь!
       Музыку слушать я люблю, пусть сам играть ни на чем не умею, и предаюсь ей с непременным удовольствием, но гораздо реже, чем бы мне этого хотелось. Ты, ведь, не будешь бегать по семь раз на дню к Евстафьевне, вместо театра, чтобы предаваться там слушанию песен: засмеют, заклюют, а то и опеку над тобою назначат, по душевному нездоровью твоему, да оно и разорительно, столь необычное музыкальное увлечение!.. К тому же, моя душенька Наташенька разозлилась бы не на шутку за мужнины проделки этакие ... и поделом!
      Вдобавок, если говорить о домашнем музицировании, возлюбленная моя, будучи послушною женою, при том вовсе не крепостная музыкантша: ну, раз поиграет для меня, ну, вдругорядь уступит... а дальше?.. Музыкальную барщину, что ли, устраивать на музыкальном поприще семейном?!
       Выход из положения, конечно же, есть, и я им пользуюсь: хожу в театры, благо, что подруга меня горячо в том поддерживает: любит, так же, как и я, театральные представления, а пуще того на балах блистать, танцевать... покуда очередное назревшее чрево ей это позволяет...
      Композитора Глинку с наслаждением слушаю, итальянский кудесник Россини - один из ярчайших и величайших ангелов моего музыкального эдема! Но, будучи даже самым отъявленным театралом, не угадаешь заранее, когда именно тебя охватит жажда услышать песню, арию, увертюру... Да и не всякую, а как раз ту, к которой сердце в данный миг наклонилось! А сам я петь вообще не умею, ни голоса, ни слуха музыкального во мне, увы, нет. Командовать же императорскими театрами и театральным репертуаром, строить их под свою августейшую прихоть, даже Николай Павлович, Государь император наш всероссийский, не пытался и до сих пор не пытается!
       Эх, вот, здесь-то и возмечтаешь на краткий миг: славно было бы свой личный оркестр завести, из крепостных душ, а там и целый театр, с актерами, с актрисами, с представлениями... подобный тому, которым прославился во время оно отставной генерал суворовских времен Поздняков Петр Адрианович! Что может быть удобнее и прельстительнее?! Музыка, балетные танцы!.. В любой день, в любой час, в любой миг... стоит лишь пожелать!..
      На самом-то деле - нет, такого счастия мне даже в мечтаниях надолго не надобно! Сиюминутные глупые прихоти - одно, а подлинная жизнь совсем иное! К примеру, довелось мне однажды, будучи совсем юным, присутствовать на репетиции рогового оркестра в одном крепостном театре московском, раскрывать подлинное имя владельца не стану, да и помнить не хочу! Ныне роговые оркестры повывелись из помещичьего обихода, а тогда еще были. Пусть сей музыкальный владелец зовется в моем рассказе Vopus, и с него довольно будет вымышленного имени. Впечатлений от увиденного и услышанного хватит мне на всю оставшуюся жизнь. Вроде бы оно и красиво... на первый погляд...
      Что есть такое - роговой оркестр былых времен, из крепостных душ набранный? Это оркестр, исполняющий музыку только на так называемых охотничьих рогах, без всяких там скрипок, арф, цимбал и труб. Первым изыски сии ввел в моду Семен Нарышкин, знаменитый жуир, щеголь и оригинал елизаветинских времен, а за ним и другие вельможи потянулись роговую музыку в домах заводить. Мода на роговые представления продолжалась долго, захватила почти все время царствования Александра Павловича, постепенно увяла, однако, я еще застал ее... Да и рассказов наслушался преизрядно.
       Вздумалось владельцу сего оркестра послушать произведение гениального итальянца, господина Вивальди, или же увенчанного всевозможными лаврами немца, господина Бёма, к музыке которого, между нами говоря, я до сих пор остаюсь совершенно холоден. Владелец оркестра, наш вельможа Семен Нарышкин, высказывает пожелание, и тотчас музыканты, под руководством капельмейстера Мареша начинают разучивать заказанную хозяином пиесу. В роговом оркестре у каждого участвующего свой, сходный со всеми остальными, но особо подобранный по звуку музыкальный инструмент: охотничий рог, способный выдувать только одну ноту, изредка две. И если мастер органной и панталонной музыки Георг Бём, к примеру, в одиночку нажимал все клавиши с педалями, играя на церковном органе, то капельмейстеру сего необычного оркестра приходилось пользоваться иными клавишами, а именно указывать - кто из музыкантов, когда, в каком месте и с какой силой должен продудеть в свой рог нотами предусмотренный звук. Попробуйте, представьте себе мучительные прозаизмы подобного действа?! Панталоны - в мире музыки - это отнюдь не всегда штаны: это фортепиано самого простого вида, на которых играли в прошлом веке. Названы они так в честь немецкого композитора и учителя танцев Панталеона Гебенштрайта. Я потому сие знаю, что мне владелец подобного рогового оркестра еще и лекцию по музыке прочел, и был при этом, несколько настойчив, даже и зануден. Пришлось запомнить. Однако я все равно ему благодарен за полученные сведения.
      Репетировали они там дни и ночи напролет, пока сии 'живые клавиши' замертво не падали. И не дай боже сфальшивить, даже на репетиции - тотчас от капельдинера свирепый тычок, в голову, в спину, куда придется!.. Знающие люди из тех времен сказывают, что от подобных упражнений крепостные музыканты, оторванные от земледелия и домашнего хозяйства, с ума сходили, пускались в бега, а то и сводили счеты с жизнью, лишь бы избегнуть эдакого злосчастья - в роговом оркестре безвольною нотою служить.
       Нынешние крепостные оркестры и музыканты, при нынешнем, более милосердном, царствовании, уже не таковы, служат Мельпомене с куда более милосердными, щадящими душу и тело условиями, но все равно... Что же касаемо до моих мечтаний, то у меня и денег на содержание подобной прихоти нет, и вряд ли предвидится впредь: светская да семейная жизнь выдувают из карманов все мои заработки с прибытками, я же упорно бьюсь насмерть с финансовыми напастями, совершенно как Бова богатырь 'урезком бревна', а все одно весь в долгах! Приходится довольствоваться в музыкальных пристрастиях воспоминаниями об услышанном и нечастыми оказиями гастролей. Вечно без денег, зато, играя на своей собственной лире, будучи капельмейстером самому себе, я свободен в помыслах и замыслах! Так уж заведено в этом мире: полная личная свобода предпочитает нежиться на финансовых отмелях, там ее ищи.
      Что-то далеко не в ту сторону, в унылые жалобные стенания меня повело, в то время как я собирался объяснить некоторые, невинные вполне, враки свои да хитрости, коим выучился, дабы уберечь свое душевное спокойствие от невзгод все той же светской жизни. Вернемся к ним.
      Все мои знакомые, даже родные и близкие, преотлично знают, что я придаю огромное значение приметам и суевериям. А ведь оно и неправда! Неправда, которую намеренно взрастил в окружающем меня обществе я сам! Зачем? - Из душевной выгоды, с деньгами и тщеславием никак не связанной.
      Гуляя по Невскому проспекту, или вдоль Мойки, я не слишком часто наблюдал, как заяц-русак, или, там, заяц-беляк перебегает мне дорогу, да, пожалуй, и вовсе подобного не припомню. Иное дело кот или кошка. Или крыса. В Петербурге их много. Но зато, живя в деревне, к примеру, в Михайловском, в Болдино или Тригорском, зайца можно видеть куда как чаще, нежели черную кошку в городе. И вот, я, направляясь в Тригорское, чтобы погостить напоследок, попрощаться с тамошними обитателями, а главное, с обитательницами, повстречал черную кошку. Для моих нужд лучше бы заяц подошел, благо в любые годы я их там едва ли не стадами видывал, особенно в тучные времена, только в тот осенний час зайцев не нашлось - и встреченная кошка сошла за черную, в дурную примету мне сгодилась!
      В чем же была загадка и отгадка? А вот в чем! Канун зимы. Скончался царь наш, Александр Павлович. Я, с некоторым запозданием получив прискорбное известие о смерти государевой, решил воспользоваться этой трагической оказией: затеял, было, самовольно, без высочайшего соизволения, вернуться в Петербург. Если я правильно помню тот поминальный вечер, еще и наливка подхлестнула мою горячность и высказанное вслух намерение... даже решение! Но выпито было не так уж и много, вся память с рассудком остались при мне и при других участниках застолья вчерашнего...
      При этом, надобно смиренно осознавать, если уж говорить о монарших немилостях, которые обрушиваются на судьбы своих верноподданных, чем-то провинившихся дворян: ссылка в собственное имение - это куда как меньшее зло, нежели казнь или каторга, она вполне может быть (и была, ведь!) проявлением высочайшего добросердия, весьма смягчающего немилость, особливо по отношению к таким неугомонным шалопаям, как пресловутый пиит Сверчок, он же Александр Пушкин!.. На холодную-то голову я это всегда отчетливо понимал, но...
      Если ты решил возвращаться - да еще с громогласною твердостью объявил об этом при всех! - наутро как отступишь?! Надобно ехать, в Петербург, за поджидающей тебя судьбою. А тут баба с пустыми ведрами семенит! А вон священник у ворот!.. Стоит, кланяется и кивает мне с улыбкою. Который, между прочим, вчера вечером с нами был, и утром нарочно пришел со мною попрощаться, с отеческим напутствием, с пожеланиями доброго пути! Ох, ты! Откуда здесь черная кошка?! Где, где... - вон, побежала! За копною спряталась!
      Струсить прилюдно, явственно предвкушая неминуемые кары, полицейские и монаршие, а струсив, отойти от решения - о, нет! Это не по мне!
      Однако же, осмотрительно принять во внимание целый ряд примет дурных - о, да! Мимо не пропущу! К тому же слуга, что мною назначен был ехать, невовремя с горячкою свалился...
      Ан, так вышло, что - вовремя! Вовремя для меня, чтобы мне переиначить вчерашнее решение, ибо сегодня, после вчерашнего, так получается, что 'куда ни кинь - всюду клин', говоря по-крестьянски! Вздумай я ослушаться предписаний, либо напротив, остеречься это делать - все одно худо выйдет:
      - Дни начались смутные, и дерзкое самовольство, непослушание ссыльного Пушкина милосердной воле государевой - дорого может и должно ему встать! 'Посудите сами, господа: экая неблагодарность!'
      - Верноподданническая, но не вполне дворянская демонстрация испуга и покорности господина Пушкина - еще того дороже обойдется! 'Да он трус свершившийся!'
      Со всех сторон засада поджидает! А тут горячка у слуги, два пустых ведра и священник в воротах - весьма кстати пришлись, выручили меня и самолюбие мое. Пустые ведра! Священник у ворот! Вроде бы еще и заяц через дорогу промелькнул! И не заяц, а черная кошка! Тем более! И все эти знаки скопом собрались предо мною! Кошмар воплощенный! О, нет, здесь не случайность, здесь - предостерегающие знамения! Наперекор этакому препятствию, против столь неодолимой причины - и спорить никто из просвещенных разумов не решится! Кивнут согласно, да весь случай на том и завершен! Он правильно отступил: против высшей силы не попрешь!
      С той поры я прочно взял к себе в послушные подручные показную доверчивость к тем или иным суевериям! Три свечи в комнате - умеренно плохая примета. Иной раз ни я, ни другие присутствующие даже не заметим дурного предзнаменования сего, тем более что трехсвечник, повсеместно распространенный, предполагает довольно частое наличие в небольшом пространстве именно трех свечей горящих... Но когда мне надобно, по той или иной потребности, что-либо заметить - в тот же миг бдительность проявлю, и, в скорой перемене поведения своего, решительно обопрусь на суеверие, сиречь мудрость народную!
      Однажды я чуть было с головою не выдал себя и эту свою 'военную' хитрость, при помощи пера и чернил 'проговорившись' в одном из своих стихотворений - как я на самом деле отношусь ко всяческим приметам и предсказаниям! Который стих я так прямо и назвал: 'Приметы'. Виною проявленной неосторожности, как обычно у господ поэтов, послужило вдохновение, внезапно меня осенившее. Пришла дельная мысль в голову - и я ее скорехонько на бумагу, либо в память кладу, если карандаша и бумаги под рукою не оказалось, вот, как в тот самый вечер!.. Придумал, записал основную идею, и уснул. Утром, не вставая в постели, взялся отделывать да обстругивать - вышло неплохо. Если сказать честно - очень хорошо получилось! Удался стих! Всем порожденным в то утро словам, до последней буквицы, был счастлив, словно отец родной! Да я и в самом деле был им отец родной! Все ладно вышло, кроме одной задоринки... Но предательский огрех я только потом заметил, много позднее, в уже опубликованном виде. Вот само стихотворение полностью, и вот эти 'злонравные' строки-предательницы, последние четыре, даже последние две в моем стихе:
      
      Я ехал к вам: живые сны
      За мной вились толпой игривой,
      И месяц с правой стороны
      Сопровождал мой бег ретивый.
      
      Я ехал прочь: иные сны...
      Душе влюбленной грустно было,
      И месяц с левой стороны
      Сопровождал меня уныло.
      
      Мечтанью вечному в тиши
      Так предаемся мы, поэты;
      Так суеверные приметы
      Согласны с чувствами души.
      
      Я бы охотно добавил сюда слова 'согласные с требованиями разума', но они в строку не влезают и вообще напрочь бы испортили музыку стиха, которым я сам горжусь и до сих пор весьма доволен... Разве что тайну свою выболтал в стихотворении, для всех, кто пожелает прочесть и всё там увидеть.
       К великому счастью моему, никто и никогда (но я совсем не удивлен почему-то!) не обратил внимания на оговорку сию, и я, поэт Пушкин, совершенно по-прежнему, в глазах всех моих знакомых - отчаянный суевер, под стать ближайшим приятелям моим, Нащокину и Вяземскому. Только они-то как раз искренни в суевериях своих, а я схитрил, виноват!.. И, все же, я не очень глубоко в хитростях подобных каюсь, но напротив: всегда с улыбкою.
       Однако, вера в приметы, в наши исконные русские суеверия, которым сотни и сотни лет от роду, да и само их существование в российской жизни таково, что все вместе, в одном народе собранные, они заключают в себе парадоксы, которые воистину были бы под стать рассуждениям прославленных древнегреческих и древнеримских философов, доживи они до нашего времени.
      Вот первый парадокс: господа афеисты, всех и вся ниспровергающие, идеи которых мне также были не чужды от юности моей..., да они мне и сейчас во многом по нраву... Так вот, господа ниспровергатели, помимо всего прочего, уничижают и суеверия с приметами, с предзнаменованиями, равно дурными и добрыми, считают их предрассудками, уделом людей, далеких от разума и просвещения. Ладно, они безбожники. Однако же, и наша церковь, будучи опорой нашему православию российскому, а также непримиримой обличительницею идей афеизма, не менее рьяно отвергает суеверия, причем, отвергает на равных с прельстительными пагубами афеистических идей, которые суть дьявольские ухищрения против нашей бессмертной души! Да, церковь решительно осуждает страсть обывателей наблюдать предзнаменования и верить в приметы, плохие ли, хорошие - все едино! Особенно часто настоятели столичных храмов, в воскресных проповедях своих, предостерегают души человеческие от этого всего, сиречь от смертного греха веры в приметы, которые не более чем дьявольский росток неверия во всеблагое могущество Господа нашего!
      То есть, и церковь, и афеисты с равным упорством осуждают суеверия, словно бы перекидывая друг другу ответственность за их существование в обыденной жизни!
      А вот вам и второй парадокс, что вдогонку первому подоспел - он преотлично пристегивается к первому, да так, что и не расцепить по разным сторонам один и другой! Самый яркий тому парадоксу пример: Святочные гадания! Любит их русский народ? Да еще как! Я и сам с полным увлечением ранее загадывал, также и ныне готов участвовать, или, хотя бы, наблюдать со стороны!
      Время святочных гаданий - всего двенадцать дней, которые идут от Сочельника до Крещения! Святые отцы неустанно предупреждают нас всех, что святочная нечисть об эту пору входит в самую свою силу, дабы наиболее успешно охотиться на души людские! Прихожане, при этом, придя в храм на проповедь, в разной степени зажигательную, покивают согласно, повздыхают горестно, отрыдают положенное - да и бегом по избам, по домам, гадать: и на картах, и на воске, и с кольцом, и на яйце, и с чулком, и с валенком!.. Своими глазами видел, как самые отчаянные афеисты с детским восторгом обсуждают всяческие тонкости и результаты святочных гаданий! Да и всего прочего, тому подобного, противуречивого, даже не перечислить за единый дух! Тут тебе и девичьи венки по воде на Купала, и 'взятие города' на Масленую!..
      Хоть и очевидны, однако преотлично соседствуют все эти духовные несообразности в нашенском бытии! Крещение Господне пройдет, а все, особенно будущие невесты, опять ждут-пождут весь год будущих святок! То есть, мы с вами воочию наблюдаем, как самым парадоксальным образом совмещаются в народе и вера православная, и суеверия, православием осуждаемые! Все наше общество, поголовно, от последнего бедняка в захолустном селе до всесильного вельможи при дворе, от неграмотной крестьянки до великосветской красавицы в столичном beau monde, все они умудряются, искренне и всем сердцем в Бога веря, одновременно дикарским символам поддаваться и следовать: из века в век, многие поколения насквозь, совершенно как язычники, пестуют в себе, тем самым, непреходящую страсть к суевериям, к приметам и предзнаменованиям!
      Казалось бы, к это можно совмещать в одних и тех же сердцах?! Совмещаем же! Вот, такие мы, люди русские! Не сказать, чтобы очень совершенны и святы, разумом и душою, тут нам всем не до похвальбы, но мы с вами вовсе не так уж и плохи. Если же предметно говорить обо мне одном, я тоже люблю совмещать в себе парадоксы: потомок абиссинца Ганнибала - а насквозь русак по крови и характеру! Кляну громогласно дикарские обычаи российские, дремучую отсталость нашу, грожусь и мечтаю в Европу съездить, Париж и Лондон осмотреть, Римские катакомбы самолично исследовать - а сам другой судьбины себе не желаю, кроме как в России жить и умереть! По-французски письма пишу, и в салонах бесперечь с дамами болтаю, по-французски же, а сам - русский поэт, верноподданный защитник и поборник нашей русской словесности!
      Противуречия характера моего? Где ж тут противуречия?! Я вглядываюсь в себя, вдумываюсь не спешно и неустанно - и я не вижу в себе духовного разделения непримиримого, сиречь войны беспощадной меж Тьмой и Светом! Вернее будет сказать: война-то идет, а противоречия нет как нет!
      Вот, дальше продолжу разбор души, рассудка и характера, загляну в сновидения мои.
      Живу я долго, и каждую ночь жизни своей вижу сны, пусть не все из них запоминаю. Не только я: другие люди так же еженощно в сновидения погружаются. Что меня забавляет в прихотливой природе человеческой: не раз, не два встречал я личностей - и женского, и мужеского рода - намертво отрицающих сны! Дескать, не видывали никогда! Заснули - проснулись, ничего иного между этими двумя событиями не испытывают! Но тут я с ними даже и не спорю, вот уже два десятка лет, или около того, в споры не ввязываюсь, ибо решительно не верю никому из тех, кто сие проповедует. Снов вы все не видели никогда в жизни? Однако же почему-то преотлично понимаете, о чем идет речь, вовсе не удивляясь тому природному явлению, что другие видят. По рассказам тех других, которые видят, что ли, прониклись природою ночного сновидения? Не поверю никогда, ибо равно мне и всем тем, кого я расспрашивал, не встречались детки, вопрошающие взрослых: 'маменька, тятенька, нянечка! Да что это за сны такие, о которых все говорят поутру?! А я почему не вижу и не знаю сего?!'. Более того, все те, кто на словах назначают сонному времени своему нечто вроде маленького небытия, подобного смерти, почему-то способны просыпаться от громких звуков, от холода, жажды, жары и иных телесных потребностей! То есть, сами они спят, какой-то одною частью души своей и телом своим, а другою продолжают жить, только сие чуть иная жизнь, чем-то непостижимым отличная от первой. Смотрю я на собаку спящую: вот она заскулила тоненько, потявкивает, по-прежнему не пробуждаясь, лапами перебирает... Небось, зайца по полю гоняет, да никак не догонит!.. И лошади не просто в беспамятстве спят, якобы ничего не чувствуя и не видя!.. А уж мы, люди-человеки, тем паче!
      Люди-человеки преотлично знают о снах и видят сны, причем, все из нас, только одни, проснувшись, забывают их мгновенно, а другие пытаются помнить. Вот и вся разница. И какими бы странными и яркими сновидения к нам не являлись, они суть настоящие чудеса, кои в жизни повидать невозможно. Пусть нелепые, бессвязные, но чудеса. Вот и выходит, что мы, со всем этим разнообразием предрассудков снов и примет, существуем в полном ладу, без греховных противуречий: днем живем, а... и ночью живем, только на иной манер! Сон - это не смерть, не блазь, не Свет и не Тьма, он - как радость и горе, глад и жажда, разум и отсутствие оного - от сотворения мира принадлежит любому человеку.
      И еще о приметах. Изворотливый человеческий разум даже тут исхитрился пристегнуть в одну упряжку к обыденности - религию с суевериями.
      К примеру, с детства слышал я народные знамения природы от нянюшки моей, Арины Родионовны... Которая, к слову сказать, весьма удивилась бы, вплоть до обморока, проведав от господ своих, просвещенных грамотою, что крестьянское имя Арина - одно и то же с дворянскою Ириною, только по простонародному обычаю... К слову пришлось - и я опять отвлекусь на еще один парадокс: имя женское сие - греческого корня, да, существует в православных святцах, но пришло к нам от языческой богини мирной жизни в древнегреческой мифологии Эйрены. Согласно святому писанию, в языческих богинь и богов нам верить не положено, мы и не верим, однако, само имя греческое, в честь Ирины Македонской - в святцы вошло и охотно прижилось в русской среде. А прижившись - надвое разделилось по устному обиходу: Арин не бывает в аристократической дворянской среде, и, в свою очередь, среди крестьян, мещан и купечества не встречаются Ирины. Моя Арина Родионовна о сем даже не слыхивала... Зато на другие мифы и сказания нянюшка прегоразда была: я как раз от нее услышал и навечно запомнил множество знаков и примет, в том числе связанных с праздником Крещения:
      - оттепель на Крещение грянет - зима недолгой будет;
      - если же напротив, мороз со звездами в праздничную ночь, по без туч и облаков - быть нам с хлебом, сие к большому урожаю;
      - если небо ясное, а звезды очень уж яркие, такие, что даже не мерцают - стало быть, лето будет жаркое, с засухою;
      - собаки к ночи разлаялись, не угомонить - в лесу живность расплодится, рай для добытчиков да охотников;
      - снег на ночь повалил, без метели ежели - добро для пчеловодов, меда вдоволь наберут;
      - крест святой в купель окунуть - вода целебною станет...
       Я, бывало, прижмусь к Родионовне, слушаю со вниманием, а самого, вдруг, будто бы кто под бока толкает, не сам ли черт, сомнения к приметам сеющий:
      - Нянюшка, а в позапозапрошлом годе каков июль стоял - вёдро или с дождями?
      - В поза... позапрошлом... Это когда было-то... Ой, не припомню я...нет... совсем старая стала... ты уж не гневайся, голубчик Сашенька, на старуху неграмотную!.. Вроде бы, с дождями лето было... не так чтобы сплошными... Нет, не вспомнить... Спи, засыпай, пора уже...
      - А тогда, чур, сказку мне расскажи!.. Про царевну-лебедь!
      Какую связь маленький мальчик Саша, в моем лице, протянул между позапрошлым летом и любимою сказкой? - Бог весть, но нянюшка моя покорно и с готовностью, нараспев начинала: 'Споро ли дело делается, скоро ли сказка сказывается, а в некотором царстве-государстве жили-были-поживали...'
      Арина, светик ясный мой, Родионовна! Старушка моя неграмотная и ненаглядная! Хоть я и был баловником в ее глазах, а привечала она меня пуще всех маленьких Пушкиных и Павлищевых, вынянченных ею. Но зато и она для меня, как для пиита, в русской словесности сущего, оказалась значима не менее, нежели европейцы Байрон и Шенье, вкупе с Гомером и Тацитом!
      Литературные критики наши долго теребили меня по журналам, обличали в подражании тому же англичанину Байрону, и ныне в этом до конца не притихли, А я ни от кого никогда в том и не скрывался: дело прошлое, подражал. Так, ведь, и было кому! То же с Андреем Шенье - и он, муза его, не остались в стороне от моих юношеских подражаний и переводов... и жажды всяческих гражданских свобод... Следом и Шекспир туда же, в нашу словесность, приткнулся, к великой радости моей...
      Пришла пора - и меня принялись переводить на языки европейские. В немецком, английском, греческом я менее силен, нежели во французском; судить - чтобы с полным пониманием - о достоинствах английского перевода, не считаю себя вправе. Что же касается французских переложений - я и сам трудился над оными от младости своей, и чужие свойства могу разбирать преотлично, ибо с французским языком всегда был в ладах, недаром в Лицее одна из кличек моих была: Француз. Но я скоро от этой клички отказался, стоило лишь грянуть войне двенадцатого года, поскольку нашего Кутузова, армию нашу, я безоговорочно предпочел Наполеону и ордам его!
      Затронул тему о переводах на французский язык, и очень вовремя, как раз, к слову приспело - собрать воедино опыты переводов, своих и чужих, с моею способностью беззастенчиво лгать, ничуть при том не краснея, муками совести нимало не терзаясь.
      Долгое время жил у нас в России некий месье Альфонс Жобар, профессор греческой, латинской и французской словесности, по единодушным отзывам окружающих - склочный, крикливый и не вполне здоровый на голову господин. Жил - и пусть бы себе жил, разве он один у нас такой? Ну, и что, что француз, у нас и русских с подобными чудачествами не меньше, мы и своими 'героями' на сей счет предостаточно обильны. Только, вот, вздумалось ему перевести во французскую словесность мое творение: стих 'На выздоровление Лукулла'! Мало того, что перевел, так он еще и мне прислал письмо, в котором содержался французский текст, из русского переложенный, вероятно, в поисках одобрения и протекции!
      Перевод был ужасен! Разве только этим словом уместно будет именовать начертанное латиницею! По прочтении самого письма и 'переведенной' версии стиха, у меня сложилось явственное убеждение, что по-французски я пишу и говорю лучше, нежели сей многоязыкий господин профессор, переводчик Альфонс Жобар. Но ежели кто думает, что я, в ответном послании, резкими словесными насмешками отхлестал нещадно моего французского соратника по Парнасу, тот сокрушительно ошибся!
      Я бы сумел и отхлестать, разумеется, а лет десять-пятнадцать тому назад, всего вероятнее, так бы и поступил. Но разумные люди, к коим я самонадеянно себя причисляю, с годами становятся если не умнее, то, по крайней мере, опытнее! А опыта, соответствующего приведенному случаю, у меня скопилось в достатке: навязчивые попытки поклонников моей поэзии свести поближе знакомство с автором, поделиться и похвастаться своими достижениями - ох, многому научили меня, особливо же терпению и осторожности!
      Я не долго раздумывал над 'жобаровым' письмом: почти тотчас же присел к столу и сочинил ему ответ!
      - Перевод просто прелесть, - ничтоже сумняшеся написал я профессору, но, дескать, есть в нем некие обстоятельства, которые заставляют меня, автора, горячо просить господина Жобара от публикации уклониться. По крайней мере, на какое-то время. И мы с ним будем вместе надеяться, что пауза, в ожидании благоприятного момента для опубликования, будет не слишком долгою.
      Причина просьбы, как я пояснил профессору, в том, что оригинальная пиеса была отнюдь не перевод произведения, написанного латинским автором, к тому же создана 'в миѓнуту дурѓноѓго расѓпоѓложеѓния дуѓха', и, будучи напечатанною в сентябрьской книжке за прошлый год журнала 'Московский наблюдатель', вызѓваѓла явственное неѓудоѓвольѓствие одного из читателей, а именно самого государя российского, мнеѓниѓем коѓтороѓго он, сиречь автор, в моем лице, весьма доѓрожит и преѓнебѓречь коѓторым не способен, да и не моѓжет, 'не окаѓзавѓшись небѓлаѓгодарѓным и безѓрассудѓным'.
      Первоначально, в черновике моего письма, я чуть было не 'растекся мыслью по древу', вздумав объяснить незадачливому переводчику, что, к примеру, упоминание о 'казенных дровах' не есть выдуманная для рифмы подробность, но прозрачный намек на злоупотребления, который допустил некий высокопоставленный чиновник по линии торговых и коммерческих дел. И что не сбывшееся ожидание наследства у смертного одра - также намек, не менее прозрачный, на некие обстоятельства, в которых тот же самый злоупотребитель казенными дровами ожидал смерти бездетного родственника своей жены. И что урожай от стиха получился преобильный: неудачливый наследник Лукулла с тех пор стал мой злейший враг! Вдобавок, он же - министр, один из прочных любимцев государя императора! Вот что было в черновике моем.
      Черновик тот я порвал в мелкие клочки, сочтя недостойными равно тон и смысл моего пояснения, а в следующие за этим секунды, скорехонько написал вместо правды заведомую ложь, о чем совершенно не жалею, ибо вранье, в сравнении с той, черновиком изложенной истории, оказалось достойнее, благороднее правды, которая, увы, по внешнему впечатлению от ее прочтения, была схожа с лживыми наветами еще больше, нежели сама ложь.
      Отчего - увы? И почему правда оказалась постыднее вранья? Все очень просто: обычного благородства в ней не хватало, дабы истине послужить. Стало быть, в клочки, и в огонь!
       Насколько я мог понять впоследствии, мои выдуманные доводы оказали решительное и благоприятное воздействие на переводчика Жобара. Тем не менее, наша с ним обоюдная 'политическая' осмотрительность, в конечном итоге, не помешала господину Жобару быть выслану за пределы Российской империи. Но это случилось несколько позже, без моего участия и совсем за иные вины перед правительством, некогда его приютившим.
       Теперь обо мне: представлю более правдивые причины ответного письма с возражениями и просьбами воздержаться. Скептическое, отрицательное мнение моего августейшего цензора и царственного читателя, я, в иных обстоятельствах, наверное, смог бы выдюжить, что уже и случалось в жизни моей, не раз, и не два... Но выглядеть в глазах общества посмешищем, автором опуса, послужившего причиною бездарного стихотворного перевода, который более сходен с грубою раешною пародией, нежели с оригиналом - о, нет, увольте меня от этакого позора! Постыднее было бы разве что прилюдно разругаться вдрызг с профессором латинской, греческой и французской словесности, отхлестать его 'по щщам', а потом дождаться вызова на поединок, вдобавок, согласившись на оный, всем моим читателям на смех! И пристрелить, либо самому стать жертвою.
      Однако же, накопленный опыт победил обильные остатки моей природной горячности: письмо со второй попытки написано, отослано, резоны приняты во внимание - чего еще надобно для приличного завершения глупого события?! А вот что: способность собраться с духом и далее следовать по начертанному для себя пути. Так я и сделал.
      Продолжу рассуждения о переводах с одного языка на другой, о допустимых границах вольности перевода, ибо область сия очень животрепещущая для музы моей...
      Итак, с французского и английского я худо-бедно переводил, Шекспир и Байрон тому свидетели. С латинского не переводил, даже с подстрочника, но якобы подражал... В то же время - самого себя, якобы свой латинский перевод, переложить на французский - в полученном виде - запретил... Но любопытство к музе этой не утратил.
      Однажды, много лет тому назад, я высказался о труде переводчиков, в том смысле, что переводчик, всем своим важным и полезным трудом, является как бы почтовой лошадью просвещения! То есть, перевозит весточки из одного очага культуры, в другой, с иными языками и обычаями. До сих пор очень доволен своею метафорой о почтовых лошадях.
      Метафоры в словесности ничуть не менее важны, чем переводы с языка на язык, даже еще значительнее для писателей и поэтов, но о них как-нибудь позже, сначала с мыслями о переводах разделаюсь.
      Итак, я могу смело, по полному праву, причислять себя к переводчикам. И доказательством тому - мой перевод французского перевода с итальянского сонета Франческо Джанни. Он очень уж волен по форме, этот мой перевод: и образ, и мысли заметно отличаются от дважды перетолмаченного сонета. Француз перевел итальянца, а я француза. Мало того, что перевел вольным смыслом, так еще и порядок рифм изменил недопустимым для сонета образом, сделав это вослед французу Дешану, а количество строк бессовестно убавил с четырнадцати до десяти! И даже самый слог стиха стал в моем переводе шестистопный ямб, вместо канонического для сонета пятистопного... Чем же тогда стих сей - сонет, спросит читатель?! Любой грамотный человек категорически отвергнет сие определение! И будет прав: действительно - что именно в переведенном стихе сохранилось от оригинала?!
       Совершенно справедливые замечания, на которые, не обинуясь, отвечу: Поэзия! Она осталась незыблемой в переведенных строках! Более того, смею утверждать, что стих мой, утратив формальные каноны сонета - полностью мне удался, сам это чувствую - душою, умом и сердцем! И не позволю критикам, наследникам, пуристам от словесности - ни единого знака тронуть в переводном стихе моем!
      Архаизмы 'Дхнул', 'гладной' - нет и нет, сие не попытка всунуть слова в задуманный размер строки, но легчайшая и вполне оправданная стилизация в староцерковную речь, вполне уместную в библейском сюжете. Вот этот стих!
      
      (ПОДРАЖАНИЕ ИТАЛИЯНСКОМУ)
      
      Как с древа сорвался предатель ученик,
      Диявол прилетел, к лицу его приник,
      Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной
      И бросил труп живой в гортань геенны гладной...
      Там бесы, радуясь и плеща, на рога
      Прияли с хохотом всемирного врага
      И шумно понесли к проклятому владыке,
      И сатана, привстав, с веселием на лике
      Лобзанием своим насквозь прожёг уста,
      В предательскую ночь лобзавшие Христа.
      
      У меня так: чем увлекусь - тотчас же туда с головой! Касается ли дело поэзии, карточного азарта, новой влюбленности - во всем безогляден был! Если же речь идет о моем главном предназначении, о словесности, о поэзии - то я точно таким же и остался: волокитствую за музою совершенно по-прежнему, лишь иногда отвлекаясь на что-то иное...
       Занялся переводами - мало мне европейских языков, подавайте мне восточные! А к ним и нашу посконную, старославянскую речь! Мимо нее никак не пройти, ибо в ней корень, основа нашей современной русской речи!
       Взялся за историю государства российского - как раз летит мне навстречу потребность в переводе, с русского на русский! Я взялся с охотою!
       Выбрал для перевода 'Великопостную покаянную молитву' святого Ефрема Сирина, написанную на арамейском языке. Ученые святые отцы пояснили мне, что сначала безымянные авторы, нареченные сообща: 'греческий Ефрем', сделали перевод с арамейского на древнегреческий, и только потом, уже на Руси, неизвестные ученые монахи, мои древние соотечественники, бережно, со тщанием и талантом, перетолмачили молитву с греческого на церковный старославянский.
      А я уже, им вослед, сделал стихотворный перевод на современный русский. Вот первоначальный текст, созданный еще до церковного раскола, случившегося в позапрошлом веке:
      Господи и Владыко животу моему́, дух уныния и небрежения празднословия и тщеславия, сребролюбия и любоначальства отжени от мене.
      Дух же целомудрия, смирения, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему.
      Ей, Господи Царю, даждь ми зрети моя согрешения, и еже не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки. Аминь.
      
      И далее мой перевод, отрывок стиха:
      И падшего крепит неведомою силой:
      Владыко дней моих! Дух праздности унылой,
      Любоначалия, змеи сокрытой сей,
      И празднословия не дай душе моей.
      
      Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
      Да брат мой от меня не примет осужденья,
      И дух смирения, терпения, любви
      И целомудрия мне в сердце оживи.
      
      Написал, завершил совсем недавно, несколько месяцев тому назад, завершив, показал знающим людям, тем же отцам святым, монастырским ученым. Не раз, и не два обсуждали мы те или иные строки - и в Петербурге, и в матушке Москве, и даже в провинции довелось, куда я путешествовал, собирая сведения для 'Истории пугачевского бунта', но там - еще до создания самого стиха в готовом виде.
       Ну, что сказать... Ругали, конечно... Не с тем, чтобы рассердить или обидеть меня, переводчика, нет, конечно же. Всюду, во время обсуждений, отцы ученые отнеслись ко мне уважительно, с благожеланием... Но я, стихотворением своим, решительно вторгся в пределы, ранее принадлежащие только их ученой конгрегации: они истово и смиренно служат важному делу - а тут светский человек, пусть и яркая знаменитость на пиитическом небосклоне, смеет вносить собственные перемены в канонические формы!
       Повторю: с уважением отнеслись, даже, вполне... может быть... что некоторые с восхищением... или сие мне так показалось по моему авторскому самолюбию... Но не клеймили гневными словами, нигде и не разу. А, вот, замечания делали!
      В канонической молитве святого Ефрема Сирина десять прошений, а у господина Пушкина девять.
      В канонической молитве упомянуты сребролюбие, небрежение и тщеславие, а господин Пушкин, увы, сие опустил в своем стихе, но зато от себя добавил сравнение греха любоначалия со змею. Действительно грех сей - змея с опаснейшим для общества ядом, и, с точки зрения православия, с подобным сравнением не поспоришь, но в 'молитве' нет никакой змеи!
      Для святого молитвенного канона очень важна последовательность упомянутых прошений, каковую последовательность светский поэт не посчитал нужным соблюсти, и совершенно зря!
      Сам читаю отзывы святых отцов, и сам себе удивляюсь: как это мне удалось лишить услышанные отзывы первоначальной их кротости и добросердечия, заменив их напором и резкостью, чаще свойственными не мужам ученым, но мирянам бесцеремонным и дерзким! Каюсь искренне: это я себя, свою природные запальчивость вложил в собственные воспоминания о пройденных беседах. Вперед мне наука, на пути к смирению, скромности и благонравию!
      Искренне раскаяться только в первый раз тяжело.
      
      
      февраль 36
      
      ГЛАВА ВТОРАЯ
      
      Иной супруг похож на женскую перчатку... статью ли мужескою, поверх женской руки надетою, независимостью своею, от руки отдельною... Вспоминаю, как в Бессарабии, избывая первую ссылку свою, готовился я выйти на дуэль с неким тамошним подкаблучным болваном по имени Бланш... или Балш... из-за его жены... Было мне в ту далекую пору от роду лет двадцать... а, может, и все двадцать два... надобно будет уточнить для истории... Да, но как это сделать, где именно узнать подробность подзабытую? - у моего Никиты, что ли, спрашивать?.. Так он ныне у Павлищевых проживает, в Петербурге блаженствует. Вопрос вопросов... Увы, останется без ответа навсегда. Оно и ладно бы, потому что не важно точное время - ни для матушки-истории, ни для биографии собственной, затей я ее вспоминать да описывать... Куда-то подевались мои дневники... по отдельным листам рассеянные: изрядный кусок - аж с половины декабря прошлого тридцать пятого года, и также всего января нынешнего... Вроде бы, из памяти я еще не вышел, если мерять по возрасту, но отыскать никак не могу!
      Сделаю следующее, раз уже поиски начал: возьмусь вспоминать прошлое, предвидеть будущее и отмечать настоящее. Постепенно, превращаясь одно в другое, что-то, да и восстановится. Но уже без строгого порядку, а как Бог на руку положит. Что вспомнил в августе, к примеру, то августом и обозначил: воспоминание любого дня и года - одно, другое, да третье, в марте ли, в ноябре... Не событие обозначил этою датой, а время воспоминания об оном. То и ладно будет! Потому что, не дается мне наука вести регулярный дневник, хоть ты лопни! Все же и такие обрывки для будущих моих мемуаров - хорошее подспорье, пригодится весьма. А в случае надобности, даты записей по дням я потом когда-нибудь припомню и расставлю. Но это, ежели для чего-то очень уж важного понадобится... Итак, я в Кишиневе, впереди дуэль.
      Сам этот Балш-Бланш был хозяином дома, где я гостил в те злосчастные дни... О, вот и след! Мой тогдашний адрес проживания! Вот она, зацепка! Согласно этой подробности - уточнить год события будет возможно и нетрудно! Если кто-то из современных летописцев на досуге вздумает... Но вполне возможно, что и я сам.
      Всуе упомянув жену нашего полудеревенского Бланша, послужившую причиною нашей ссоры и вызова на дуэль, я вовсе не имел в виду некие волокитства с моей стороны, задевающие супружескую честь вышеупомянутого молдавского пейзанина, да еще в его собственном жилище! Нет, о, нет, и еще раз нет! Причина ссоры тогдашней совсем не столь романтична. Та, с позволения сказать, светская дама, имя, возраст и телесные достоинства которой я так и не удосужился узнать поближе, довольно неучтиво обошлась в разговоре со мною по какому-то ничтожному, давно забытому всеми поводу, связанному с предыдущей дуэлью. И, вдобавок, решила мужа на меня натравить. Я согласился ей в том помочь: влепил пощечину мужу.
      Не люблю отзываться дурно о внешности представительниц прекрасного пола... по крайней мере, публично, то есть, при всех! Разве что на ухо другу, либо ему же письмом - там да, каюсь, грешен... Здесь же выскажусь прямо и определенно: если кто из моих приятелей и друзей, любой степени близости, заподозрил бы вслух о моем волокитстве по отношению к той кишиневской боярышне - я бы такого клеветника и оскорбителя, не обинуясь резонами прежней дружбы, в сей же час вызвал бы к барьеру, стреляться на десяти шагах!.. К счастью, таковых не нашлось.
      Секундантами поначалу предполагалось, что биться мы с Балшем должны по-старинному, сиречь на эспадронах, либо саблях, но только не на пистолетах 'новомодных'. Подозреваю, что там, в провинции, они и по сию пору огнестрельные дуэли считают новомодными. Модное, значит уже одним этим красивое! Однако же, общеизвестно, что у каждой новой, пока еще непривычной для нас, моды - странноватые представления о красоте.
      Словно бы предвидя подобные последствия светских происшествий, по обыкновению чреватых пустыми ссорами и скандалами, а, стало быть, и 'поединками чести', я готовился к дуэлям заранее. Забавлялся с пистолетами в поле, а чаще в тире, и делал весьма неплохие успехи! Вдобавок к этому, чуть ли не с отрочества упражнял свой организм при помощи булавы железной, палки, весом почти в два фунта, совершенно в духе мосье Гризье, моего старого лицейского учителя в фехтовальном искусстве... Да и господина Вальвиля, маэстро шпаги и рапиры, раз уж к слову пришлось, благодарить не устану за преподанные уроки... Почти два фунта - это немало для вытянутой руки!
      Столько весила полноценная боевая шпага в достославные времена, да почти столько же и ныне, ежели честно воевать ею, а не на парадах поддельною игрушкою, либо украшением таскать... Ох и тяжелёхонька палка сия обернулась для юношеских, едва ли не отроческих рук и плеч моих... Да еще приятели потешались надо мною за мои чудачества, как они это называли... Чаще всех Ваня Пущин язвил, почти никогда - Виля Кюхельбекер: тот в собственном мире жил, и разум наружу редко высовывал. Зато сам служил мишенью для всех нас, его товарищей по Лицею.
      Но не сложилось сражаться фехтовальным оружием с этим сельским боровком-переростком - мы всего лишь стрелялись из пистолетов: я в воздух, оба промахнулись. И еще с одним молдаваном-помещиком дуэль намечалась, это уже из-за нашей обоюдной перебранке на его и моем секундантском поприще... Два секунданта не поделили свои обязанности. С этим вообще биться не пришлось - ни фехтовать, ни на пистолетах, ни даже на кулаках, сиречь по-мужицки!.. Просто нас примирили увещеваниями.
      Кстати говоря, считается, что дворяне из англичан до сих пор меж собою руками дерутся! У них это называется: бокс. Однако, вообразить подобное приключение, а лучше увидеть воочию - было бы презабавно! Да и я отнюдь не прочь, при удобном случае, с кем-нибудь померяться кулаками на дуэли. Сие вполне возможно! Ведь, ежели, кто-то меня вызывает, стало быть, за мною выбор оружия... А я изволю выбрать 'на кулаках'!
      У нас в России, для простого народа существует похожая забава: именуется она 'стенка на стенку', но там воюют ватага против равной ей ватаги. Вот, и секунданты наши - при 'четверной дуэли', можно особо сие оговорить - то же самое, пусть сходятся в кулачном бою! До первой крови, либо до полного беспамятства одного или всех побежденных участников: всяк итог, по-своему, куда как хорош!
      Да, это была бы всем проделкам проделка, гремела бы на весь Кишинев! Совершенно в духе шалопая Пушкина Саши, не нынешнего зрелого мужа, а юнца той далекой поры, во время ссылки и даже до нее, где-то там, в Петербурге, или в Царском селе! Однажды, я entre nous поделился идеею кулачной дуэли с Дельвигом, другом моим, ближайшим... Упокой господь его душу малогрешную!.. Как он надо мною смеялся за это! Кого другого бы я, за сей издевательский, надсадистый гогот-хохот, немедля! - раскрытым кулаком, сиречь ладонью, по обеим щекам, с хлестом... с приглашением к барьеру... Но это же Антон Дельвиг - ему от меня все прощалось!
       Вдобавок, он, при помощи полного здравомыслия, всегда присущего ему, впроччем, как и всем беспросветным, но толковым лентяям, обстоятельно пояснил мне, с научной точки зрения, что в кулачной драке очень важны и весомы размеры участников драки! Теленок и медведь - начни они поединок - очень быстро выявят меж собою победителя, с одного удара когтистой лапищи!.. 'А ты, Александр свет Сергеевич, хоть и не больно узок в плечах, и по-добру гибок, и весьма ловок, в отличие от меня, но - росточком мал, да и вся стать твоя телесная более отроку подходит... И руки в ладонях также невелики, росту под стать. А кулак - он очень разный по могуществу своему: один резон, когда он большой, и совсем инаковый, когда он маленький - это тебе не пуля, равняющая сильных и слабых, и даже не шпага, равно протыкающая больших и малых участников... Здесь который тяжелее, тот и с победою в друзьях'.
      Убедил, чертов адвокат: лучше грянуться на сыру землю побежденным мертвым, нежели живым, но всеми осмеянным. Кроме того, битва на кулаках, лишь стоит мне их сомкнуть из ладоней моих, как раз повредит красоте и целости моих же ногтей, да и мизинец в ладонь впивается, хоть с колпачком он, хоть без! Казалось бы, пустяк, но я свои руки с пальцами ценю и холю неустанно!.. Ведь я же ими еще и стихи пишу, перо в чернильницу макаю! К женским пальчикам прикасаюсь... и не только...
      Но приведенные примеры вовсе не значат, что жизнь моя наполнена дуэлями да щегольством пустячным! 'Вельми для иного аз создан Небом и низвергнут в сей грешный вертоград!'
      Вот, живу я, живу на грешной земле, подобно другим людям, и смерти боюсь, и нищеты, и болезней, а паче того - сумасшествия прижизненного. Но еще того пуще - осмеяния!
      Осмеяние... О нем я уже упоминал... Нет, не так: будучи стократно осмеянным великосветскою толпою, не испытываю ни малейшего страха перед наветами да глупостью болванов глумливых - здесь я одет в прочнейшую кольчугу здравого смысла, разума, которую ни пулею, ни копьем, ни светским тщеславием не пробить... Зато насмешка разумная, на справедливом упреке настоянная - вот где смертный ужас моему самолюбию, а, стало быть, и мне самому, пииту, сочинителю русскому, Александру Пушкину. Поясню важным для меня случаем из моей собственной судьбы.
      Свет и молва приписывают мне две эпиграммы на покойного Алексея Андреевича Аракчеева, незыблемого фаворита покойного императора Александра. Одну я признаю за собою, пусть и негласно, пусть и без расписки с подписью:
      'Всей России притеснитель, Губернаторов мучитель...'
      В полное собрание сочинений своих, конечно же, этот опус я не возьму, ибо написан он отнюдь не мастерски, но, всего лишь, отклик 'на злобу дня', а от другой эпиграммы на того же Алексея Андреевича - отопрусь намертво, а буде кто настаивать на обратном - афронт, вплоть до дуэли!
      Вот приписанная мне:
      'В столице он - капрал, в Чугуеве - Нерон:
      Кинжала Зандова везде достоин он.'
      Почему - нет? Но помилуйте, господа и дамы, читатели мои верные! Как возможно взять и окунуться разумною головою в такую чушь, тем более, образованному читателю, поверить, что я способен поставить свою подпись на сию смехотворную поэтическую гадость! 'Кинжала Зандова везде до...' Пусть, в годы появления данной эпиграммы я был еще юн как поэт и недостаточно опытен, оно все так... Однако же, не настолько, чтобы... 'ВА-ВЕ, ДЕ-ДО...' Любая корова промычит изящнее! Повторюсь: лучше обнять сыру землю бездыханным, нежели допустить в своем стихотворении ближайшее соседство - напрочь неуклюжее! - вышеприведенных слогов! Сие даже для пасквиля было бы неумным и неуместным сочетанием, тотчас разоблачающим донага никчему-сочинителя!
      К горестному счастью моему, читатели в большинстве своем резвее обращают внимание на смысл написанного, нежели на изящество и совершенство формы. Иногда подобная слепота и глухота выручает автора от читателя, но чаще, все-таки, задевает творческое самолюбие. Нападки колкие на всесильного временщика со стороны безусого мальчишки им, зевакам-читателям, кажутся куда прельстительнее, нежели искусное соотношение строчек и рифм. Тем более, что они, читатели-ценители, как бы ни к чему крамольному не причастны... Это с одной стороны, а с другой - весело обсуждают, снизу вверх, сверху вниз - пересуды пускают, кто куда, согласно 'лестничному' обустройству Большого света...
      И совсем иное дело вторая эпиграмма - дистих, который я однажды, лет семь тому назад, сочинил, все в сторону того же Аракчеева:
      'Не вор, не лжец и не беспутен -
      Прямой и верный, как шпицрутен!'
      Неплохо. А все же не видать просвещенному обществу дистиха сего, поскольку со временем, набираясь знания жизни и опыта, изрядно смягчился я душою и разумом к личности исторического экспоната, господина Аракчеева, усовестился собственной несправедливости: взял и только что написанное двустишие уничтожил, в тот же миг, на огне свечи. Ф-фук! Был дистих - и нету его! Нет! Никто никогда не видел и не увидит!
       Более того, нынче, по прошествии долгих лет, искренне сожалею, что так и не собрался с духом, дабы навестить его в родовом имении Грузино, где он избывал последние годы своей жизни. А, ведь, славно и пользою было бы послушать старика, терпеливо, участливо, со вниманием и благодарностью воспринять все, что он пожелает высказать: о себе, обо мне - пусть и нелицеприятно, а главное - о прожитом времени... При удаче - так и под запись карандашную, если бы Аракчеев сие мне позволил... Увы мне! Промешкал, теперь не исправишь, опоздал навеки. Ах, если бы я - его, Аракчеева, с честной исторической диспозиции... Но, нет! Осмеять успел, исправить - не успел. И никогда уже не успею. Уходят люди... И Дельвиг ушел...
      Дельвиг... Ах, друг мой первый, по-настоящему единственный, Антон Антонович!.. Барон из немцев, а языка немецкого не знал вовсе! Лентяй, каких мать Земля до него не рожала, по успеваемости лицейской - еще ниже меня! А был талантлив не менее моего!.. Был...
      Аракчеев - тот, все же, глубоким стариком помер, шестьдесят пять долгих прожитых лет за плечами, Тосе Дельвигу меньше, чем вполовину отмерялось...
      Помню почти наизусть нашу последнюю встречу.
      Возникла у нас, с князем Петром Андреевичем Вяземским, потребность совершить поездку из Петербурга в Москву. Случилось это 'на Пантелеймона' или накануне, в августе, в первой его половине, теплой, по без дождей. И не так, чтобы совсем уж по делу неотложному, и не то, чтобы от безделья... Понадобилось обоим, по разным причинам, но в одну и ту же пору, в одни и те же веси.
      Дельвиг вызвался проводить меня до Царского Села, если, конечно, я не против от этого. Я, разумеется, с превеликой радостью согласился на попутчика, по счастливому совпадению - моего лучшего друга! Еще бы я был против! Пустились, по моему настоянию, пешком.
      И вот, если я правильно запомнил дату, а именно 10-го августа, поутру, мы вышли из города, с тем расчетом, чтобы Вяземский по той же дороге нас догнал: уговорились с ним заранее, во всех возможных мелочах, так, чтобы не разминуться, друг друга не растерять.
      Тося Дельвиг, от великой лени своей, спит обычно до полудня и долее, но на этот раз был готов к путешествию почти в один миг со мною: постучался в дверь, как и уговаривались, в осьмом часу утра, а я уже был готов полностью. Все мои пожитки дорожные и иные, на телегу загружены и, по обычаю, Никите поручены, он человек хоть и пьющий порою, но проверенный.
      Идем, размаиваемся после сонного спокойствия ночного, - каждый на свой лад: у меня-то с телесной бодростью все в полном порядке, ибо я от самого отрочества заядлый пешеход, а Дельвиг наш всё бурчит и жалуется: он, дескать, устал, у него голова болит, очки запотели, спина болит, ноги болят... Ну, сие недомогание господина Дельвига мы еще с лицейских пор лечить умеем: Средняя Рогатка навстречу, трактир - мы туда! Расположились так, чтобы из окна дорога была видна.
      Подкрепись же, милый Дельвиг, ах, ты наш бедняжка толстощекий, волокита желудочный!..
      Антон Антонович немедля духом воспрял: нож в одной руке, да вилка в другой - берегись, еда! Истинный гренадер кухонной битвы!..
      Что толку ожиданием скучать?! - и я заодно с ним позавтракал, дабы Тосе не скучно было в гордом одиночестве 'фриштыкать'.
      Насытились вволю, но в меру. И вот, ведь, чудо, просто диво дивное: сразу же и голова, и спина у друга моего совершенно поправились, идет, пыль сапогами попирает, от меня уже не отстает, сытою душою к горней радости воспрянув! И, по своему обыкновению, с воодушевлением распространяется о собственных литературных планах, еще более грандиозных, нежели мои. У Дельвига нашего особенность такова: он может годами напролет ворочать 'на словах', в досужей болтовне, сюжеты и замыслы, пересказывать их по многу раз всем желающим и не желающим, прежде чем они, помыслы его, созреют до чернил и бумаги. Но, вот что меня всегда изумляло в музе Дельвига: я бы повертел, повертел сюжет на языке, соскучился бы, да и выбросил прочь измятый и вытертый образ или замысел, иными свежими заменив, а он - нет: кладет под спуд! Однажды к нему приходит миг трудового вдохновения - вдруг замысел превращается в готовое произведение: стих, рассказ, романс... И каждый раз одна и та же стать у Дельвига: наконец-то рожденное, на бумаге написанное, выходит во сто крат лучше, нежели им когда-то рассказанное!
      Так и в тот день было: идет, улыбается во все щеки, тростью перед собою машет - и предвкушает вслух еще не сотворенное... А я, по своему обыкновению, слушаю, смеюсь и осмеиваю, а он, по своему обыкновению, только головою на меня досадливо тряхнет, насмешки мимо ушей пропустив, и дальше свое продолжает... Болтаем, друг друга перебиваем, да случайных прохожих, крестьян с мещанами, пугаем - голоса у обоих громкие, руки - что ветряные мельницы... Думают, небось, что не в себе господа, или в стельку пьяные с утра пораньше!.. Но в то раннее утро встречных и попутчиков, пеших и конных, почти не нам не попадалось на проезжей дороге. Редкий будочник высунет голову на шум, шевельнет усами, и опять в норку спрячется: ничего такого злодейного, молодые господа с гулянки возвращаются.
      А потом, вдруг, сбились мы в иную сторону: ближе к высокой философии... о бессмертии заговорили.
      Дескать, каково бы оно было - в бессмертии на белом свете жить-поживать?! И если бессмертие - для людей, или также для животных с растениями?
      - Только для людей! - Тут мы с Дельвигом даже и поспорить не успели, рука об руку в единое мнение пришли: ежели дать животным - коровам с овцами, прочим живым существам - бессмертие, а еще растениям - редьке с капустой - так чем тогда закусывать будем, что на обед вкушать - камни, что ли, грызть да глотать, вперемешку с песком и глиною?
      Решили дружно: только людям!
      - А всех подряд, или же только достойных бессмертием одаривать?..
       И тут спор недолгим вышел: только достойным сие обеспечение в награду! Какой-нибудь, там, Нерон, Иуда или Ванька-Каин - зачем им Жизнь Вечная?! Разве что в Аду? Так ведь они уже и там, на века беспросветные, даже вечностью неизбывные... Только, ведь, это никакая не жизнь.
      - Давай дальше рассуждать!
      - Охотно! А ежели только достойным - таковых кто будет выбирать-награждать? И по каким обозначенным достоинствам?..
      Здесь, в этом пункте спора, мы с Дельвигом так и не сошлись согласием в единую щепоть: то я его слова повергаю насмешливыми замечаниями да уточнениями, то он меня, то оба вместе, хотя и вразнобой, друг дружку в прах изничтожаем!.. И хохочем оба, словно бы недавнюю оперетку театральную судим, а не вопросы Жизни и Смерти человеческой!
      В чем я всегда опережаю Дельвига... опережал... эх... Дельвиг... Дельвиг... - так это в горячности слов и страстей, потому и вышло, что он первый предложил перемирие во взглядах. Дескать, пусть все люди, весь мир - крещеный и нехристи - как они себе хотят-выбирают, а мы с Дельвигом беспрекословно достойны личного бессмертия! И он бессмертен... ну, уж, ладно, заодно с ним, чтобы, и я, аз многогрешный Егоза-Пушкин!..
      - А как же наши родные!? - это я воскликнул, еще не успев остыть от горячки наших с ним препирательств.
      - А об этом после успеем подумать! Сначала с нами определимся, с тобою и со мною, здесь тоже все отнюдь не так просто!..
       Дельвиг в том разговоре аж вспотел, мне возражаючи, то и дело очки платком протирает. Я также преизрядно разгорячился, да бдительности при этом не утратил: сам-то вижу, по опыту долгого с ним знакомства, что хитрый господин Дельвиг передышку берет, и уже очередную каверзу в мою сторону приготовил! Но я от этого совсем даже не против, я тому безмерно рад, потому что, сколько себя помню в нашей с ним дружбе, что в Лицее, что после... Так вот, я потому радуюсь подобным интригам Тосиным, что всегда чувствовал и понимал: его мысли не пустяки, не сор словесный - они словно хлещущие банные веники в парной! Каждый раз пришпоривают мой разум, вдохновляют меня на мои собственные свершения, поэтические и иные, пусть даже совершенно далекие от его идей! Дельвиг пыхтит да фыркает, Дельвиг своё речет - а я своим огнем зажигаюсь от его фантазий, свои помыслы в себе рождаю, глубокие ли, мелкие, но иной раз и ничуть не худшие!
       Вот и тогда... Остановились мы посреди дороги - проезд и обочина совершенно пусты: ни прохожих, ни телег, ни экипажей, ни даже избушек на курьих ножках... Отошел Дельвиг к обочине, справил малую нужду...
      - Доволен ли? - спрашиваю.
      - А ты думал! Еще как доволен, радостью телесною! И тебе советую.
       Я, конечно, послушался его совета, а сам думу думаю... И надумал.
      - А, вот, скажи мне, Тося, пресветлый господин Дельвиг!.. Представь, что я, ныне стоящий пред тобою и поправляющий на чреслах своих новомодные панталоны со штрипками, вовсе не пиит Сверчок, а некто всемогущий, по прихоти своей способный одарить кого угодно и как угодно!
      - Они уже в позапозапрошлом лете не были новомодные. Как ты сказал? Вместо тебя стоящий предо мною? Нет, уволь, близко такого не представляю!
      - А все же попытайся! И я говорю тебе: 'Слушай же, Дельвиг! Ты хотел обрести бессмертие, ты, слабосильный мотылек, живущий кратко на земле? Ты его получишь! Немедленно, сейчас же и навсегда, навеки! Но с одним обязательным условием!..
       Вижу, вдруг - заинтересовался мой Дельвиг прещедрым (и понимая, что совершенно пустым) предложением, даже рот приоткрыл - то ли в удивлении, то ли в насмешке будущей...
      - И какое же это условие, о, Егоза Всемогущий?
      - А вот какое! Жить тебе предстоит - долго ли, коротко ли - ровно столько, сколько ты пожелаешь, то есть, покуда сам не расхочешь! Хоть месяц живи!
      - Сколько-сколько?!
      - Или сто лет, или десять тысяч веков, на твое усмотрение. Только, вот, при этом, при всей предстоящей жизни твоей, тебе не дано будет испытывать радость! Согласен?
      - Нет, погоди, Александр! Что значит - радость, при чем тут радость?
      - А при том! Скажем, встретились сегодня поутру два друга - мы с тобою. Обрадовались. Так или нет?
      - Допустим. Хорошо, не спорю, пусть так: встретились, обрадовались. И что?
      - И пошли, себе, по утренней дороге, с разговорами, с шутками, то пополняя, то опорожняя от скопившейся влаги организмы наши, естество свое. Трактир навестили придорожный. И все происходящее нам тако же в радость, словесную и телесную! Согласен?
      - Разумеется, что дальше? Дальше-то что?!
      - А ты не понукай, торопыга, и внимай без торопливости высшему, в сравнении с тобою, существу! Отныне я, Всемогущий... пусть Егоза... лишаю тебя, твое бессмертное тело и душу РАДОСТИ! Это значит, что тебе - от сего дня и на веки вечные - нет возможности улыбаться утру, солнышку, яичнице, буженине с лучком... Вот мое условие для твоего бессмертия!
      - А чего ей толку радоваться, когда она жирновата оказалась?!
      - Но ты ее уминал за обе щеки, да втрое проворнее против моего! Не перебивай же! Отныне все тебе доступно, все тебе подвластно: люди, звери, погода с природою... ветер, солнце, еда и питье всех видов... женщины, книги... Но радости, удовольствия, приятности самой - ты от всего этого получать больше не будешь!
      - А меньше?
      - И меньше не будешь! Тося, мы сейчас не в лицее, ты напрасно выводишь меня из философского настроя, не поддамся я тебе на твои щипки да уколы! Лучше подумай о сказанном! Ты махнул пальчиком - и твоя давняя романтическая любовь загорелась, вдруг, и сама к тебе в объятия кинулась!
      - Ну, так и хорошо бы! Даже расчудесно!
      - Да, но радости от волшебства сего тебе не дано будет испытать, ни сейчас, ни дальше по жизни. Понимаешь? Мы нынче отказались от утреннего графинчика, в пользу будущего обеденного, ибо не пьяницы, но возникла разница: я, с предвкушающей улыбкой, если, вдруг, захочу улыбнуться, приму рюмку предобеденную, если мне вздумается ее принять... - а тебе-то зачем? Радости от нее все одно уже не случится, противная горечь одна? Мне в подражание? То же и с объятиями любимой! Обнимает, а тебе равнодушно. Вот, еще смотри...
      - Погоди, Саша!.. Кажется, я начинаю понимать... Погоди, помолчи, дай же и мне без слов подумать...
       Остановился наш Дельвиг посреди дороги, ноги в пыльных сапогах расставя широко, подобно циркулю землемерному... - и думает. А я терпеливым сфинксом наблюдаю и молчу, но мне любопытно: что он надумает, и какая новая каверза вослед прежней зашевелится, его ли, моя ли?..
      - Пушкин, а, Пушкин! Вот, что ты как обезьяна скачешь тут и крутишься предо мною!.. Только с важных мыслей сбиваешь!.. Причем, ведь, нарочно мешаешь!..
       А мне и не жалко: пусть бы думал вволю, совершенно я не собирался помехи чинить разуму его... Но, увы, в тот далекий день, во время нашей последней встречи с Антоном свет Антоновичем, самым близким, самым закадычным другом моим, более не довелось мне вкусить плоды от помыслов его по нашему предмету разговора - вдруг слышим: задребезжал, загромыхал по дороге, позади нас, рыдван... Ямской рыдван, в две клячи запряженный, почему-то не в три, а в рыдване том, как я и ожидал заранее, сам-один, извозчика не считая, его светлость князь Вяземский восседает, зубами на ухабах постукивает... Евсеем звали нашего ямщика, а куда подевалась его третья лошадь, мы так и не удосужились спросить, ни Евсея, ни Петра Андреевича, тем более, что князь явно был смущен перед нами нищею скромностию своего экипажа... Решил сэкономить, небось. От Царского-то Села мы поудобнее экипаж выберем, да еще пополам платить... Но вполне возможно, что скаредность Петра Андреевича ни при чем, а всего лишь дорожные обстоятельства так сложились, о которых мы забыли, с Дельвигом наперегонки ленясь, выспросить.
       Далее мы ехали втроем, до самого Царского села, но мечты вслух - о предстоящем бессмертии - у нас с Дельвигом на том и завершились. Нет, я попытался, было, князя Вяземского в наш спор втянуть, но тот отныне жил-существовал... как бы уже поодаль от нас и от мальчишеских глупостей, наших с Дельвигом... совсем иными заботами и мечтами обремененный... Семьянин. И годами оброс - он ведь лет на шесть старше нас с Дельвигом...
      Государь император простил ему прежние вольнодумства и шалости, назначил чиновником особых поручений при каком-то министерстве... Сие показалось Петру Андреевичу поважнее бессмертия: закончилась, наконец, его длинная московская ссылка! Ненадолго вернется в Москву - и уже навсегда обратно, обустраивать жизнь дальнейшую, столичную! Так что, на радости великой, князь мог себе позволить и небрежность в выборе извозном.
       Зато оба тут же, в два голоса, потешаться надо мною взялись: почему-то припомнили мне феску с ермолкой!.. Думали тем самым ущемить мое самолюбие! Да не на того наскочили! - я хохотал над собою прежним, вместе с ними, еще и погромче обоих насмешников.
      Чего уж тут отрицать: одно время, будучи еще моложе себя тогдашнего, и, тем паче, нынешнего, я нахлобучивал попеременно то и другое: когда ермолку ярко-красную, а иной раз греческую феску с кисточкой... И в гостях, и даже в театре нашивал... И еще парик на бритую голову сажал, черный, кудрявый парик - это уже я им сам напомнил, чтобы смеялось всем нам веселее! Зачем носил я сей машкерад? А, вот, как раз здесь мы в мнениях не сошлись: я-то преотлично знаю себя, я, сими головными уборами, находясь в свете, просто прикрывал и прятал от досужих взглядов остриженную после болезни голову мою, дабы выглядеть пристойно и прилично, а они, эти двое, злодейски меня обличали досужими наветами и клеветами: дескать, я совершенно по-мальчишески восставал тем самым противу всех светских приличий, подчеркивал свою оригинальность! Да, да, да! Только такой беззастенчивый шалопай, вроде Сверчка Пушкина, может посреди театра приподнять с головы парик, на манер шляпы, и раскланяться лысою головою со знакомыми дамами! Все вокруг смеются - и он тоже, посреди них и вперед всех, заливается-хохочет! Он - это я, коллежский секретарь, даже еще не титулярный советник, сочинитель и волокита, якобы возмутитель светского спокойствия господин Пушкин. Ну, да, ну, рассмеялся разок... или два, подумаешь... А что же мне - плакать над собою, временно безволосому?!
       Но, по моему разумению, гораздо большую степень оригинальности проявил я по совсем мелкому поводу, сидя между ними в неуклюжем коробе рыдвана: и Дельвиг, и Вяземский - очкарики оба, сиречь они обыденность в моем окружении, поскольку их больше на количество! Я же - в сравнении с ними - безоружными глазами пользуюсь, то есть, получился завзятый оригинал, и весьма этим предоволен!.. Сказал им даже, разумеется, в шутку, что ныне могу желание загадывать, сидючи между двумя очкастыми пузанами... Так, в пустяках, и прошло наше оставшееся до полудня время. Вот, мы уже в Царском селе, вот, Вяземский хлопочет для нас с ним насчет экипажа, сундук свой дорожный бдительно перетряхивает, а мы с Дельвигом прощаемся, другу друга по спинам да по плечам нахлопаться не можем... Словно бы чувствовали... Эх... А еще - менее, чем через две недели от того дня известие горькое пришло: дядя мой, Василий Львович, ушел, вечной жизни в земных пределах для себя так и не дождавшись...
       В тот день и гораздо позже, в разные годы, рассуждения о предлагаемом бессмертии мне пришлось продолжить наедине с собою, по очереди принимая в споре то одну сторону, то другую... Которые стороны - обе равноправно мои! Иной скажет, что при таких условиях легче легкого победить, поскольку все стороны, оба поединщика, Сверчок и Обезьяна, тебе, Александр Сергеевич, воле твоей подвластны... Ан, ничего подобного! Как раз - если надобно себя самого победить - нет противника хитрее и коварнее!..
      - Ладно, - думаю я в одну сторону, за Сверчка, - мне и нужды нет, что я не получил удовольствия, радости, от чарки с вином и заливного поросенка, но зато я жив и сыт, и могу дальше заниматься своими делами! Слышишь меня, Обезьяна? Спокойно, раздумчиво жить и размышлять, никуда не спеша отныне, ибо вечен...
      - Ах, делами?! - Какими же такими делами?! - позвольте Вас спросить, господин Сверчок?
      - Сочинительством, хотя бы. А между делами, для отдохновения, к Смирдину в книжный магазин сходить, там мне редкую книгу на днях обещали привезти.
      - Вот как? Пусть привезут, купишь по сходной цене - оно хорошо будет?
      - Да, представь себе, милейший Обезьяна! И еще как хорошо! Славно будет!
      - Ага! Стало быть, хорошо! - Вот ты и обрадовался, милый Сверчок, нарушение договора прямо на моих глазах свершилось! А ведь радости ты лишен по условиям нашего спора!
      - Погоди, погоди кривляться...Ишь, распрыгался!..
      - Да не собираюсь я пред тобою годить! Ты поел без радости, встал из-за стола без радости, выкупил книгу без радости, погрузился чтением в книгу без радости, написал стихотворение без радости...
      - Да, но зато...
      - Нет уж, теперь ты годи, лучше не стрекочи, а смиренно послушай умного человека! Возьмем в руки самый близкий пример, дабы не спеша рассмотреть его не в театральный лорнет, а вблизи, без предубеждений и страсти мимолетной! Ты сидишь, у себя на Мойке, ну, как сейчас, в своем кабинете, набело переписываешь в очередной раз многострадальную 'Полтаву', черкаешь-перечеркиваешь сей 'беловик', в четыре этажа лежит зачеркнутое поверх зачеркнутого, и уже вот-вот окончательная точка поставлена будет - сам теперь понимаешь, что получилось хорошо, по лучшему разряду, так, что выше некуда, но радости от содеянного всё нет как нет! Тут же ворвалась в кабинет Машка-разбойница, от нянюшек увернувшись, прыгнула к тебе обниматься - объятия дочерние есть, а восторга родительского нетути! Нет радости и счастья, господин мой Пушкин, как для меня, Обезьяны, так и для тебя, Сверчка! Ни в чем ее нет, ни сейчас, ни позавчера, ни через тысячу лет! Подходит ли тебе судьба такая, на личном бессмертии замешанная?
      - Экий ты негодяй, второе мое Я! В самые больные места метишь! Постой же, я придумаю разумный и достойный ответ!.. Да такой, что...
      - Не придумаешь, поскольку и я не придумал. Но это еще не вся наша с тобою беда, а лишь малая толика ее! Помимо радости, ведь, еще и горе с печалью обитают в жизни человеческой! Согласен? Тогда поразмысли сам, стоя на развилке выбора судьбы: если радости в бессмертном существовании нашем нет и не будет, по условиям договора... А горести - будут? - Их ведь никто не отменял?.. Поэтому, сам же и выбери, будучи Всемогущим, дарую тебе такую свободу воли, за себя и за меня:
      - Ты, Сверчок! - способен ли будешь, захочешь ли горевать над невзгодами, своими и чужими, в череде пробегающих мимо тебя столетий?! - или на сие уже не способен?! Невзгодами близких тебе людей, гореваниями посторонних - станешь ли, продолжишь ли сердце свое трогать? Ну, выбирай же! Что головою трясешь-мотаешь, за поседевшие кудри несчастную и глупую теребишь?!
      - И ничего не глупую!..
       О, да... Примолк я и усердно задумался. Уел меня вчистую проклятый Обезьяна - половинка моя ненаглядная!.. Горевать без размера и предела, без исхода, целую вечность - нехорошо, неуютно, с каждым столетием накапливая причины да поводы к слезам, к унынию и вздохам... Но, если не горевать вовсе, никогда, ни по каким причинам, то... человек ли я буду отныне? Позволю себе в том усомниться.
      И действительно: стоит лишь зайти в картинную галерею, в трактир, в книжный магазин, взять в руки статуэтку, ноты, книгу, вилку... - Все созданное человеком и для человека взыскует страстей, говорит (да что там говорит - вопит!) о душевных и телесных бурях и страстях, о горестях и о радостях!
      Ладно, и это допустим: радость и горе у нас напрочь исключены, в отличие от иных чувств, которые... Например, любовь. Сердцу человеческому она всякая дорога, счастливая и горькая... Не так ли?
      - Нет, на три версты и дальше не так, господин Сверчок! Даже безнадежно и безответно влюбленный продолжает надеяться и верить, что любит 'в кредит'! И эта надежда - не больше, но и не меньше, нежели мучительная радость! А радость предложенным бессмертием не предусмотрена по уговору сторон!
      Но ежели горевать, пусть без радости - не на всякий чих, а только по самым важным случаям?.. Увы, и здесь не выход, сам вижу сие, потому что за бесконечные годы жизни моей накопится бесконечное количество самых что ни на есть важных гореваний... И это при том, что нам с Обезьяной не дано радоваться - ни большим, ни малым радостям...
      Стало быть, всего только и останется человеку от жизни самой, что внимать равнодушно прожитым эпохам, подобно горам и облакам: без слез, без печали, без восторгов... Без всего человеческого в тебе!
      - И в тебе!
      - И во мне, и в нас с ним. Этак, и с голоду помереть недолго, ибо зачем отныне ждать мне завтрака, обеда, 'файфоклока' и ужина?.. Удовлетворения от сытости все одно не дождаться, нет ее, ибо не предусмотрено... моим, вернее, нашим с Обезьяною, беспощадным и безысходным выбором?! Горевать с голоду тоже не получится...
       Борьба с самим собою даже меня способна утомить. Меня, который чуть ли не каждое утро, в кровати, спозаранку, бьется без пощады с музою, ленью и остальными противниками - а нас их тут, над листком бумаги, много собирается в единый змеиный клубок, возле чернильницы, с пером наперевес: Сверчок, Француз, Афеист, Обезьяна, Белкин старик, Егоза, еще кто-то... и я, Пушкин Александр Сергеевич!.. И все они-мы поочередно составляем коалицию против каждого из нас... То-то скорбно, то-то весело!
      Нет же, к чертям такое бессмертие, коли оно к радости и горю неспособно! Dixi!
       Однако, что же это я? Кем себя возомнил посреди бесконечности: это я отвергаю, это принимаю!.. А если бы согласились мы все скопом на такое бессмертие? - Обрели бы?
      - Нет, - отвечаю в пустоту, воссоединившись в единую сущность, составленную из этой галдящей орды спорщиков да насмешников, - нет ни малейшего толку от того, согласен я с чем-то, или воспротивиться вздумал. Океану безразлично, о чем думают горбики волн, колеблющие бескрайнюю поверхность его океанского величества: волна была - и исчезла, ничем не отличимая среди бесчисленного семейства столь же мимолетных водяных всхолмлений, больших и малых... Бескрайней стихии нет нужды заботиться обо всей этой мелочи, принимать во внимание нужды их и желания их... Приворожить бы радость...
       Разумом понимаю никчемность моих борений противу себя самого, который мечется между выбором 'да' либо 'нет', однако же повторю: бесповоротно отказываюсь от бессмертия, в котором отсутствует радость!
      Да и сама тетушка смерть совсем не так проста, как это нам видится на первый взгляд. Опять выставлю на линию битвы себя, мне так проще, удобнее. До сих пор не разберусь - афеист я, как в годы молодые, задиристые... или уже не очень афеист? Но, иногда, в некоторых размышлениях, даже это бывает совсем не важно, как, например сейчас и здесь, исследую материю смерти.
       Мы с Дельвигом уже прояснили ранее одну важную истину: смерти боятся все: и афеисты, и богомольцы, и грешники... Причем, если как следует зацепить любого человека вопросом: чего именно боится он в смертной сущности - мук ли предсмертных, ада ли, чистилища, гнева божия - всяк своего страшится, но у всех еще наличествует и один общий ужас: перед небытием! Как это так: жил, любил, песни пел, смеялся, детей растил - и вдруг тебя нет! Как это так - нет?! Нигде и никогда уже не будет?! Только бы не это! Здесь и адовые муки покажутся спасением: мало ли, что вечные! - а вдруг... когда-нибудь... сжалится, помилосердствует Высшая Сила, от мук избавит, а жизнь вечную сохранит...
      Но даже и в первозданном страхе перед небытием, у рода человеческого еще одна тайна присутствует, неизъяснимая и необъяснимая! Человек испытывает ужас только перед одною половиною небытия, или, иначе говоря, перед одною половиною вечного небытия: той, которая его ожидает и еще не пришла. А предыдущее Ничто, которое существовало и продолжалось... Всегда(!) - перед появлением на белом свете нашего человечка, сие Ничто - ничуть его не пугает. То есть, совершенно не страшит - ни праведника, ни грешника, ни разбойника с большой дороги, ни пьяницу, ни вельможу... 'Не было меня, ну, и не было!.. Подумаешь, не было!.. И ничуточки не страшно от этого! А, вот, если дальше, после меня, после смерти моей... Ох, боязно...' Вот, спросить бы у Дельвига, как оно там, по другую сторону вечного небытия? Думаешь ли? Чувствуешь ли? Помнишь ли? Но, увы... Дельвиг мне друг: если бы он мог - ответил бы, как на духу, но он молчит.
       А вот еще одна забава, она гораздо повеселее предыдущей, и совсем не страшит, когда я предаюсь ей, даже напротив: развлекает мой досужий разум, то и дело готовый охладеть к прелестям окружающего бытия. Имя забаве той - сомнения. Казалось бы, нет ничего тягостнее: сомневаться в чем-либо и в ком-либо, особливо, когда речь идет о репутации жен и друзей, о том, насколько хороши те или иные строки, однажды тобою написанные и уже изданные, отныне всем ветрам открытые, отныне выставленные на чужой восторг, либо на позор и осмеяние... Но - нет! В юности - да, почти не ведал сомнений, исповедуя, отрицая или разделяя ту или иную истину, ранее где-то прочитанную, от кого-то услышанную... Назначенные истины в сомнениях не нуждаются...
      Однако, ныне, войдя в зрелый возраст, я не то, чтобы стал мудрее, а все ж научился сомневаться, распробовал, наконец, и благость, и пользу сомнений, сомневаясь, при этом, даже в себе самом. Потому что, доверять даже самому себе, не зная сомнений?.. Опасный признак дурака.
      По вышеупомянутой причине, накрепко засел один случай в судьбе моей, память о том, как позапрошлою весною посетил я Английский клоб.
      Дело было в воскресенье, в канун Фомина дня. Женка моя ненаглядная с детьми в Москве, я всеми брошен, одинок и неприкаян, и вздумалось мне пойти по городу побродить, для здоровья и удовольствия - с детства люблю бесцельные пешеходные шатания. Шел я от Пантелеймоновской улицы, пересек одноименный мост через Фонтанку, очутился, уж не припомню каким образом, близ Итальянской улицы - на дальние шумы да крики своим любопытством нацелился. Увы мне: придя на место, в очень скором времени убедился, что не туда прогулка меня за удовольствиями привела! В доме Нарышкиных устроен дворянский бал! Вокруг народу, конного и пешего - и приглашенных, и зевак - столько, что уже, кажется, на улице дышать вот-вот нечем будет... Меня не приглашали в тот день, я среди зевак. По слухам, обещают иллюминацию, когда стемнеет, однако, до сумерек еще далече, но душевных и физических сил моих, чтобы смиренно дожидаться увеселения - уже нет, как нет!
      Почему хороша для меня пешеходная стать - легко пробраться сквозь любую народную сутолоку, чем я и воспользовался. Вышел на Невский, да и побрел, куда глаза глядят, а именно в сторону Адмиралтейства, а сам думу свою думаю, наверное, пустячную, как и обычно... От рассеянных мыслей очнулся - ан, я уже на Мойке, вдоль по набережной шествую, со знакомыми раскланиваюсь! Долго ли, коротко, добрел до Английского клоба... Дай, думаю, зайду!.. В Московском Английском клобе я редко бываю, но и в столичном ненамного чаще. А сам по-прежнему неясен для себя чувствами!.. И не то, чтобы встревожен, и не сказать, чтобы во власти вдохновения... Водки, вина пить не хочу, в карты играть тоже настроения нет... Языки почесать - можно бы, но это смотря с кем. Волокитство... его я оставил в далеком прошлом, ибо женатый человек отныне, глава семейства. Да и какое может быть волокитство в Английском клобе! Вроде бы... по сплетням да слухам... случается некое волокитство и там... но я от подобных мерзостей, в духе нашего лицеиста Костеньки Гурьева, всегда был далек...
      Так или иначе, провел я положенное время в Английском клобе, вернулся к себе домой, на Пантелеймоновскую, хватился за кошелек, чтобы с извозчиком рассчитаться - нет кошелька! Дом рядом, извозчик подождал, мелочи для уплаты в столе нашлось, но кошелька-то нет!
      Было в нем триста пятьдесят рублей, ассигнациями, серебром, и даже пара червонцев золотом завалялись - были, да сплыли, вместе с кошельком. А еще, денежному урону вдобавок, кошелек сей женушкой моей собственноручно был связан, в подарок!
      Решил вспоминать: к водкам, и даже к винам всех видов крепости и шипучести я почти не прикасался, бордо всего лишь пригубил, не более, чем на четверть бокала... к зеленому сукну не подходил... в посторонней толпе не терся... почти... Разве что по дороге к клобу, среди уличных толп... Нет, не выходит! - В клобе я за кошелек держался, помню, развязывал его, монету доставал...
      И какая меня взяла досада в тот вечер! Дожились, называется: в Английском клобе, среди джентльменов(!) карманные воришки завелись! Вот уж прибыток нашей простоте нравов, такое даже и Москве не снилось!.. Я за перо, Наталье письмо написал, ибо мною для нее так обещано было, а потом прыг на диван, ноги скрестил, руки за голову, лоб наморщил - и ну вспоминать: кто из завсегдатаев, по всем обстоятельствам злосчастного вечера, может подходить на роль карманного разбойника?! Одного за другим перебираю, потом отвергаю, потом вдругорядь усомнюсь...
      Самое ужасное, по тем переборам, заключалось в следующем: с полдюжины человек, моих знакомых, дальних и не очень дальних, преотлично подошли под возможного крадуна! Сие мучительно, а впоследствии было и до безумия стыдно! Почему стыдно? Потому что! Потому, что единственный человек, в ком я позабыл усомниться - это был я сам! И совершенно зря! Едва успел я письмо жене сургучом запечатать, как из клоба посланец явился, кошелек с деньгами принес! А все деньги-то в нем целехоньки!
      От нежданной радости такой, наделил я посланца двумя золотыми, и едва не забыл спросить - где кошелек то оказался, где его нашли?!
      Но посланец клобный только плечами пожимает, да губы в затруднении оттопыривает - ему дескать, не докладывали и не поясняли: велели отвезти, он отвез.
      Он ушел, и я тут же, памятью дальней... вроде бы припомнил... мягкий стук по полу чулана приватного... от чего-то упавшего.
      Так вот, стыдно мне тогда стало до самых печенок! Я сидел, развалясь, на диване, нога на ногу, а сам взвешивал на весах опыта и якобы рассудка - кто из этой полудюжины моих знакомцев, дальних и не очень, есть карманный воришка?! Ни в чем не повинные люди! А я на них думал, и, что самое мерзкое, почти каждого из них, в моем воображении, уверенно склонял под виновника! Все приметы налицо - и у одного, и у другого, и у третьего... А кошелек - вон он лежит!.. Надо спрятать, от слуг подальше!..
      С той поры, втуне пережив ошибочный конфуз, не ленюсь сомневаться в людях, а вперед всех - самого себя для сомнений ставлю: оно для возможной истины важнее и повадливее будет!
      Однако, ошибка ошибке рознь! Есть и такие просчеты, которые писателю, особенно пииту, могут быть важнее награды, ибо просчеты, ошибки сии позволяют ему, любимцу Аполлона, будучи самостоятельно обнаруженными и разоблаченными, неустанно подталкивать свой гений по склону Парнаса, все дальше и выше!
      Ранняя весна, поздний вечер, третья неделя Великого поста. Мы с женкой у камина время после ужина коротаем. Наталья моя была в ту пору Машкою брюхата, на изрядном сроке, так что не до балов нам с нею. И от гостей вечер почему-то свободен. Однако и в этом немалая прелесть: нам вдвоем, почти втроем, хорошо, тепло и покойно.
      Наталья рассказывает про какую-то свою подругу, о ее искреннем восхищении моим стихотворением 'Мороз и солнце'. А я уже привык к повсеместным похвалам за него, да оно мне и самому нравится... Нравилось.
      И тут женка возьми да спроси:
      - А почему у лежанки?
      - Какой лежанки, ты о чем?
      - Строчка в стихах такая: 'Приятно думать у лежанки, Но знаешь...'
      - А... это... Так ведь...
      И тут я - ох! - и запнулся посреди объяснительных слов! А действительно: почему у лежанки?! Так-с... На лежанке - прозаизм, не годится для романтического стиха, под лежанкой - оно смешнее будет, но очень уж глупо. Рядом с лежанкой, возле лежанки - тоже криво по слогам и смыслу получается. Если рядом - при чем тут лежанка?!
      - Да... - отвечаю жене. - Просто рифма того потребовала.
       А Наташа даже не учуяла в этом притворном покаянии от саморазоблачения - колючки моей, в мою же сторону нацеленной, кивнула согласно. И тут же еще вопрос, с некоторым недоумением:
      - А почему здесь - бурую лошадку, а здесь - нетерпеливого коня?..
       Это уже был выстрел в самое сердце, навылет! При этом, когда меня в угол загоняют обстоятельства, а также и люди, в тех или иных спорах да разговорах, я зачастую бываю весьма находчивым.
      Первоначальною строкою было: 'коня черкасского запречь' Но мирное зимнее сельское утро иного потребовало, и я заменил коня черкасского на кобылку. А в дальнейшей строке случайно пропустил своим вниманием, что сей конь заменен уже кобылкою... Вот он и остался в стихе.
       Но стыдно признаваться в подобной оплошности, да еще родной жене, и я, сохранив на вдохновенном пиитическом челе благостную улыбку, поясняю добродушно:
      - Действительный был случай. Только вместо неведомой придуманной красавицы Авроры в комнате был Вульф, мы с ним решили на санках по их имению покататься. Обычно ту самую бурую лошадку для нас впрягали, она смирная и послушная, однако в то утро, не помню уж почему, ее не оказалось в конюшне, и вместо лошадки пришлось конька закладывать.
       Женушка моя любезная и здесь никакой хитрости не заподозрила, легко приняла мои объяснения за чистую монету. Немного погодя, воткнула спицы в клубок с шерстью и к себе пошла, как обычно, письма писать, предварительно моего позволения испросив нежным поцелуем.
       А я, будучи на себя взбешенным донельзя, вместо того чтобы вырвать дочиста бакенбарды с лживого лица своего, велел принести свечу, чернильницу и чистой бумаги.
       Лень мне было искать в кабинетной библиотеке опубликованное, так я на память выписал все тридцать строк, собранные в пять строф, по шести строчек в каждой.
      Я сочинил то самое стихотворение, про мороз и солнце, будучи в гостях у Вульфов, в Павловском, поздней осенью, на Косму и Дамиана, утром, не вставая с постели. Глаза открыл - а меня вдруг вдохновением просквозило, словно буря в самое небо подняла! И сочинил все строки еще быстрее, чем набело их переписал. Сколько потом восторгов прочитал и выслушал от просвещенной публики! И только в тот памятный вечер, уже наедине с собою, взялся внимательно перечитывать.
       Сам Бенкендорф Александр Христофорович, небось, не вглядывался в написанные мною строки с такой лютой пристрастностью!
       С лежанкой мы разобрались: да, поставлена в строку всего лишь в угоду рифме пустой. Огрех 'Северной - севера', 'треском трещит' ... принимается, ладно уж, пусть это не огрех, а рефрен, выразительность повтора, беды большой в том нет.
      'Блестя блестит!' - повтор, через две строки на третью! Это уже не выразительность, это поэтический позор! Виле Кюхельбекеру подобное простительно, Илличевскому тоже, а мне - увольте, нет!
      
      'Под голубыми небесами
      Великолепными коврами,
      Блестя на солнце, снег лежит;
      Прозрачный лес один чернеет,
      И ель сквозь иней зеленеет,
      И речка подо льдом блестит.'
      
      Я, будучи затворником в Михайловском, не одну зимушку деревенскую промыкал, все прелести зимние на самом себе вдоволь испытал. И, вдруг, я же... пусть не пьяный, а в пиитическом угаре... но такое... ну, как я мог?! А ведь сумел, жаловаться некому.
      Лес - он прозрачный? Или чернеет? Или весь, со всеми своими деревьями, от макушки до пят, в искристом снегу?! И при этом прозрачен?! Или он зеленеет под инеем, будучи ельником?.. Ах, отдельной елью зеленеет?! Посреди леса или перед ним? Я, как и всякий северный русак, достаточно хорошо знаком с инеем и снегом: когда мороз отпустит, то иней дружно проступает - и на деревьях, и на камнях, и на стенах, но ежели в самый мороз - откуда инею взяться, да еще под великолепными снежными коврами? Та же и ель, сама по себе мохнатая, разлапистая, да под мехами снежными... Какой еще иней на ели, где именно? На ветвях зеленых? Или на стволе еловом? Но еловый ствол не зелен, а на лапах еловых утренний снег, отнюдь не иней. Откуда сие? По отдельности - все бывает, и прозрачное, и зеленое, и черное, и под инеем... А вместе - нет. Увы, этот сумбур я написал, не вырубишь топором. Как говорится: 'И музы недаром страшились его!..'
       Чем разнятся метель, вьюга - и метелица? Меня еще нянюшка моя родимая, Арина Родионовна учила отличать одно от другого: метель, да вьюга с пургою - это когда снегопад сопровождается ветром буйным, а метелица - это когда с неба снегом не сыплет, но ветер с земли его подметает, выпавший ранее. Метелица - да, может счистить кое-где снег с речного льда, и речка заблестит. А, вот, после вьюги, которая на всю ночь зарядила - только сугробы и великолепные ковры поверх земли и льда!
       Я женушке моей всей душой, всем сердцем благодарен за полученный урок, который она даже и не думала мне преподать, и до сих пор даже не подозревает об оном!
       ...уж молчу про наши окна деревенские, после ноченьки морозной, вьюжной: они такими узорами тяжеленными бывают покрыты, что даже глазок на стекле не продышать, не продуть...
       О, да: чудесам нелегок пусть в действительность.
      
      
      март 36
      
      ГЛАВА ТРЕТЬЯ
      
      
      Тот, кто всегда и во всем прав, долго не протянет на белом свете, современники не позволят. Царствующих особ, разумеется, столь жестокая 'максима' не касается, а все остальное общество, то есть, нас, простых смертных - всенепременно. Поэтому отодвинемся подальше от трона, и лучше потревожим вниманием обычных жителей.
       Если окружающие не только любят тебя, но и уважают, то, непременно, как им видится, за нечто дельное в тебе! - И еще, чтобы эти дельность и цельность были для них вполне привлекательны. А если в обратную от уважения сторону - за что угодно любое отвергнут, лишь бы оно им не нравилось. Не дельный человек, а пронырливый делец, характер не цельный, а дубовый! Возьмем, к примеру, жестокую ссору... Нет, сначала коснемся путешествий и описания оных.
      На мое собственное мнение, здесь должно быть так: или ты сопереживай чужим приключениям, изучай весь белый свет по книгам да картам, по чужим рассказам, из домашнего кабинета не выходя, или сам путешествуй и проверяй все на деле, халатом и лежанкою не соблазняясь, поскольку совместить одно с другим, в одно и то же время, да еще с равною успешностью, будет очень непросто, да и вряд ли возможно. Это все равно, что лошадь под парусом водить.
      А для иного убеждения и справедливо несколько иное: ты или сам сначала попутешествуй, а потом уже, в теплом кабинете под лампою сидя, приключения описывай, либо сначала писателем побудь, а потом уже вступай в погоню за путешествиями, собственным примером подтверждай возможность уже изложенного на бумаге, поскольку совместить одно с другим, в одно и то же время - ну никак не получится, да чтобы еще и дельно вышло! - Это все равно, как тачать сапоги между фигурами котильона.
      Считаю, что каждый из этих способов обретет своих сторонников, но взглядами и те, и иные меж собою не сойдутся. Очень уж склонности к обоим видам бродяжничества, дорожного и книжного, отличны одна от другой, настолько различны иной раз, что почти до противоположности! Совпадения не в счет, слишком редко они вместе в один пучок собираются, даже у гения.
      Вдобавок, россказни чужие зачастую и не проверить на истинность. Всюду в повествованиях ложь таится, природа описанных приключений, всех, пережитых и выдуманных, такова. Еще прочнее особенность сия касается мемуаров. Писать мемуары, если не считать разрозненные по листкам да письмам заметки на память, я пока не пробовал, но читать люблю! Одни из моих любимых - мемуары Филиппа Де Комина, фаворита и соратника Людовика Одиннадцатого Французского.
      Есть у меня один знакомый путешественник, добрый приятель, по увлекательным рассказам которого ни за что не стану изучать географию, либо местные обычаи!
      Нет, нет, в его удивительной, всячески достойной описания, биографии, особенно в первой ее половине, приключений и путешествий на самом деле было в полном достатке, на дюжину человек хватит: все просвещенное население нашего столичного общества, от Петербурга до Москвы, об этом знает, мы даже от спутников графа и очевидцев о его приключениях наслышаны, а не только от него самого. Однако же, воспринимать его баллады с анекдотами за чистую правду, каждому слову его доверять... Избавьте меня от счастья этакого! Те из нас, кто при случае садился с ним к столу, за бутылкой ли, за картами - отнюдь не географическими! - дабы время в непринужденных беседах скоротать, все, кто слышал его побасенки, преотлично понимают, о чем я говорю: кот Баюн в подметки ему не годится!
      Вот, напоказ, одна из его любимейших историй.
      Где-то за морями, за лесами, в далеком океане, живал он, однова, посреди вечного лета, на острове с дикарями лютыми. И выдрессировал какого-то местного вождя из людоедов заместо собаки: бывало, бросит в воду ветку, либо щепку:
      - Барбос, пиль! - И тот дикарь послушно бросается в волны океанские, нырком или вплавь достигает брошенной цели и возвращается обратно, к нашему путешественнику, с щепкою в зубах! Вместо того, чтобы превратить самого дрессировщика в трапезу, в сыром виде, либо на огне.
       Ну, и? Как мне в такие 'охотничьи рассказы' поверить?! Да я и не верил никогда.
      Но время идет... Рано ли, поздно ли, а только однажды и ему пришла пора остепениться: ныне он уже в спокойном возрасте, хорошо за пятьдесят прожитых лет, седой семейный человек...
      Почему я вдруг вспомнил о нем, о приключениях, о побасенках? Повод к тому значимый: два вызова на дуэль, что случились именно из-за него, и которые были сделаны мною с тем, чтобы кровью кого-нибудь из нас смыть навет с чести моей! Согласитесь, что повод для воспоминаний совсем не пустяк, не безделица, особенно когда речь идет о твоей собственной жизни, судьбе?!
      Мне и противникам повезло: оба случая обошлось без крови. Один вызов я послал будущему участнику декабрьского заговора господину Рылееву, но, получив сатисфакцию, в виде искренних извинений за ошибку и злословие, вызов свой взял обратно.
      Другая же перчатка была брошена графу... наречем его Федор Иванович, без фамилии, чтобы прославленный род всуе не полоскать... Тот вызов также долго не завершался дуэлью, но здесь уже запинка во времени по чистой случайности вышла: все никак нам с ним было не встретиться лицом к лицу: то он далече путешествует, то я опальную ссылку отбываю, одну на другую меняю... Когда же я вернулся из Михайловского в свет, помилованный новым государем, то сей Федор Иванович, наконец-то, объяснился со мною и предложил помириться, но, поначалу, не лицом к лицу объяснения начал, а за глаза, то есть, заручившись посредничеством одного из наших общих с ним друзей, Соболевского Сергея Александровича. Каковой и приступил к делу обоюдным заступником, то есть, его и моим адвокатом, добившись в том полного успеха.
      В чем же была причина вызова на эту несостоявшуюся дуэль, ожидание которой длилось лет шесть или семь... Сей граф пустил слух, что поэта Пушкина, в наказание за многочисленные светские шалости, высекли розгами в тайной канцелярии.
      Меня! Да за подобную клевету я без оговорок и сомнений вызвал бы на дуэль самого дьявола! Тем более, что слух сей в обществе был с легкостью подхвачен и довольно широко распространился среди досужих и легковерных умов! Один из распространителей, Кондратий Рылеев, как я уже до этого упоминал, вовремя опомнился, осознал злонравную глупость сказанного, и при свидетелях повинился в ошибке предо мною. Извинения его так же публично были мною приняты, на чем наша ссора и завершилась.
      Но сам выдумщик, первоначальный источник клеветы, извиниться и не подумал! Иными словами, подлинная вражда: я его вполне был готов убить, а он меня! Граф на всяческие дуэли был горазд и даже охоч до них, причем, зачастую со смертельными исходами, но у нас с ним, все-таки, обошлось без взаимного кровопускания, ибо он, признав перед посредником нашим свою клевету, выставил мне встречную претензию, в противовес моей: дескать, я на словах, за глаза, но публично, шулером его назначил, в картежные воры!
      Надобно сказать, что сию репутацию он и сам едва ли не подхватывал с готовностью, пусть не прямо, пусть с хохотками и намеками... Но! Один резон судьбы - самому этак-то рискованно шутить над собою, а совсем другой - бездоказательно слышать подобное определение от посторонней персоны, да еще от юнца, двадцатью годами его моложе! Ведь я в совместной игре в карты за руку его не хватал, шандалами за плутовство не охаживал, да и вообще в совместных играх против графа не участвовал - с чужих слов о нем впечатление составил.
      Через господина Соболевского, закадычного моего приятеля, проверенного временем друга, удалось нам и в этом происшествии все уладить миром. Сергей Александрович предъявил от меня моему противнику причины, побудившие к вызову, а вослед этому - ответные, сиречь мне от него - насчет картежных, никем не доказанных, подчеркну, 'ухищрений' ...
      В добавку высказанным двум резонам, друг дружку якобы уравновешивающим, народилось следующее, вполне обыкновенное жизненное обстоятельство: времени с тех 'злословных' пор очень уж много прошло! За эти годы клевета, о якобы порке меня розгами, рассеялась сама собою, постепенно в ней разуверив все общество, ибо никогда не было на мне позора сего! Иначе бы из глубин Двора, либо из тайной канцелярии - где сей постыдный для всех сторон случай был бы неминуемо отражен в письменных документах! - правда все одно просочилась бы наружу: всюду люди живут, и служат, и судачат, и секретами делятся. То же и с графом моим - все та же, остывающая от времени, особенность для запятнанной репутации в свете: шутки шутками, насчет картежного плутовства, но доказательства не единого. Федор Иванович и сам не раз за зеленым сукном проигрывался вдрызг! На глазах у многих! Необычное шулерство, не правда ли?
      Так что, однажды, после неоднократных и заочных обменов мнениями и взаимными претензиями, наш курьер взаимный, господин Соболевский, приносит мне записку от моего дуэльного vis-à-vis, а в записке той одно единственное слово, написанное со знаком вопроса: 'Квит?'
      Я, помню, засмеялся, немало удивленный подобной лаконичностью, дал почитать Соболевскому, и, в подражание прочитанному, ответил ему столь же по-спартански: 'Да'. Потом, поразмыслив пару-тройку мгновений, добавил к слову 'да' восклицательный знак... Соболевский прочел мой ответ, сардонически ухмыльнулся, раздвинув губы по самые бакенбарды, и отправился по наезженному адресу, нашу ссору завершать.
       Таки да, встретились, помирились со всею искренностью, со взаимным уважением. Даже объяснились вслух, и понятно, что объяснение шло при весьма ограниченном наличии свидетелей примирения. Несколькими годами позже, сей граф даже послужил сватом в женитьбе холостяка Пушкина с девицею Гончаровой, ныне моею ненаглядною женкой.
       Эхма!.. С такою-то предысторией, что толку имена скрывать, раз уж дело прошлое, благополучным быльем поросшее: те мерзкие слухи - с двух сторон: о розгах да о шулерстве - прямо касались графа Толстого, Федора Ивановича, по прозвищу Американец!
       Оглядываясь на прожитое мною время, словно бы на непродолжительное историческое повествование о собственной жизни, я неоднократно убеждался, что следующие свойства человеческой натуры, такие, как горячность, упрямство, невежество - очень уж часто вырастают неодолимыми препятствиями для достижения цели, той, что именуется громким словом 'совершенство'. Причем, сие определение равно касается духовного совершенства, нравственного, а в моем случае - и совершенства пиитического, литературного, к коему я стремлюсь всем своим существом, и от которого по-прежнему далек, как и двадцать лет назад... Ну, может статься, на самую-самую чуточку приблизился за эти годы... Иными словами говоря, мне есть куда и в чем совершенствоваться, потому что недостатки всегда выше совершенства!
       С моим горячим характером, норовом, по выражению отца моего, с моей непостоянностью в увлечениях, а, главное, с неприятными последствиями от оных, я, все же, потихонечку да помаленечку, со всем этим свыкся, более того, научился укрощать некоторые из них: пусть не все, но досадные, уже замеченные мною просчеты характера и рассудка, в том числе и при содействии 'секундантов сердца'.
      'Секунданты сердца моего'. Так я мысленно, про себя, их называю: людей, которые бескорыстно помогают наладить или восстановить... если не дружеские, то, хотя бы дружелюбные, здравые, спокойные отношения с посторонними людьми... ранее мною же нарушенные - с той или иной степенью близости моей к ним, либо дальностью от них. Здесь как раз впору вспомнить прежние миротворческие заслуги того же Соболевского, а еще ранее Завадовского и Васильчикова, вольно или невольно послужившими теми самыми 'секундантами сердца'. А чуть позже к ним добавился Катенин, он по сию пору добрый мой приятель, и даже более того: литературный наставник в мои первые годы пиитического творчества!
       'Ученого учить - портить!' - такими словами Павел Александрович встретил просьбу новоявленного младого Диогена выучить его достигать литературного совершенства. Похвала похвалою, но он, тем не менее, в том нелегком и осторожном деле оказал мне помощь просто неоценимую: а именно в терпеливом поиске самого себя, своего гения и своего пути, среди бурных стихий словесности современной, западной и отечественной.
       И он же - касательно самого себя! - проявился, при этом, литературным ветреником, стремительным перебежчиком в направлениях русской словесности: от романтизма к скептицизму!
       И он же послужил 'секундантом сердца', помирив меня с князем Шаховским, а позднее с его театральною протеже, актрисою Александрой Колосовой, дочерью знаменитой балерины Евгении Колосовой. Но обо все по порядку.
       Да, было дело: я безоглядно сражался колючими словесами против творений комедиографа Шаховского, поскольку пылкий и самоуверенный юноша Сверчок не обнаружил ни таланта, ни поэзии, ни в самом комедиографе, ни в комедиях его. А уж когда все наши театралы узрели в персонаже знаменитых 'Кокеток' нашего прославленного Василия Андреевича Жуковского, выведенного под именем Фиалкина, ярости Сверчка не было предела, ибо самого Жуковского и творчество его - он, то есть, я, глубоко уважал! И уважаю по сию пору!
       Эпиграммы и колкости с разных сторон сыпались на Шаховского как из ведра, к ним также и я, Сверчок Пушкин, со всей страстностью, руку приложил! Сие, разумеется, происходило до того, как нас примирил Катенин.
      Мое уважение и любовь у Василию Андреевичу не остыли и не остынут, слабые пьесы господина Шаховского так и остались слабыми пьесами, а, все же, преизрядную пользу от них для себя я извлек, пусть даже и поныне с беспощадным критическим пристрастием принимаю 'на зуб' творчество князя-комедиографа! Прежде всего, обозначенная польза для меня заключалась в том, чтобы, посреди всех слабостей пиесы, непредвзято заметить, и себе на ус намотать, сильные стороны и умения Шаховского. Он весьма верно подмечал тонкости и свычаи светской жизни, а также уморительно смешно осмеивал всё, подлежащее осмеянию! Увы и ах, все эти нечастые золотые самородки его острот и 'подмечаний' не могли вытянуть сами пьесы на уровень Шекспира и Мольера, но зато давали мне полное нравственное право - легко мириться с нередкими недостатками. А паче того - извлекать из оных предметные уроки, давшие, повторю: очень полезные богатства для драматургической музы моей! Я, как поэт, учился французскому слогу не только у отца и дяди, русской пиитической словесности не только у Жуковского, Батюшкова и Давыдова! Таланты и недостатки других моих современников также не оставляли меня равнодушным: я был прилежным учеником, постигающим достоинства одних учителей, и замечающим оплошности других.
       Да, по сию пору бываю ленив, да, подвержен подчас демонам волокитства, злословия, гневливости и азарта, но одной добродетели никому не отнять у меня: желания, а главное - способности учиться в деле моем, в избранном призвании! Плох ли, хорош ли я в учении, но свято верю в призвание мое, в способности к дальнейшему в нем совершенствовании, и неустанно продолжаю усердствовать, учиться.
       Прежде чем я перейду к описанию отношений моих с младшей Колосовой, приведу крохотный пример того, как я находил в самом себе некоторые тропинки к новому и полезному на нескончаемом пути к совершенству. И опять мне здесь без Шаховского не обойтись!
       Петербург, зима, светская жизнь, первые отмеченные публикой успехи на литературном поприще... Да, я уже взрослый человек, лицей за плечами, скоро мне стукнет двадцать лет от роду... приписан чиновником к министерству по иностранным делам, поставлен там на жалованье... А тут Катенин добивается, наконец, поставленной им цели: получает приглашение в гости, и тотчас сводит меня с Шаховским, в его доме, чтобы нас примирить, загладить взаимные критические выпады.
       Маневр Катенину вполне удался: мы встретились, примирились, понравились друг другу и уж никогда более не враждовали! Все было предварительно обговорено, предвиделось заранее, и никаких внезапностей в том примирении не случилось. Но, вдруг! Неожиданность совсем иного роду! Вот он - маленький урок, полученный мною от самого себя!
      Я оказался поражен до самых печенок внешним обликом князя! Он выглядел старше и рыхлее на вид, нежели я воображал по некоторым его портретам, где-то и когда-то виденным, и это вполне естественная разница в восприятии, но его столь огромный рост, вкупе с весьма тучной фигурою!.. - Я просто дар речи утратил на какие-то первые мгновения!
      Мне и раньше многие говорили: Шаховской тучный, Шаховской рослый! Я так и полагал увидеть человека высокого, ростом напоминающего мне нашего государя императора, Александра Павловича, только пузатенького и с морщинами на челе, однако же, предо мною предстал настоящий великан, да и статью потолще, пожалуй, нежели наш великий баснописец Крылов, вдобавок, и выше его на две головы! Кстати говоря, сама плешивая голова у князя была формы неправильной, и прямо скажу: уродливой! Она казалась громоздкою даже на этих широченных плечах! Но - при всем при этом! - голос у него был пискляв, почти как у ребенка, речь шепелява, иногда невнятна, словно бы ему ложка во рту мешает во время беседы...
      Только, вот, главная моя озадаченность заключалась не в росте великанском, не в ужасающих размерах головы и не в толщине голоса-волоса! Подумаешь, пискляв. В любом человеческом обществе, в том числе, в церкви, или в театре на сцене так: у кого бас, а у кого тенор! Но я ведь заранее знал некоторые подробности его биографии, и я совершенно точно помнил, что в юности он нашивал зеленый мундир лейб-гвардии Преображенского полка, а туда набирали самых высоченных и атлетически сложенных юношей! Тем не менее, вся моя 'ученость' в этом случае никак не пожелала воссоединиться с моим представлением о том, что я сейчас увижу! Вот в чем изумление было: я не на князя поразился, а на себя самого! Я давно знал и хорошо помнил некие обстоятельства, но не принял во внимание все то, что знал и помнил! Представление, воображение мое не совпало с действительностью, несмотря на тысячу подсказок, дошедших до меня из этой самой действительности! И кто в том виноват?! Один лишь я, и никто другой! В самой полной мере - только я и мой разум. Вот он, главный мне урок! Я обнаружил внезапно, что не так уж и хорошо способен пользоваться полученными знаниями и рассудком, во мне обитающим, коль скоро был удивлен разницей в нашем с князем росте, задравши голову на близком расстоянии от него...
      Мелочь, казалось бы? - Для меня отнюдь нет! Смешно рассуждать о мудрости юнца, не разменявшего и двадцати лет начатой жизни, а все же говорю и повторяю: именно тогда прокрались в мой самонадеянный разум первые сомнения о собственном совершенстве, якобы изначально мне присущем!
      Наше личному знакомству, как я узнал несколько позднее, причем от самого Шаховского, сопутствовало одно забавное совпадение: он также был удивлен ростом собеседника - моим: настолько я показался ему невысок! И ему тоже заранее обо мне говорили, и он тоже не усвоил в полной мере полученные сведения о моем облике и росте... Но ему-то можно, а мне нет! Я Пушкин!
      По первому знакомству со мною, многие росту моему удивляются, особенно когда мы, в пару с Наташею в свете присутствуем. Так что же мне прикажете, родного брата с собою водить, вместо Натальи Николаевны? - Лев-то меня еще короче?!
      Как бы то ни было, а разница в росте, нашей с князем, возникающей приязни взаимной отнюдь помехою не послужила. Находясь в одном обществе, всегда раскланиваемся, улыбаемся, с готовностью обмениваемся впечатлениями о погоде... Главное, что нет меж нами фальшивых улыбок, обычно сопровождающих шипение заглазное. А они-то как раз и господствуют в свете!
      С некоторых пор, также и по этой причине, я стал с гораздо меньшим удовольствием выходить в общество, на балы, приемы, с женою или один - нет прежней радости, нет новизны впечатлений: все исхожено, все изведано.
      - Ах, Александр Сергеевич, господин Пушкин! Какая остроумная речь, какой совершенный слог, какие восхитительные образы! Я прошу, умоляю на правах хозяйки дома: несколько строк в этот скромный альбом! Хотите, я на колени встану перед Вами, только, ради всего святого, не отказывайте!..
      Ах, ах, ах! - на колени предо мною! Восхитительно, любой голове закружиться впору от блаженства гордого! Такая блистательная дама - и вдруг! Только, не дай Бог мне согласиться хоть однажды на подобную глупость!.. Засмеют в тот же час, заклюют презрительными шутками, и мне за то поделом будет!.. Ну... разве что tête-à-tête... когда вокруг ни души, включая жены и слуг... Да и в этом - надобно с величайшей осторожностию выбирать предмет высокомерного милосердия своего...
       О, если бы очередная хозяйка очередного гостеприимного дома видела - хотя бы несколько исписанных листов бумажных, мятых, серых, коими домашние слуги свечи обертывают! Листов, накопленных после утренних мытарств бедного вдохновения моего! Оно, поначалу бедное, лишь гораздо после становится богатым, когда я все зачеркнутые строки заменяю переписанными набело, на хорошую бумагу! А все зачеркнутое, бывает - в комок соберу, да и в камин! Но чаще, все-таки, оставляю в сохранности, на дальнейшую доделку. Жадничаю, оставляю черновики сии про запас, 'на потом' - и Бог весть, когда нужный миг придет, однако - порою он сбывается, и не сказать, чтобы редко.
      Отсюда, от этих настойчивых просьб, и новая забота, неминуемая для познавшего успех поэта, бывающего в обществе: настоятельно возникает нужда заранее готовить экспромты для девиц, дам и барышень, с альбомами наперевес подкарауливающих знаменитого гостя! Главное в 'импровизациях' - побольше общих слов, комплиментарных эпитетов, привычных сравнений, и чтобы они, сравнения, сплошь восклицательными знаками были украшены!..
      А если я не посвящение в альбом, а эпиграмму 'экспромтом' пишу, которые намерен продекламировать при слушателях - то уж обязательно готовлю ее не в гостях, мелом на ломберном столике, но только в домашней тиши, когда один на один сражаюсь словами с музою! В эпиграммах пустыми общими словесами уже не отделаться, надобны острота, незаурядность слога и всем понятное сходство с жертвою. Однако же, и удавшаяся звонкость и тщательность слога созданного не спасает порою от угрызений совести... Вот эпиграмма, когда-то мною написанная на актрису Колосову.
      
      'Все пленяет нас в Эсфири:
      Упоительная речь,
      Поступь важная в порфире,
      Кудри черные до плеч,
      Голос нежный, взор любови,
      Набеленная рука,
      Размалеванные брови
      И огромная нога' ...
      
       Жестоко? - Да еще как! Безжалостная насмешка в сторону дамы, недостойная мужчины?! - и здесь уныло соглашусь. Но это сегодня, сейчас, а тогда, в те дни, мою совесть охотно извиняла причина, побудившая меня к эпиграмме. Ох, как я радовался строкам своим, выслушивая одобрительные смешочки с хихиканиями! А шпильки насчет негодной рифмы рука-нога пропускал мимо ушей. Ведь я думал, что таким образом заступаюсь за Екатерину Семенову, театральную царицу тех лет, несчастную жертву интриг, вынудивших ее уйти из театра!
      Все же и эта злая шутка научила меня кое-чему полезному, пусть и много позднее...
      Люди умные доподлинно знают, что оскорбительная правда немногим лучше оскорбительной лжи, что не только грязная ложь, но и чистая правда умеют наносить жестокие обиды ни в чем не повинным людям! Так оно и здесь случилось. Александра Колосова, жертва моей противной эпиграммы, ничем и ни перед кем не виновата изрядным размером своей ноги! Не виновата - ни поведением, ни воспитанием, ни по умыслу! - А коли так, то и корить ее этим обстоятельством недопустимо! Сия истина равно касается и актрис, и гусар, и мещан, и коронованных особ: нельзя порицать и высмеивать то, к чему человек волею своею и рассудком своим непричастен!
      Колосова давно простила мне ту злую проделку, со всею искренностью простила, но совесть за сделанное до сих пор меня покусывает... иногда... И ладно, что покусывает, лишь бы не ютилась приживалкою при мне, в амплуа 'чего изволите?'. Да, хоть, погрызет порою - лишь бы не насмерть. Пусть даже спит! Но только ночью.
      Мы с Александрой Михайловной до сих пор в отношениях самых дружеских, и это славно...
      В продолжение давней вышеописанной истории, благодаря все тем же героям, я еще дважды был жизнью учен!
      - Наука первая: князь Шаховской, при той первой, нашей с ним, встрече, натолкнул меня, пусть и невольно, сам об этом не ведая, на парадоксальную истину: своевременные сомнения в самом себе - непременный залог тому, чтобы путь к совершенству не прервался на первой сажени дороги, намертво перекрытой апломбом авторским.
      - Наука вторая: театральная протеже князя Шаховского, госпожа актриса Колосова-Каратыгина, также невольно, без ее собственного ведома, преподала мне урок, и я, пройдя сквозь... не смертельные муки совести, самым прочным образом уяснил для себя: сначала призадумайся предметно, потом осмеивай! Нога, происхождение, горб, косоглазие, старость, бедность...
      Тебе проклинать и смеяться охота пришла, или бить-стрелять? - все одно! Прежде совершённого поступка, сначала промысли причины с последствиями, для чести и совести, своей и чужой!
      Справедливости ради, отмечу, что полученными подобного рода знаниями и озарениями я пользуюсь гораздо реже, чем должно бы, и меньше, нежели это необходимо для достижения заветной вершины Парнаса, чтобы там на равных побрататься с Аполлоном... Увы мне.
      Пост скриптум: осмеивать юность, свою и чужую? - Можно! Ей любые брюзжания наши едва ли по пояс будут!
      Годы уходят, но жизнь продолжается, я все чаще ощущаю в сердце своем позывы к творческой изменчивости - сиречь неверности к своим любовницам, трепетным музам-красоткам: к Эрате с Евтерпою, и даже к величественной Каллиопе! Которая Каллиопа, как нами почерпнуто еще от древних греков, ответственна за эпические поэмы, в отличие от любовной лирики ее легкомысленных соперниц. Именно она мне про 'Медного всадника' строки нашептала, и ей от меня за то - земной поклон! Если я и собираюсь ей с кем-либо сестричек изменять дальнейшем - то разве что с Клио. Постараюсь не забывать Евтерпу и Эрату. Но это если сил пиитических во мне хватит.
      Что ж, ничего не поделаешь, так и есть: мой ветреный разум все более обращает внимание на музу истории Клио, а равно с нею, на ее ближайшую подругу и соратницу, госпожу Прозу, богиню словесности, имя которой в античных источниках я, покамест, не нашел.
      К черту выспренность слога! Просто пришла пора признаться себе самому: проза - вот та ступень на склонах горы Парнас, которая влечет к себе меня и мое любопытство писателя! Надеюсь, что я от поэзии никогда не откажусь, и вовсе не собираюсь этого делать, но там мне становится скучновато с некоторых пор!.. Сам за собою это заметил, особенно когда оглядываюсь на дорогого моему сердцу и любимого 'Евгения Онегина'!
      - Роман в стихах: 'Евгений Онегин'. Кто-нибудь напомнит мне отчество моего главного героя? - С таким вопросом не раз и не два обращался я к слушателям, а до этого, с показным терпением (и с некоторым торжеством в тщеславном сердце, что уж тут скрывать) выслушав аплодисменты и дифирамбы в свой адрес. - Итак, господа и дамы?..
       И почти всегда в ответ - смущенная тишина, прерываемая стеснительными смешинками... Потому что каждый раз, волею автора, с помощью этой загадки, мои поклонники должны были попадать в заранее подстроенную ловушку, верного выхода из которой не существовало! Но однажды, совершенно не помню имени автора ответа-импровизации на мой вопрос, некий слушатель, на вид - мне ровесник, либо чуть постарше, весьма остроумно вывернулся из тех силков:
      - Александрович. Евгений Александрович Онегин!
       Я удивился, поскольку совершенно был уверен, что нигде, ни в одной главе, ни в одной строфе онегинского отчества не приводил, потому что и сам его не придумывал за ненадобностью!..
      - Отчего вы так решили? - спрашиваю.
      - Очень просто! Я Вашу замечательную поэму, господин Пушкин, едва ли не наизусть знаю. Может быть, и не всю, но первую и четвертую главы - точно, что наизусть! А все остальные главы - также очень ясно помню, кроме восьмой, Вами от всех нас зачем-то сокрытой. И нигде ни разу не встретил упоминание отчества главного героя! На всякий случай, у друзей спрашивал - та же картина: отчество главному герою не найдено никем из читавших. Но кто есть главный родитель господину Евгению Онегину? - Вы, замечательный поэт Пушкин, Александр свет Сергеевич... прошу простить мою фамильярность... Так что другого отца ему назначить не представляется возможным!
       Мне оставалось лишь развести руки в стороны, рассмеяться находчивости московского читателя - дело было в одном из московских салонов - и согласно тряхнуть головой, в знак того, что остроумная шутка принята и пришлась мне по душе. И подписал ему книгу. Но приличествующих случаю слов, я, искушенный в словесности поэт и писатель, в тот миг так и не нашел... попросту растерялся. Оставил росчерк, да и все.
       Чтение вслух на подобных собраниях редко обходится без всякого рода уязвляющих шпилек в мою сторону, когда преглупых, и иногда и остроумных, от этого еще более раздражающих! Много их было, и от прославленных критиков, и от неуемных, но неумных читателей, что толку все вспоминать. Они и поныне часты, на меня нападки. Разумеется, я помню, что и польза бывает от подобных царапин, не однажды извлекал таковую вместе с колючками, ядовито язвящими самолюбие авторское, но, при всем при этом, разумом своим самокритическим, понимаю, что нет беспощаднее судьи, нежели я сам, и нет более взыскательного читателя у господина пиита Пушкина, нежели автор, все тот же господин Пушкин. Добавлю прескромно, что и поэтического таланта, превосходящего мой талант, я, покамест, не приметил ни в столицах, ни в провинции. Разве что Языков... Однако, и он - разве что иногда, кое где.
       Но вернемся к моему 'роману в стихах'. Очень многие читатели 'Онегина' решительно несогласны с тем, как автор распорядился начатым сюжетом: взял, вдруг, и кончил роман, не то, чтобы совсем уже на полуслове, но чуть ли не на самом любопытном месте!
       Проще всего было бы ответить на претензию в том смысле, что произведение сие исключительно мое: что захочу, то с ним соделаю! Но я посчитал бы такой ответ глупостью, ведь истинная причина лежит далеко в стороне от авторских капризов, хотя... вполне вероятно, что и так называемые причуды художника, в любой области искусства, имеют некоторый, пусть и далеко не главный, смысл в принятом мною решении.
       Попробую на словах объяснить самому себе то, что я уже ранее в мыслях смутно для себя прочувствовал.
      Что он такое - мой роман в стихах? Это произведение, имеющее сюжет, завязку и развязку, и в нем, помимо описаний природы и авторских отступлений, наличествуют персонажи, среди которых, самым главным героем, волею автора назначен молодой человек, имя которого совпадает с названием романа 'Евгений Онегин'.
      Роман разбит на главы, общим числом девять, среди которых, как правильно было замечено господином, 'угадавшим' отчество Онегина, одна глава сокрыта от глаз читателя - девятая, она же восьмая, ибо очередность их меняется под мое настроение. Главы состоят из строф, а строфы из рифмованных строк. Вот мы и подобрались к особенности, послужившей главною причиной... странности, якобы незаконченности повествования.
       Поэтическая строфа, положенная в основу ткани всего романа, сотворена мною под влиянием 'сонетных' образцов, где в каждом сонете выставлены четырнадцать строк, написанные по единым для всех сонетов правилам. Есть еще итальянская, а также французская разновидности сонета... храни нас Аполлон от них обеих, особенно от французского 'александрийского' стиха... Однако, вопреки посторонним влияниям, в моей 'онегинской' строфе совершенно особый поэтический размер, иной порядок рифм, нежели в классическом сонете всех его европейских разновидностей. Чуть не забыл упомянуть, среди перечисленных, так называемый 'шекспировский сонет', но его отделяет от классического целый пролив Ламанш, то есть, почти такая же дистанция, что и от 'онегинской'. Общего во всех перечисленных совсем немного - одинаковое количество строк и наличие рифмы в них.
       Единый, сиречь сквозной поэтический размер для всех моих строф - четырехстопный ямб, мой главный любимец среди общеупотребительных дактилей, анапестов, хореев и прочих амфибрахиев: он прост, он гибок, он позволяет выразить любое душевное чувство, от любви до горести, иными словами, он не только любим, но и привычен для меня. В классическом сонете, если следовать русским, немецким и английским канонам, также принят ямб, но пятистопный, коим я тоже изредка пробавляюсь: 'Суровый Дант не презирал сонета, В нем жанр любви Петрарка изливал...' и так далее.
      В классическом сонете и самые строки рифмуются по жестко установленному образцу, который, как мне представляется, довольно зануден при долгом употреблении подряд: в отдельном сонете - вполне допустима подобная жесткость формы, но для огромной поэмы, тем более для романа... у читателя рот зевать устанет!
      Поэтому строфа моя, она же онегинская, от первой строки по четырнадцатую, выглядит так:
      A
      b
      A
      b
      
      C
      C
      d
      d
      
      E
      f
      f
      E
      
      g
      g
      
      Каждая буквица - отдельная строка. Здесь одинаковость букв обозначает рифму между ними. Большая буква - требует женскую рифму, сиречь строку с безударным слогом на конце, малая буква - мужскую рифму, строфа всегда заканчивается ударным слогом: правил - занемог.
      В классическом европейском сонете рифмы и слоги, как я уже упоминал, выстроены заметно иначе.
       Я погрузил в свой стихотворный роман столько труда и усердия, столько вдохновения, усыпанного рубинами и алмазами находок и озарений, что порою всерьез опасался: вот-вот весь мой талант выплеснется без остатка на все эти 'онегинские строфы'! И высохнет! И я упаду, на полпути, обессиленный, опустошенный навеки, но так и не взобравшийся на вершину, мною намеченную!.. Ан нет! - перерывы меж написанием очередных глав, употребленные мною для иных, весьма удачных 'прожектов', давали мне кое-какое творческое утешение: 'жив курилка стихотворец' - здесь я сам себя так обозначил... Мне можно, да и нужно с собою фамильярничать.
       Но постепенно, и чем дальше, тем явственнее, стал я утрачивать творческое любопытство к дальнейшим судьбам Онегина, Татьяны и самого романа в стихах. Онегинская строфа, ограниченность ее - вот причина! Я слишком хорошо научился ею пользоваться, и она мне приелась, набила оскомину, стала похожею на золотую клетку для певчей птички поэзии. Я даже за столом или в постели мог проговорить, сымпровизировать свои суждения и пожелания в виде 'онегинской строфы'. Слушателей это, может быть, способно восхитить и позабавить, но меня-то... Но я-то!.. Мы с моей поэзией выросли из нее, строфы онегинской, утомились ею.
       Видимо, судьба для меня вышла такая: внимать урокам бытия и учиться от людей, даже не помышляющих брать меня в свои ученики по разделу русской словесности! Вот, пишу я мой роман, главу за главою, строфу за строфою, чаще доволен собою, но иногда и нет: выхвачу из главы куски, которые не вполне удовлетворяют критика, что внутри меня угнездился и ворчит, да и 'под спуд' ее, под многоточия, дескать, мол, позже к ним вернусь и отделаю как должно... А сам все чаще думаю: строфа хороша, и даже очень, и предыдущая не хуже была, и последующую постараюсь сочинить этим под стать, но... Критик мой все чаще выпучивает на меня бдительные взоры свои:
      - А помнишь ли ты, Сверчок заливистый, друга своего, Тосю, Антона Дельвига?
      - Помню, того не проходит дня, чтобы я его не помянул, вздохом или словом. И что с того?
      - А знаком ли тебе такой человек: Александр Александрович Алябьев?
      - Алябьев? Ба-а! Знамо дело! Подполковник, ветеран Отечественной войны! Царем сослан в каторги по сомнительному делу об убийстве!
      - Не ерничай, будь добр, и не егози разумом своим.
      - Не буду. Продолжай. Помню.
      - Однажды, как ты знаешь, композитор Алябьев написал романс на стихи поэта Дельвига...
      - Еще бы не знать! Мои 'Два ворона' и 'Зимняя дорога' вместе взятые - одного 'соловья' не стоят. Если по музыке равнять.
      - А помнишь, ты все считал да пересчитывал, сколько строк в стихе Дельвига?
      - Да, как сие не помнить, когда ты меня о том спрашиваешь?! Вместе помним и знаем преотлично: в стихотворении том - слов и строчек разное количество: в одном восемнадцать строк, а в другом почему-то все двадцать восемь. В романсе же - только шесть первых, из них две в постоянный припев:
      'Соловей мой, соловей,
      Голосистый соловей!'.
      - Вот и думай, отчего такая разница?
      - А чего тут думать? Намеки твои мне понятны... Нам с тобою понятны. В моего 'Онегина' критикою метишь?
      - В нашего с тобою 'Онегина'. Если романс Дельвига на музыку Алябьева исполнять, раздвинув на все двадцать восемь строк текста, да изузорить каждый куплет припевом про голосистого соловья, то, под конец романса, донельзя утомленные слушатели вооружатся тяжелыми палками и восстанут с ними против певца, а заодно и против Дельвига с Алябьевым!
      - Или уснут.
      - Да, или уснули бы, слушая, что также нисколько не похоже на триумф. Равно и твоя 'онегинская' поэма: ни гибкость ямба, ни прихотливая вязь строфы, ни красота слога, ни мастерство автора, господина Пушкина, не помешали бы утомлению и раздражению читательскому, если ее продолжать бесконечно! По счастью, ты первый от нее устал.
      - А не ты ли?
      - И я. Мы оба ею утомились.
       Что ж, я согласился с моим вечно недовольным критиком, и роман мой в стихах - который люблю, которым искренне дорожу! - сам собою угас.
      Ведь, когда я взялся за моего Онегина, никто из читателей моих не подозревал, что я делаю тайный подкоп под самого Аполлона! Иными словами, пишу-то я вроде бы и напоказ, без утайки: вот книга, читай, думай, оценивай, кто хочешь, лишь подсказки вы все не ждите от меня! Подсказка есть, она то и дело выглядывает - из каждой главы, чуть ли не из каждой строфы! Очень многие подсказку видят, обнюхивают, общупывают, пробуют на зуб и на слух... а догадаться не могут!
      
      'Встаёт заря во мгле холодной;
      На нивах шум работ умолк;
      С своей волчихою голодной
      Выходит на дорогу волк;'
      
      Где тут Байрон?! В волке с волчихою, в шуме работ?..
      Прочитали, не поняли, ополчились на какой-то скучный быт...
      Я им:
      - Извольте мне простить ненужный прозаизм.
      Они мне:
      - Ан не простим! Даешь нам Кавказского пленника! Даешь Руслана и Людмилу!..
      - Ах, 'не простим'?! Ну, и подумаешь, ну, и не прощайте, все равно выдюжу! Тем паче, что так называемые прозаизмы в моей поэзии ненужными нимало не являются! Они часть моего открытия для будущей поэзии, моей и не только моей!
       Высокое и низкое, бонтон и просторечие, смешное и грустное - все это обязано поэзию наполнять, в противном случае источник Иппокрены, ключ животворящий, исчезнет. Просто иссохнет от безудержного употребления одних и тех же выражений... которые, между прочим, когда-то были свежайшими находками! Один раз прочитали рифму кровь-любовь, и еще, и 'на бис' вызвали, все по-прежнему в полном восторге от слов-соседей, выражающих вместе ужасы любви... И в третий раз, и в четвертый...
      А на восьмой: 'Ах-х! Надоело! Откройте лучше фортепиано, давеча нам из Парижа новые ноты завезли!'
       Не доводилось слышать подобного, будучи в гостях?..
       Да, нынешний читатель мой привык и простил мне смешение 'высоких' и 'низких' стилей, теперь он разочарованно стонет, просит еще и еще, но... не хочу более онегинских строф! Талант мой, вроде бы, жив и здоров, сил во мне полно - а жажда поменялась! Словесность зовет меня дальше и дальше, понукает меня совсем в иные пределы. Со времен старика Белкина, а ежели вдуматься, то и ранее того - заболел я прозою!
      Сначала мое увлечение, вызванное неровными строками, бегущими без рифмы и заметной ритмичности, развлекало меня, строки сии они были частью моих эпистолярных забав и не более того, потом я словно бы почувствовал некое недомогание: чихнул - раз, да другой, иначе говоря, попробовал перенести свои кавказские и одесские впечатления в виде некоего дневника путешествий...
       Потом, вдруг, полная лихорадка одолела мою словесность: никакого терпежу нет - так уж восхотелось мне сочинить прозою повесть про Петра Великого и его соратника, моего славного предка, арапа Ганнибала, историю женитьбы его!
      Но еще, незадолго до того, предтечею грядущей страсти к истории, явился мне русский царь 'Борис Годунов', во всем своем великолепии трагическом, и привел за собою пиесу, которая была уже не рифма, но пока и не проза в полном ее виде - вещица, написанная белым стихом. Уж так я был ею горд и доволен: и смеялся над некоторыми сценами, и плясал, и в ладоши бил, а сам - знай себе дальше пишу!
      Где-то лет пять тому назад, в журнале 'Телескоп' был напечатан довольно подробный пиитический разбор моего 'Бориса Годунова'. Чем он особо примечателен для меня?
       Николай Иванович Надеждин какое-то время был моим, что называется, литературным врагом. Господин Надеждин, он же Никодим Надоумко, будучи главным действующим лицом в 'Телескопе', редко упускал возможность повозить по моему творчеству критической метлою, сам, или при помощи своих соратников-критиков, которые все вместе, дружно, словно прутья этой метлы, царапались вдоль и поперек по моим стихам да поэмам, составляли против меня набеги.
      И тут, всем кстати, 'Борис Годунов'! Признаюсь: с превеликим любопытством, продирался сквозь архаические словесные нагромождения критической статьи! По форме, она была построена по-театральному, видимо, не без влияния этой моей драмы: как диалог автора с неким Тленским, в интерьерах светского салона.
      Да я романы Вальтера Скотта читал с не меньшим вниманием и восторгом: умный и образованный человек, весьма критически, едва ли не враждебно ко мне настроенный, вдруг начинает видеть достоинства моей драмы! Причем, видит их там, где вчерашние поклонники мои узрели полный упадок пушкинского таланта! Так ведь, еще бы! Я написал 'Графа Нулина', искупался в водопаде оваций... Но вместо того, чтобы выйти к публике 'на бис', с повторами уже найденных творческих открытий, господин Пушкин возымел наглость дальше ринуться, в поисках своих истин... никому совершенно не нужных, кроме него самого!
      Ан нет! Нашлись ценители, кому находки мои пришлись по душе и разуму! Но если бы и не нашлись, я бы уже не свернул с тернистого, но твердо выбранного пути!
       Все потому, что я вдруг понял: совершил-то я многое, и - что греха таить! - даже талантливо, не хуже никого на белом свете, но главные дали-горизонты предо мною только-только распахнулись! Давно уже мне блазнилось туда ринуться с головою, как в омут, да скучные резоны и обстоятельства тому препятствовали: дай-ка, вот, это завершу, да из ссылки выберусь, да с деньгами улажу... И, вот, тогда - ух! Взлечу так высоко, что орлам завидно станет! Но сначала 'Евгения Онегина' моего надобно прилично завершить!..
      Уж это, как всегда, в жизни грешной человеческой: скучный быт - преграда небесам!..
      А завершив, прихватить с собою в дальнейшую 'прозаическую' путь-дорогу то важное, без чего не обойтись ни высокой поэзии, ни высокой прозе: во-первых, толковые мысли, во-вторых, и в-третьих, четкость и звонкость слога (и непременно 'соседское' благозвучие оных!), метафоры, гиперболы, анафоры... аллегории, рефрены, литоты... а также прочий поэтический сор и вздор, все разновидности коего запомнить не представляется возможным, но которые обязаны содержаться в будущей достойной Аполлона прозе!
      
      'Уж тёмно: в санки он садится.
      'Пади, пади!' - раздался крик;
      Морозной пылью серебрится
      Его бобровый воротник.
      К Talon помчался: он уверен,
      Что там уж ждет его Каверин.
      Вошел: и пробка в потолок!'
      
      В моем Онегине полно строк, подобных этим, которыми я весьма доволен, однако же, если переделать их простым пересказом в прозаические, в те, к которым мы с вами привыкли, то получится куда как скучновато:
      'На улице зима. Стемнело, поэтому кучер, везущий в санках Онегина, предостерегает прохожих криками. Одет Онегин, согласно зимнему времени, тепло, при этом дорого, в мехах бобровых. А едет он на Невский, в ресторан, который во времена далекой молодости моей был в большой моде, и где заранее договорено встречаться по вечерам с 'холостяцкою' шайкой приятелей, во главе с гусаром по фамилии Каверин (по имени Петр Павлович - прим. А.П.). Онегин входит, в его честь начинается шумное веселье, далекое от светских обычаев: бутылка с игристым вином, вероятно, шампанским 1811 года, откупоривается отнюдь не бережно и тихо, как и должно по этикету застольному, а сугубо по-гусарски: пробка вылетает с шумом, похожим на выстрел, и устремляется к потолку, чтобы стукнуться об него и затем свалиться куда-то в зал, на головы пирующим, а сами участники веселья не склонны обращать внимания на то, что подумают о них другие посетители ресторана, и на то, какие чувства они испытывают, будучи в соседстве с разгульными молодыми людьми, вероятно, дворянами, но воспитания самого сомнительного...'
      Ф-у-ххх!.. Вроде бы, все верно пересказал прозою - все семь поэтических строк. Разве только... на поэтическое изображение происходящего ушла ровно половина строфы онегинской, а на прозаический пересказ - куда как больше понадобилось, и слов, и сил: перо в руке устало к чернилам бегать!
      И все чаще стала мне в голову приходить соблазнительная мысль: как бы собрать воедино достоинства прозы и поэзии! Тот же мой 'Борис Годунов' был только первым шагом к воплощению дерзкого замысла моего.
      'Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!' - что есть такое - строки эти? Поэзия? Проза? Поэзия чистейшей воды! А разбирать ее, да объяснять подробно? Избавьте меня от участи подобной! Хватит с меня и одного раза, именно по этой самой строке! Восхищенная донельзя слушательница спросила у автора: почему, дескать, господин Пушкин не объяснил читателям, как выглядит шапка сия, и какими украшениями убрана, что так тяжела кажется головушке царской?!
       Что же до пресловутой романтической поэзии... Нынешнее состояние этой разновидности русской словесности таково, что мне учиться - у кого бы то ни было, покамест, - не представляется возможным. Не у кого, ежели непредвзято оценивать по достигнутому уровню моему.
      Однако, на сегодняшний день, публика меня подзабыла, взяв себе на плечи нового кумира: поэта Владимира Бенедиктова... Что могу о ним сказать... Однажды я похвалил его рифмы, ибо оказался не в силах разыскать что-либо иное, более годное для искренних похвал со стороны собрата по пиитическому ремеслу.
      
      'В сумраке безвестности за Невой широкою,
      ‎Небом сокровенная,
      Мне явилась чудная - дева светлоокая,
      ‎Дева незабвенная.
      Как она несла свою тихо и торжественно
      ‎Грудь полуразвитую!
      Как глубоко принял я взор её божественной
      ‎В душу, ей открытую!
      На младом челе её - над очей алмазами
      ‎Дивно отражалося,
      Как её мысль тихая, зрея в светлом разуме,
      ‎Искрой разгоралася, -
      А потом из уст её, словом оперённая,
      ‎Голубем пленительным
      Вылетала чистая, в краски облечённая...'
      
       И так далее. Мне сразу же является на ум друг мой лицейский, тоже поэт, Вильгельм Кюхельбекер. Разница поэтическая меж ними похожа на пропасть: Бенедиктов очень хорошо умеет соединять слова в строки, а строки в образы, и все вместе в благозвучие оных, при том, что наш Кюхля-поэт во всем этом безнадежно слаб... Но если же говорить о наличии смысла посреди бурных речений, то он, смысл, совершенно одинаков у обоих... и невелик. Иначе говоря, господин Бенедиктов - не тот поэт, кому я мог бы завидовать. Веневитинов (увы, от нас ушедший столь рано!) - да, Языков - да, они, порою весьма того заслуживают...
      Бенедиктов - нет. И довольно о нем.
      Если говорить о поэтах иноязыких - то да, учился у Шенье, у Байрона, да с таким жарким усердием, что поныне поминают, притом, непременно пеняют мне на произведенное влияние с их стороны, и усердное подражание с моей.
      Спорить незачем по поводу влияний да подражаний, было дело, да быстро высохло: я с тех пор дальше пошел, в нехоженные или мало исхоженные чащобы словесности российской, куда не было ходу ни Шекспиру, ни Гомеру.
       Князь Петр Андреевич Вяземский, который сам изрядный литератор и мой добрый друг, некогда высказался таким образом, что, де, мол, поэма 'Чернец', написанная Иваном Ивановичем Козловым, поэтом, ныне ослепшим на оба глаза, пиитически выше поэм, написанных Пушкиным... Не соглашусь. Я и сам восторженно аплодировал стихам поэта, который не поник под тяжестью постигнутого несчастья, но сохранил в себе и гордость, и желание жить, а главное - немалый поэтический дар! Чтобы признать этакий дар, мне вовсе не надобно кривить душою: уж где, где, а в пиитическом ремесле я разбираюсь не менее, чем изрядно! Да, но, при этом, сравнивать меня с ним... Разве что его нынешнего - со мною двадцатилетним. Впроччем, я и рядом с его поэзией не без барыша прогуливался: тот знаменитый 'Чернец' как следует воспламенил мне воображение и вдохновение, особенно когда я взялся описывать иноческое житие Гришки Отрепьева, будущего Лжедмитрия Первого!..
       Но вдохновение мое, воспламененное чтением 'Чернеца', тут же поторопилось отпрыгнуть подальше в сторону! Отчего так? Да вовсе не потому, что я побоялся быть уличенным в подражании, а паче того - в воровстве литературном! - О, нет, нет и нет! Руки мои здесь совершенно чисты, хоть в лорнет на ладони мои смотрите, хоть рукава сорочки мне по плечи закатывайте! Ничего не крал и не копировал, зато еще увереннее отделился от того направления, которое когда-то наполняло почти все мое пиитическое самолюбие: раньше был я усердным поклонником романтизма, а ныне... Уж и сам не знаю, как меня теперь обозвать, по какому разделу словесности российской проводить!..
       Да другие, пусть, как им угодно зовут, здесь главное - себя, свой стяг с иными знаменами не перепутывать! Одно дело прозаизмы, совсем иное - брань. Первое беру к себе в снаряжение литературное, второе - нет.
       Еще в Лицее, прослыл я за отчаянного любителя брани по матерну. Полагаю по памяти, что, все же, стал в этих свидетельствах жертвою некоторого преувеличения со стороны товарищей моих.
       Пущин, Большой Жанно - он да, повсеместно бранился, самым грязным образом, за то не раз попадался на заметку наставникам! Корсаков почти столь же часто, Дельвиг иногда, от Горчакова ни разу не слыхивал матерного слова. Виля Кюхельбекер, Кюхля... товарищ наш горемычный... Тот - если и бранился - почти всегда невпопад, словно бы намеренно этим привлекая к себе насмешки товарищей... О, если бы я мог провидеть будущее в те далекие дни! Я бы никогда не дразнил Вилю Кюхлю, никогда не изводил бы насмешками будущего каторжанина, Вильгельма Кюхельбекера!
      А с матерною бранью - да, был вполне в ладах. Позднее, также не брезговал, и в рифмы вставлять, и в письма... Но если взять словесность мою на предмет подробного исследования - то станет очевидною истина: в эпистолярной и разговорной речи - не отрицаю, для словесности - отвергаю почти категорически!
      Считаю, что нет в том ни соринки лицемерия. Судите сами: зрелый человек любого пола и положения, от коронованных особ до служек трактирных, время от времени почесывает бока, затылок... а то и иное какое место, а то и два!
       Незыблема природа человеческого и общественного естества, и нет в потакании том ни беды, ни ошибки, нет ущерба для репутации... если сие происходит не на глазах у окружающих. 'Tuum sume tibi' - 'Свое возьми себе'. Но попробуйте однажды проделать подобное на балу, танцуя мазурку, например?.. Конфуз на вкус такая гадость.
      
      
      апрель 36
      
      ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
      
      Азарт червив, понос нетерпелив, а Кюхельбекер вспыльчив. Казалась бы, где и какую здесь возможно усмотреть связь между столь несходными явлениями?! Ан очень даже возможно! Причем, самую разнообразную и тесную, вплоть до вызова на дуэль!
      А началось все самым обыкновенным образом! Василий Андреевич Жуковский, будучи приглашен на некий званый вечер, туда не явился. Так бывает, мало ли какие обстоятельства послужили тому причиною, однако, позднее, в ответ на последовавший вопрос, Жуковский объяснил с искренностью совершенно непосредственной: 'Я ещё накануне расстроил себе желудок, к тому же пришёл Кюхельбекер, и я остался дома'.
      Расстройство желудка - вещь пренеприятнейшая, и, зачастую, ох, весьма несвоевременная, при этом, всегда готова послужить светским острякам причиною для малопристойных шуток, а тут Василий Андреевич еще и Кюхельбекера в поносную фразу нечаянно пристегнул! На мой пристрастный взгляд, получилось очень уж смешно!
      Каюсь: это я, поддавшись неуемному азарту салонного насмешника, выступил в роли присяжного остряка, сочинил эпиграмму сразу на двоих персонажей, даже на троих, если туда причислить слугу домашнего Жуковского, некоего Якова.
      
      За ужином объелся я,
      А Яков запер дверь оплошно -
      Так было мне, мои друзья,
      И кюхельбекерно, и тошно.
      
       Разумеется, эпиграмму эту наши светские доброхоты немедленно передали на уши обоим: Жуковскому и Кюхельбекеру!
       Жуковский только рассмеялся, Кюхля же обиделся на весь белый свет и прислал мне вызов! Надобно признать, что на месте Кюхли нашего, я, не то, чтобы рассердился, в полное бешенство бы пришел!.. Но - то я... Тем не менее, и Кюхля наш в тот раз порядочно вскипел.
       Я довольно быстро остываю от гневливости своей, а господин Кюхельбекер вдвое против моего отходчив, однако же... вызов-то сделан, и вызов принят, все честь честью - положено стреляться! Прибыли в окрестности Волкова кладбища, Дельвиг отмерил 30 шагов, ставя ноги как можно дальше одна от другой, секунданты проверили пистолеты, заряды в них...
      Пора!
       Первым стрелять выпало моему противнику, по брови надутому злобою господину Кюхельбекеру.
       Вильгельм Карлович стоит предо мною, целится долго... А рука его - не то, что трясется - ходуном ходит! И то ведь - предстоит убийство товарища своего лицейского, друга!..
       Черт знает почему, но в ту дуэль я совершенно страха перед смертью не испытывал, самая вероятная причина храбрости моей - нелепая и, в общем-то, безобидная репутация нашего Кюхли. Мне доводилось беседовать, по душам, доверительно, с известными дуэлянтами, известными храбростью и бесшабашностью своей, как раз о дуэлях. И если беседа шла на трезвую голову, и не в запальчивости, не в кураже - всегда одно и то же: страшно! Вот, как так можно представить: ты стоишь, невредимый, живой - и вдруг тебя не будет, уже никогда не улыбнешься, не наберешь воздуху в грудь, не сядешь в коляску, чтобы вернуться обратно, в город, после обмена выстрелами? И ведь, не боятся признаваться в страхе своем! Страх - не испуг, не трусость, несмотря на то что смыслы, заключенные в этих словах, кажутся похожими.
      Прогуливаемся с одним драгуном по кладбищу Александро-Невской лавры, неподалеку от Троицкого собора, ждем назначенного часа, покуда начнется отпевание одного из наших общих знакомых. Мне двадцать лет, моему собеседнику возле тридцати. Отчаянный рубака, ветеран войны двенадцатого года. Умница и весельчак, любимец дам, равно юных и зрелых, так что недостатка в любовных поединках не знает, несмотря на синий с прочернью шрам, идущий через лоб и левую щеку. 'Саша, тьфу на шрам! Главное, что глаз уцелел, вот что важнее! Стой! Ты только глянь, как все нынче сошлось: мы с тобою Александры, вокруг нас лавра Александровская, мощи Александра Невского здесь же! Загадывай любые желания - тотчас сбудутся!'. 'Что? Боялся, даже не сомневайся! И в первом бою, и во всех последующих! Все боятся, но кто-то преодолевает страх, а иные - никак нет! Отважный не трусит, почувствовав страх.'
      Разговорились о том, как разнятся меж собою страх и ужас, отвага и бесстрашие, что есть трусость? Идем, перебиваем друг друга, спорим, потом соглашаемся, а то опять, вдруг, препирательства! В конце концов, драгун мой изрек истину, подлинно философическую! Я ее записал себе на память, потом, разумеется, подправил на чеканность и благозвучие, но все равно - только вздохнуть с легкою завистью: не я сочинил.
       'Страх побеждает ум - это трусость. Ум побеждает страх - это отвага. Что же такое бесстрашие? Это совместное бегство с поля боя ума и страха.'
      Через два года, на Кавказе, погиб, не в бою, на дуэли. Но в тот день, на кладбище Александро-Невской лавры, он успел объяснить мне еще один 'воинский' страх: остаться без глаза. Шрам для мужчины действительно невелика беда, и потеря глаза для стрельбы почти не помеха, но одноглазый фехтовальщик сражается на шпагах или саблях гораздо хуже прежнего! Непременно утрачивает способность держать верную дистанцию - и при атаке, и при защите. И в схватке почти неминуемо терпит поражение.
       Выстрел! Ни тогда, ни позднее, разобрать пережитое с точностью мне так и не удалось - в меня ли Кюхля стрелял, в сторону ли метил... Он тоже якобы не помнил... Мой же пистолет дал осечку, не без моих тайных ухищрений, признаюсь честно. По правилам дуэльным, поединку бы надлежало продолжиться, но я против этого, и секунданты против, один Виля визжит в мою сторону: 'Стреляй, стреляй же!'
       Впроччем, его истошные крики не помешали нам примириться в те же секунды: мне лишь стоило подобраться к нему поближе и обнять, презрев сопротивление! Он, было, затрепыхался - и сник. А потом носом зашмурыгал и... ответил на объятия мои. Помирились, с тех пор - уж навсегда!
       Потом, по выражению гусарскому, весь вечер 'сушили хрусталь', пили - я почти до упаду, однако же выстоял, а Кюхельбекера на руках в постелю отнесли.
       Но одна мысль, связанная с нашей дуэлью, по сию пору не дает мне покою. Уж я и сам раздумывал, и у других, тайком от Вили нашего, чтобы повторных вызовов избежать, спрашивал: какое злопыхательство, по их мнению, содержится в слове 'кюхельбекерно'?! То, что оно в нем присутствует - несомненно ни для кого, но в чем именно заключается скверна его?! Разве только близким и перечисляемым через запятую соседством со словом 'тошно'?!
      Кого ни спроси! - иной хмыкнет в ответ, иной хрюкнет, смешком подавившись, кто вроде бы и начнет объяснять, но тут же споткнется, в попытке ясного определения...
      Вот таковы случаются загадки в словесности нашей. Причем, на равном месте, казалось, бы, в ситуации всем абсолютно понятной... на первый взгляд... Ан дружно спотыкаются разумом, да лишь плечами пожимают, вместо разъяснения толкового...
      Меня, в той эпиграмме, еще одна заноза беспокоила, но никто среди моих знакомых, из числа в поэзии сведущих, внимание на нее не обратил. А я - заметил и огорчился, пусть и не сразу. Исправлять же, и, тем самым, постороннее внимание к ней привлекать - тоже убоялся. И так уже все бока от журнальных критиков болят. Поэты средней руки, вроде Алеши Илличевского, подобные мелочи допускают весьма нередко, они их даже за огрехи не считают. Но я...
      - Им можно, а тебе нет. Ты Пушкин!
      - Не встревай, с мысли сбиваешь.
      - Не сбиваю, а к делу веду. Вот строки сии:
      
      'Так было мне, мои друзья,
      И кюхельбекерно, и тошно.'
      
      - Да, именно их я имел в виду.
      - И далось это кюхельбекерно! Сверчок, а, Сверчок! Ты бы лучше пояснил мне: какую роль выполняют в третьей строке эпиграммы той две стопы, два слова: 'мои друзья'?
      - Не перебивай! Я ведь к ней и сам подвожу мысль, как раз в третьей строке.
      - Долго подводишь. Нет, ну, а все-таки?
      - Сам же знаешь, ради чего: чтобы двумя стопами вытянуть всю ее в четырехстопный ямб, и чтобы она с рифмою была.
      - И всё?! Только для этого? Не стыдно тебе? Поэт, называется! Дыры в стихе пустотою затыкать!
      - А тебе?! Мне-то не стыдно... если только самую чуточку. Нам, тебе и мне, было тогда всего двадцать лет, к тому же я... мы с тобою - наспех эпиграмму сию настрочили, покуда память о неуклюжей фразе Жуковского не растаяла в обществе.
      - Гм... Ну, разве что...
       Да, так оно и было, но и позднее, увы, случались со мною подобные погрешности, вызванные спешкой, ленью и русским 'авось', в легкомысленном расчете на 'и так сойдет'.
       Нечто подобное, с запоздалым осознанием некоторых литературных обстоятельств, вышло у меня и с другой дуэлью, также 'лицейской', но которая не состоялась, в отличие от нашей с Кюхлей. Дело было примерно в те же времена, года через два после нашего, сиречь первого лицейского набора. Однако же, в упомянутой истории небрежность при подборе слов 'украсила' не меня, а иную, противную сторону.
       В те поры соседствовал со мною лицейский соученик, того же выпуска, что и я: барон Модест Корф. Поселились мы с ним тогда в одном и том же доме, что на Фонтанке, в так называемом доме Апраксина, почти рядом с Калинкиным мостом, оба жили не отдельно, а при родителях, оба числились на службе: я по иностранным делам, а он в юстиции. И уже тогда говорили о нем, да и сейчас отзываются дружно, что он очень дельный чиновник!
      Ну, мне-то никакого личного интереса нет до его деловитости, а в Лицее мы один другого недолюбливали. Причина? - Сам не ведаю толком, но вполне возможно, что характеры наши были очень уж разные. Мне представляется, по отрывочным воспоминаниям, что он еще в нашем лицейском отрочестве себя чинушею чувствовал, этакий немецкий педант во всем, со всею дотошностью, к чему ни прикоснется, в то время как я... Нарушитель порядка и нерадивый разгильдяй? - Да, было дело, к сожалению, здесь с общепринятым мнением не поспоришь. Педанты особенно разгильдяев недолюбливают, а те педантов. Я, несомненно, примыкал к разгильдяям.
       Но, опять же, нет никакого любопытства мне до его склонностей, отличных от моих, а все же в один прекрасный день мы поссорились. Мой верный слуга, Никита Козлов тогда при мне жил, как и обычно, и лишь временами, в семье у моей сестры, сиречь Павлищевых. Так он, Никита Козлов, то ли словами разругался, то ли на кулаках побил слугу этого самого Корфа, а Корф, в свою очередь, взял палку и ею отходил моего Никиту. Знатно отмутузил, до синяков и кровоподтеков! Кто там из наших слуг был первым виноват, я не ведаю, вполне возможно, что Никитушка: он весьма бывает невоздержан к питию, сейчас пореже, а тогда частенько случалось. А как выпьет - на песни да буйства горазд. Ежели, когда, он предо мною провинится, то и я способен приструнить его оплеухою, но мне-то можно его окорачивать, он мой слуга, а тут Корф не в свои сани полез. Разумеется, я заступился за Никиту моего! Слово за слово - послал господину барону вызов!
      - Что?! Стреляться за слугу, за дворового человека?!
      - А мне и это по плечу, отчего бы и нет, когда дело касается близких мне людей! Никита мне, нашей семье - отнюдь не чужой! Взял, вот, и вызвал на поединок чести дьячка-кусаку нашего, причем, по всей форме! Сергей Соболевский, уже привычный к подобным дружеским услугам для меня, вызов тот лично сопроводил по адресу, а в ответ принес от Корфа лишь записку. Сама записка, ежели и сохранилась, то не ведаю, где она сейчас, но смысл и обороты словесные запомнил наизусть, до каждой буквицы:
      'Не принимаю вашего вызова из-за такой безделицы, но не потому, что вы Пушкин, а потому что я не Кюхельбекер.'
      В моем послании стояло обращение 'на вы', и в ответном у Корфа так же, все честь по чести. Но с отказом выходить на дуэль!
      Модест Андреевич Корф всегда, еще с Лицея, слыл и слывет за очень умного человека, и он не мог не осознавать, что публичный, всем на обозрение, отказ от дуэли чреват неприятными последствиями, которые могут нанести явственный урон репутации дворянина! И также государственного чиновника! Да, он хорошо понимал сие, но с ответом и отказом не прогадал: почти никто в обществе не воспринял его послание за трусость или невежливость, некоторые даже аплодировали ему за остроумие! И вот тут-то я подхожу как раз к месту, в котором я, разумом своим, улавливаю сходство смыслов - письменного отказа господина Корфа и слова 'кюхельбекерно'! Сходство сие - либо в неясности упомянутых смыслов, либо в отсутствии оных.
      И так, и сяк я вдумывался, и некую тайнопись на просвет выискивал, и записку вверх ногами ставил, и даже Соболевского спрашивал - что присланное мне выражение достоверно означает: 'но не потому, что вы Пушкин, а потому что я не Кюхельбекер.'???
      Сам по себе отказ, идущий в начале ответа, вполне понятен и однозначен, его пока в сторону отодвинем, зато остальную записку я попытался внимательно разобрать на составные части.
      Вот первая половина от оставшегося:
      '... но не потому, что вы Пушкин...'
      - То ли я, Пушкин, настолько грозен для окружающих, что против меня и струсить не позор?
      - Или, совсем даже напротив, некий скандалист Пушкин - плебей, вроде дворового человека Никиты, на дуэль против которого соглашаться зазорно?
      Мне сие невдомек, разве что Корфа при случае спросить... но так, чтобы не сглупить вопросом и самому на вызов не нарваться.
      А вот и вторая половина той же письменности господина Корфа:
      '... потому что я не Кюхельбекер.'
      Как прикажете понимать сей пассаж?
      - Человеку по немецкой фамилии Кюхельбекер можно выходить на дуэль, а человеку по немецкой фамилии Корф отчего-то нельзя?
      - Господин Пушкин ровня господину Кюхельбекеру, с которым можно амикошонствовать, но отнюдь не ровня господину Корфу, кавалеру ордена Святой Анны, или чего-то в этом роде?..
      - Господин Корф не принимает во внимание мелкую возню самолюбий незрелых отроков, господ Кюхельбекера и Пушкина, и не намерен подражать их мелочным страстишкам?..
      Нет, я решительно отказываюсь выбирать из всех вышеупомянутых разновидностей толкования цидулы корфовской!
      Зато у тех, к кому я обратился за помощью, ни для кого затруднений не возникло: улыбнутся, руками разведут, головой покрутят, ртом промычат - дескать, Корф совершенно правильно отказывается стреляться из-за безделицы! Мол, остроумно отвечено, и ничуть не обидно для всех заинтересованных сторон!
      Ну, на счет отказа - я и сам отвергающий смысл уяснил, грамотен вполне, а вы мне основание отказа поподробнее растолкуйте, чтобы я тоже постигнул, поддержав собственным скромным участием сообщество умных людей!
      Запинаются, опять мычат, взор и разговор в сторону уводят... И чего тут объяснять?.. Поэты странный народ.
      Ладно, тогда вернемся ненадолго к причине предыдущей дуэли.
      В потешательствах публики над словом 'кюхельбекерно' я нашел хоть какие-то оттенки здравого смысла, но это случилось много позже, мне для того десятилетия понадобились.
      Вот, ухмылка. Что есть такое - ухмылка? Это слово, обозначающее улыбку, из семейства гримасовых. Понятно, да? Обопремся на такое объяснение, переведя его к словам Кюхельбекер и 'кюхельбекерно'. Здесь также явно имеет место быть - всего лишь! - грамматическая гримаса, просто ужимка словесная, слово, которое само по себе внятного смыслового значения не имеет. Смысла нет - а люди-то хохочут! Им смешно, что кто-то там, например, господин Пушкин, состроил уморительную гримасу из слов! Как в театральной пьесе про Арлекина и Панталоне. Они в причину сию вдуматься не удосужились, им довольно того, что их позабавили, тем, что из немецкой фамилии словесную рожицу скорчили.
       Во втором же случае, в отказной записке Модеста Корфа, и гримасы-то никакой не было: выдохнул туманную фразу, и понимайте ее как хотите! А кто не постиг корфовского блистательного остроумия, тот и сам не умнее осла! Чего тут дальше выяснять?!
       Вяземский, долгие годы спустя, вспоминая случай с Корфом, передал мнение на сей счет супруги своей, Веры Федоровны: 'Но не потому, что вы Пушкин' - это нечто вроде извинительной лести знаменитому поэту от обычного однокашника!
       О, да, о, как же! На лесть клюют еще чаще и охотнее, чем на деньги! А уж на двойную!.. Я и опровергать поленился: что ж, да, во время оно я уже получил определенную известность в просвещенных кругах, но - больше, как шалопай, кое-что обещающий в поэзии, нежели чем впоследствии знаменитый, теперь уже на всю Россию, автор стихов и поэм!
      Стало быть, лесть многоуважаемой Веры Федоровны, насчет того, что фраза сия вызвана якобы лестью Корфа - увы, истины в себе не содержит, хотя и приятна.
      С годами случилось так, что неприязнь моя к Модесту Корфу испарилась почти без остатка, да и та лишь дань воспоминаниям о детских годах в Лицее... Мне казалось, что и он помягчал ко мне душою, во всяком случае, ни о каких злобствованиях в мой адрес сплетен и слухов долго не доносилось. Вот и славно, мы же свои, лицейские!.. При случае, поздравления друг другу засылаем, вместо вызовов... Потом Корф 'исправился', опять взялся за свое злословие. Видимо, ему так уютнее в светской обыденности.
      А мне урок очередной. Другие как себе хотят, но мне пристало вдумываться, и, если надо - придумывать, а придумав - открывать и устанавливать законы своего ремесла! Раздвигать этим законам границы и горизонты! Отсюда девиз: 'Ближе к слову!'
      Звучит гордо, однако же следует принять во внимание, что мое главное дело - Слово, и, чтобы угодить ему, Слову, мне зачастую приходится жертвовать очень многим: друзьями, читателями, литературными критиками, благоволением Двора... Иной раз и правдою самою поступлюсь! Стыдновато признаваться в подобном, да только из песни, как говорится, слова не выкинешь, даже если оно прописано в тех куплетах мелкими строчными буквами!
      Николай Михайлович Карамзин! Вот уж, кого я ценю и уважаю более всех на свете! Его уже нет с нами, тем не менее, пусть слова, ему посвященные, следуют в настоящем времени! По первому порыву моему, спервоначалу написано 'люблю и уважаю', но... Нет! Здесь для меня совсем не тот случай, когда я позволю себе кривить душою! Было дело, любил, готов был каждый день навещать его, в гости ездить, наслаждаться нашими с ним беседами, но однажды он разгневался на меня и на какое-то время прекратил всяческое со мною общение! Время во многом исцелило наши подпорченные отношения, особенно его ко мне, поскольку я как раз на него не сердился... Вернее, был сердит, но не на самого Николая Михайловича, а на его немилость ко мне!
      Зато самого себя, в случившейся ссоре на годы, я винить отказываюсь, и не потому, что не был неправ, а потому, что влияние матушки словесности на мою честь и душу оказалось громче требований правды. Витиевато изложено... И пусть, но я вполне готов проще пояснить.
      Причина той немилости ко мне, грешному, со стороны великого историка, была заключена в короткой, на четыре строки, эпиграмме, посвященной все тому Николаю Михайловичу Карамзину!
      И если бы господин Аполлон встал бы предо мною божественным грозным судией и предложил выбирать: сохранить жизнь эпиграмме на Карамзина, или сохранить наши с Николаем Михайловичем добрые, почти родственные, отношения, то я без малейших колебаний ответил бы:
      - Эпиграмма! Она прекрасна, она мне дороже любых дружеских отношений, да и сам старик Аполлон вряд ли отказался бы от такого щедрого жертвоприношения, мною положенного к нему на алтарь! За справедливым гневом Карамзина стоит правда самой Истории, а за моей эпиграммой - благорасположение двух обитателей заоблачного Олимпа: Аполлона и Свободы!
      Вот сама эпиграмма, одна из лучших стрел, среди пущенных в мир из моего колчана:
      
      'В его 'Истории' изящность, простота
      Доказывают нам без всякого пристрастья
      Необходимость самовластья
      И прелести кнута.'
      
      'Прелести кнута'! Вот за какие слова взъярился на поэта Пушкина историк Карамзин! При том, что я, внимательно и жадно 'проглотив' все написанное Николаем Михайловичем, нигде не нашел, по крайней мере, в явственном виде, восхвалений этих самых 'заплечных' прелестей! Они угадывались, но я не нашел.
      Меня извиняет не только самолюбование пиита, придумавшего фразу столь же хлесткую, как и сам удар тяжелого кнута!
      - Да неужели?! А что же еще тебя извинило? Господин Сверчок?.. Помимо тщеславия пиитического?
      - Мечты о Свободе, вот что! Свободе приятны открытые окна и двери. На исходе царствования Александра Павловича, мы, неравнодушная молодежь, дружно грезили о свободе, о реформах, способных дать нам, всему нашему народу, вольность и процветание! Примером путеводным служили труды французских просветителей. И наш общая мечта сделать так, чтобы отделить зерна от плевел, что слова 'свобода, равенство и братства' жили и расцветали, не имея ничего общего с изобретением господина Гильотена! Мы, воспитанные на идеях и рифмах Берни, Грекура, Грессе, Парни, Шапеля, Шолье...
      О, да. Эти прекраснодушные чаяния и мне по душе. 'Пока свободою горим, пока сердца...' А закончилось все это бурление, как и должно заканчиваться по итогу бунтов и революций: Сенатской площадью.
       Его величество спросил меня однажды, где бы я был в том декабре, случись мне вырваться из ссылки и оказаться в Петербурге. Я ответил, будучи полностью уверенным, что говорю правду: 'вместе с ними, Ваше Величество!'
       Император легко простил мне эту дерзкую вольность, которую он предпочел посчитать за придворную шалость... А мог бы иначе повернуть мнение свое - нет на Руси никаких преград воле царя всея Руси!
       Много воды и крови утекло с тех пор, и мои взгляды на современное общество также претерпели значительные перемены: отныне я гораздо ближе к обывателям, нежели к карбонариям, сегодня я со всею искренностью не хочу, не жажду революций и переворотов, но по-прежнему всей душою уверен: доведись мне вернуться, хотя бы на день, в тот злосчастный декабрь - не обинуясь, вышел бы на площадь, встал бы плечом к плечу с Иваном Пущином и Вильгельмом Кюхельбекером!
      Этого не случилось, прошлое не возвращается, и я, в моем будничном настоящем, продолжаю заниматься тем, к чему госпожа Природа меня приспособила наиболее верным образом: пишу прозу и стихи. А прелести кнута... Ни венценосным братьям, Александру и Николаю, ни Аракчееву, ни мне, да и самому Карамзину, конечно же, кнут не казался прелестью, но он был и остается заметным явлением нашей русской жизни. И я сочинил свое неприятие оного... с некоторым несправедливым перехлестом. О чем сожалею, но неглубоко, эпиграмма все равно прекрасна, пусть только для поэзии.
      Разве что, покойная госпожа Минкина охотно признала бы прелесть своего кнута...
      Любому человеку, в том числе и нам, пиитам, свойственно оправдывать для себя те или иные изменения в общественных взглядах, в собственном бытии, семейном и личном. Любому - стало быть, и мне. Так, на сегодняшний день, я занимаю совершенно особенное место среди русских писателей, моих современников и предшественников: у меня сам царь в личных цензорах! Иными словами, я так же, как и господа Крылов, Булгарин, Вяземский, Гоголь, Погодин, Полевой, etc.... - мы все подлежим проверке государственной цензурою, но, при этом, только некий господин Пушкин, его перо, имеет одну дополнительную инстанцию цензуры, самую высшую в пределах империи Российской: лично царь, Николай Павлович, изволят решать - достойны мои произведения выхода в свет, в бумажном виде, на показ публике, или недостаточно хороши они для сего! Это не значит, что остальная государственная цензура отступилась от меня и от моей литературной деятельности: увы, нет. Но зато я имею право, которое, в то же время, и неуклонная обязанность - посылать все, мною написанное, на пробу государеву вкусу.
      Почетно или унизительно подобное положение вещей? Сам себе довольно часто задаю этот вопрос, и сам себе отвечаю на него, но всякий раз ответ выходит по-иному, в зависимости от настроения, состояния духа... Тем не менее, восторгаться мне особо и нечему: особенность моего положения среди писательского сообщества дополнительно усилил новый министр народного просвещения Сергей Семенович Уваров. Вероятно, он хотел меня поощрить в творчестве моем, помочь моей музе, тем, что распространил на меня общие цензурные правила: дескать, государь весьма занятой человек, и не всегда способен выкраивать время для наблюдения за творчеством господина Пушкина... А тут как раз цензурный комитет ему в подмогу!
      Две цензуры для одного меня - куда как почетно!
       Я умудренный жизнью человек, обремененный литературными прожектами и финансовыми долгами, любимый и любящий муж, счастливый отец - четверо по лавкам, ложками стучат! А для читающей России, по общепризнанному мнению - да и по моему собственному, к чему тут лукавить! - самый известный поэт страны!.. - И вдруг, словно какой-то мальчишка, вынужден стоять в передней... нет, но, пусть не в передней, пусть даже в царском кабинете... ждать чужого вердикта, притом высочайшего и окончательного. Отказа, если государь не в духе, или благосклонного кивка, своего рода милостыни.
      Только, ведь, государь - тоже человек, со своими предпочтениями, особенностями и слабостями... Так ли это почетно для автора 'Вольности' - зависеть творчеством своим от изменчивой и прихотливой склонности одного человека, пусть даже самого Императора?!
       Нет у меня однозначного ответа на собственный вопрос. Знаю только, что абсолютной свободы от всех страхов и чаяний не бывает даже на эшафоте... Иногда удается натравить высшую цензуру на обычную, что утешает, но неглубоко и сиюминутно.
      Я для себя построил вполне удовлетворительное объяснение на то обстоятельство, чем брюхата высочайшая цензура для меня лично, поэта, издателя, дворянина, человека...
      Общение между людьми - если не брать в расчет светскую болтовню, до краев наполненную известными оборотами речи, пустыми комплиментами - это всегда обоюдное влияние, сопровождаемое приязнью или враждой, вниманием или не вниманием одного собеседника к чаяниям и мыслям другого...
      Если государь время от времени удостаивает меня аудиенцией и беседою, значит, он считает сие нужным и полезным деянием в своей государевой жизни, значит, не только он что-то говорит мне, но и что-то выслушивает от меня! А он временами очень внимательно вслушивается в мои слова, и в области литературной и вне ее. Стало быть, у меня появляется возможность, пусть на уровне грезы или мечты - повлиять на государя, на дворцовые и канцелярские правила, на жизнь целой страны!
      Само собою разумеется, что эти свои мысли и предположения я никогда и никому не высказываю, ни в семье, ни в свете - ибо непременно донесут, вольно или невольно, по злому умыслу или ради красного словца... А тогда уж точно все планы и надежды обернутся пустыми бреднями возомнившего о себе камер-юнкера...
      - Нет, постой, господин Сверчок, не принижай меня более возможного! Да, камер-юнкер, да, не вышел на вершины, пока еще не канцлер, и вряд ли им стану в ближайшие сто лет. Получил сей придворный чин в тридцать четвертом году, в отличие от того же Корфа, который стал камергером семью годами раньше, а камер-юнкером задолго до того... Ну, так и что мне теперь, чинами с чиновниками тягаться? Я и так знатен, разумом и талантом, предками своими, а паче того - собственным положением, рукотворно мною достигнутым при помощи пиитического дара. Поэтому ни с кем не собираюсь меряться пузами да носами: проглотил царственный упрек и молча улыбнулся - у двора свои резоны, у меня, у писателя и поэта, свои, не менее для меня важные. А камер-юнкерство... Здесь все объясняется просто: Его Царское Императорское Величество решили, что этак будет вернее - по законным для придворного чина правилам - неотзывно приглашать меня на всяческие дворцовые балы да церемонии. Наташка-то моя радехонька на дворцовых балах скакать, на зависть прежним подругам, розовея от государевых улыбок, а мне же это все не более, чем суета сует, которая гораздо чаще в тягость, нежели в выгоду.
      Но - обязан!
      Но - лишь телом и чином, никак не душою.
       Таков же был и Карамзин. Когда я сравниваю себя, свои исторические изыскания, с Карамзиным, я вовсе не пытаюсь поставить себя на одну ступеньку с Летописцем Всея Руси, жизнь и талант без остатка положившим на изучение истории Государства российского!.. Я, всего лишь, подразумеваю сходное отношение наше с ним к придворной опеке - терпение, того не более! Он отнюдь не стремился приникнуть поближе к ступеням трона, и я ему в этом ни вершка не уступлю!
       Взгляды мои 'политические' так и не приблизились к 'абсолютистcким' идеалам Николая Михайловича: он стоит своими трудами за абсолютную монархию в российском отечестве, я же придерживаюсь того взгляда, что к абсолютизму непременно следует подмешать гражданских прав и свобод, и побольше, пусть не столь по-купечески приземленно, как в Англии. Но мы, русские, совсем без свобод гражданских - однажды все завянем, все иссякнем. Монархия? - Пусть будет монархия, хоть сотни грядущих столетий напролет, раз уж от веку так на Руси заведено, только, чур, это будет просвещенная монархия, законом ограждающая государство и граждан своих от ничем не ограниченного самодурства деспотов, императоров и царей! И непременно дающая возможность сугубо мирными, законными способами выбирать себе верховную власть. Отставка для деспотов опаснее войны, мятежа и революции.
       В последние годы, я сам себя ловлю на очень любопытных мыслях и суждениях, которые совершенно удивительным образом указывают на сходство мое с моим же современным веком! Меняется время - и я тут же вместе с ним!
      Отсюда многие пеняют мне на мою же непоследовательность, в этих взглядах, в суждениях... Карамзин умер, но государство живет, история государства продолжается! И я решил однажды: уж коль скоро, с лицейских еще времен, горячо увлекаюсь историей, в ущерб арифметике и нравственным наукам, то почему бы мне также не порадеть усердием собственным почтенной науке 'гиштории', особенно когда речь идет об Отечестве моем?! Нынешнее же время и чужое прошлое, к примеру, африканское, откуда явились предки мои, в лице Абрама Ганнибала, равно как французское любое и все остальные времена, меня привлекают гораздо меньше.
       Сказано - сделано! У меня на столе 'История пугачевского бунта'! Выправил все необходимые документы, реляции, доступы к столичным архивам, к архивам 'на местах' ... Заступничество, а правильнее бы сказать - прямое благоволение государя несказанно помогло в моих намерениях, иначе бы мне увязнуть навеки в коридорах самых разных департаментов, в бесконечных потоках сопроводительных бумаг, ожидая уныло, покуда все согласуется принятым среди чиновников порядком.
       Написал. Издал. А отзывы нехороши! Читательских похвал моему труду не много, одобрительных литературных рецензий и того меньше! А продаются-то, что важнее прочих соображений, из рук вон плохо!
       О, да... Это мне уже знакомо. Первый раз крики: 'Пушкин увял!', 'господин Пушкин исписался' прозвучали после того, как в свет вышел мой 'Борис Годунов'.
      Первоначальные крики 'ура!', которые прозвучали сгоряча и были данью привычке - так встречать новые мои стихи, почти тотчас сменились недоумением и фырканьем: им все 'Руслана и Людмилу' подавай, 'Кавказского пленника'! Вот там был всем пушкиным Пушкин!.. А здесь и рифм-то в стихах не встретишь, не то, что пикантные шутки, либо игру благородных страстей!
       Прошли месяцы... даже годы, если я правильно помню, и вот уже 'Борис Годунов' постепенно стал нравиться просвещенной публике... Журнальные критики, а также прочие вожди общего мнения сумели растолковать читателю, в чем прелесть исторической пьесы! И, всенепременно, в чем прелесть замеченных недостатков! Где уж тут без тычков в спину автора и пониже обойтись журналам нашим, подобных чудес и нет нигде на белом свете!
       От души надеюсь, что такой же судьбы дождется и моя 'пугачевщина'. Первые к тому ростки вроде бы как наметились, пока еще только со стороны самых проницательных. А там - глядишь, и до театральных постановок дойдет! Сначала Борис Годунов, разумеется, ему первому до театра созреть! Истомина танцует Марину Мнишек!.. Я был бы в полнейшем восторге! Хорошо, предположим, не балет, но, для почина, пусть драма костюмная!.. Отчего же нет?! Поживем, посмотрим.
       Получая такие, вот, читательские афронты, и перемены в общественных увлечениях, питомцу муз важно знать о себе самую главную истину: писатель-историк не с печки свалился, с пьесою своею: он долгое время обдумывал замысел, вынашивал его в себе, собирал все, что об этом известно в описаниях и рассказах, и наконец, осмысливал его, отделяя зерна истины от плевел выдумок и легенд.... Он - творец! И если речь не идет о безобидных бездарностях, вроде приснопамятного графа Хвостова, или не о сомнительных изысканиях автора 'Славянорусского корнеслова' то - главный итог, главный вывод созданного заключается в том, что лишь автор способен во всей полноте, сверху донизу, от вершины и до подножия ощутить, осознать масштабы собственного труда! Уже сделанного и того, который еще только предстоит сделать. Только он! Что отнюдь не исключает возможных ошибок и неточностей, допущенных писателем, в данном случае, мною, в процессе творения.
      Я с большим неудовольствием выслушиваю замечания, порою и насмешки, потоком идущие от моих зоилов, но если они дельные, эти колющие и режущие заметы в мой адрес, то я воспринимаю их, пусть и через скрежет зубовный, со вздохами, но непременно с горькою признательностью, паче того, с благодарностью.
      Я, разумеется, никогда не рад ошибкам своим, я зол как сам дьявол, слыша точные упреки и глядя на их причины, запечатленные в бумаге, но... ежели в них действительно содержится жемчужное зерно истины... - склюну и не подавлюсь! Или вырублю топором для будущих переизданий! Ибо такой подход важен и полезен для меня же самого!
       Взгляд на себя со стороны - совсем-совсем не зеркало! А если и зеркало, то кривое, дающее неверное представление обо всем отраженном в нем. И одно из важнейших достоинств писателя, поэта, уметь обернуть сторонний погляд себе на пользу. Когда я говорю: 'на пользу', 'себе', то разумею, прежде всего не собственные прибытки звонкою монетой, но уровень совершенства в прозе и стихах, мною написанных.
      Однако же, помимо извлекаемой творческой выгоды от полученных замечаний, я приспособил их - в том числе! - себе на забаву и развлечение! Это помогает рассеяться от действительных жизненных забот, а также не дает разливаться желчи по уязвленному самолюбию.
      Напал на меня, с ядовитым пером в рукаве, тот или иной журналист... Булгарин, к примеру. Нет, Булгарина отодвинем в сторонку, Булгарин не совсем подходящий персонаж примеру моему, ибо в нем все еще жив талант творца. Да, он злобен и податлив к предательству, однако же, пусть и предавая всех направо и налево, он всегда определен в своих переменчивых взглядах, не юлит и ни от кого не скрывает. Честное предательство - таков его девиз! Это несколько иное качество, нежели иудины расцелуи, сиречь двурушничество, попытка на обе стороны кадить. Но тоже не амброзия на запах и вкус. Недаром господин Бенкендорф, в подражание государю, отнесся с открытым презрением к некоему фельетону, по маковку забитому грязью и оскорблениями в мой адрес и в адрес моих предков...
       Возьмем лучше кого другого из числа злопыхателей, пусть безымянного, просто одного из тех, кому имя Легион. Заметил сей безымянный зоил ошибку, в падеже ли употребляемого мною слова, в указанной исторической дате... да хоть в описании пряжки на обуви, очутившись, тем самым, в полном сходстве с сапожником, некогда прославленном мною известным стихотворением... Критик, сам не написавший ни одной законченной пиесы, ни одной повести, вдруг поправил автора, меня, и поправка была принята - а значит, что одною фразою, одним прыжком преодолев множество ступенек вверх, сей критик, сам не особо тужась вдохновением, становится на равную ногу со мною! Дескать, собрат поправил собрата, которого не зазорно и по плечу похлопать, коли они теперь одного роста!..
      Что же я в ответ? Тороплюсь окоротить болвана, поставить его на место? Нет! Даже и не стремлюсь к этому. Я никогда... или крайне изредка осаживаю выскочку, чем-нибудь вроде собственной же цитаты из моего 'суди, дружок, не выше сапога!' Случалось порою, но исключительно редко! Почему же я не поступаю так регулярно? Хм... Сам того до конца не ведаю. Может быть, из жалости... Или, из весьма присущего мне чувства лени... а то и высокомерия, которого мне также не занимать, особенно когда я сердит на толпу и выскочек из нее... Однако, вполне может быть, да и вероятнее всего, что своею внешне проявленной 'безответностью', я тем самым, коварно поощряю нашего критика на дальнейшее 'раздевание' личности, на то, что он и впредь не замедлит беззаботно раскрыться предо мною, раз, и другой и, тем самым, перестанет представлять для меня врага - тайного, неожиданного... способного ткнуть ножом в спину... или, пусть даже, не разоблаченного врага, а просто человека, приоткрывшего для меня свою пустоту и тщеславие. В коварстве главное - терпение. У меня его нехватка, по вечному 'африканскому' обыкновению, отсюда и коварству мне как следует не выучиться. А не помешало бы.
      Когда ты уверен в собеседнике своем, когда тебе уже доподлинно известны пороки его и достоинства, куда как проще выстраивать успешную тактику и стратегию по отношению к нему самому и к тому кирпичику общества, который он сам собою представляет. Но здесь же гнездится некая грозная опасность: однажды ошибочно увериться в себе самом, в проницательности своей, поставив кого-то из окружающих, а то и всех чохом, гораздо ниже себя! И гроза сия заключается в близкой возможности ошибиться в себе, в понимании себя: ты думаешь с гордостью, что ты самый умный, и что читатели, публика вокруг тебя - не более, чем сор, ты уже прочно уверился в том за десятилетия славы своей, как вдруг...
      Всяк горазд ошибаться - и в себе самом, и в других людях, но ошибки по поводу себя - делают куда как чаще, причем, в приятную сторону, причем, с превеликою охотою. И со мною бывают подобные прорухи, ведь я тоже человек! Да, при том - увы мне и ах! - не самый терпеливый и не очень коварный!
      Вспомнил, вдруг - и тотчас поведаю, коли, уж, к слову так пришлось, очень важный и уместный случай, да столь важный, что всю жизнь буду помнить!
      Николай Михайлович Карамзин, пиша Историю свою, редко ездил по деревням и весям, в то время как мне показалось непременным и обязательным - своими бы глазами увидеть места, где Пугачев со товарищи прошелся ураганом, без малого чумным. К тому же и любопытно было собственным естеством, организмом писательским окунуться в степные пучины полудикой Оренбургской губернии, не все же мне по столичным салонам рассиживаться да раскланиваться!
      Это случилось, примерно, в тридцать третьем году. Пришлась моя поездка аккурат на середину осени златой, которая для меня самое ценное и любимое время года! Писать бы и писать, с утра и до ночи!.. - но!.. нет! Сначала поездка, почти служебная, весьма важная, в Бердскую слободу, ибо мною ранее так было намечено! А потом уже... если сладится...
      Сопровождал меня в путешествии том инженер-капитан Артюхов Константин Демьянович, балагур, самый беззаветный на всем белом свете охотник, а уж рассказчик!.. Днями напролет бы слушал, да за ним записывал, и сами рассказы, и словесные обороты в оных! 'Звери носят наши шкуры' - девиз охотничий'! Ах, хороши лесные да степные побасенки... Но! Чур, чур, меня от всего этого, чур, не отвлекать от главного, иначе мне со смеху лопнуть! И кто в этом случае за меня допишет 'Историю пугачевщины'?!
      При всей своей открытости душевной - господин Артюхов показал себя умницей, чего, признаться, я никак не мог ожидать по первым дням нашего с ним поверхностного знакомства, да еще наслушавшись кудрявых охотничьих врак!
      Поездка деловая, совсем даже не охотничья, поэтому пить на вечерних досугах я не собирался, да только и наш капитан-инженер здесь ничуть не опережал моей привычной умеренности: пригубит меду, там, или с наперсток наливки - и всё! И, кстати говоря, этой взаимной сдержанности в застольном веселии мы оба несказанно радовались. Константин Демьянович хоть и охотник заядлый, но и грамотей оказался не меньший: оказывается, господина пиита Пушкина он читал, и премного, 'Кавказского пленника' чуть ли не целыми страницами наизусть мог повторить. При этом, все цитаты у него идут от сердца, а не для того, чтобы подольститься к заезжей знаменитости.
      По дороге, когда лесной, а когда и степной, ведущей обычно из глухомани в глухомань, рассчитывать на царские ночлеги не приходится, мы предпочитали спать в соседних комнатах, а лучше того - в одной, на соседних лежанках. И веселее перед сном поболтать, да и надежнее от случайностей.
      И вот, однажды, нам уже по постелям разбредаться после ужина позднего, как вдруг, господин Артюхов закашлялся, даже покраснел, а сам улыбается, но не как обычно, с хохоточками, а... несмело... вроде бы как застеснялся чего-то... Дескать, разрешено ли ему будет спросить об одной тонкости, которую сам он постичь не сумел... ибо, все-таки... не ученый, не писатель... простой инженер из провинции оренбургской...
      - Разумеется! - говорю. - Коли буду в силах чем-то помочь, с радостью это совершу, объясню, конечно, если только сам справиться буду в силах.
       От его вопроса, довольно сбивчиво изложенного, я сперва примерз пальцами к походному одеялу, а потом чуть с постели от смеха не свалился! - Всё это с предварительной утратой дара речи!
      Оказывается, наш капитан никак не мог взять в толк, почему все главные герои моих поэм и повестей - не имели братьев и сестер, одинокими росли у родителей своих?!
      Что прикажете на сей вопрос отвечать, когда об этих сюжетных обстоятельствах - в моих же книгах! - я услышал и узнал впервые в жизни, как раз от самого Константина Демьяновича!
      В лучших традициях министерских крючкотворов-столоначальников, я мычу, время тяну, дабы успеть сообразить, что к чему:
      - То есть?.. Прошу прощения, что именно вы имеете в виду? В какой поэме и в какой точно повести?
      - Да во всех! И Евгений Онегин единственный ребенок, и Руслан, и Кавказский пленник. И царь в Золотом петушке то же, и Елисей в мертвой царевне!.. И Сильвио в 'Выстреле' и Владимир Дубровский в недавней повести, и Абрам Ганнибал, которого наш с вами преславный 'шкипер' на бутылку рома выменял! Вы, уж, простите, Александр Сергеевич, что я, не шибко-то в словесности разбираючись, вдруг полез к вам в какие-то дурацкие вопросы...
       А, ведь, действительно! В серединную точку инженер-капитан угодил прицельным выстрелом своим! Я сам хохочу, рукой бессильною на него машу, а сам лихорадочно прикидываю, как же мне ответ держать на сей удивительный вопрос?! Чтобы достойно вышло, чтобы с умом, а не пустою отговоркою!..
       А деваться-то некуда: невольный зоил мой краснощекий смотрит на меня с надеждою, что я не рассержусь на столь глупое непонятие авторского умысла и отвечу обстоятельно, тотчас же вразумив ответом ясным, рассею все его недоумения...
       Вот, так вот! Попался, голубчик Сверчок! Ныне настала мне-тебе пора, как в той любимой песне Емелькиной: умел воровать, умей ответ держать!
       Что ж, мне пришлось вспомнить прежние свои навыки перед салонными барышнями - врать комплименты на ходу и вымучивать импровизации в альбомы, коль уж заранее подготовить поленился!
       Объяснил, с важным видом, что все дело в некоторых общеупотребительных правилах между писателями, издателями и читателями! Дескать, так уж принято в книжном мире, что читатель следит прежде всего за ниткою сюжета, которую писатель, подобно Ариадне, за собою влачит, чтобы читателю не заблудиться во всех возможных и никому не нужных перипетиях родственных связей!
      - ...поэтому нынешний писатель, дорогой Константин Демьянович - он как Прокруст: все лишнее у главных героев отрубает. То же самое можно увидеть в книгах и у древних: у Рабле, у Гомера... Вот, к примеру: были братья и сестры у Одиссея?.. Или их не было? Также и я, читатель, вместе с вами того не ведаю! Но с легкостью без этого обхожусь, мне вполне достаточно знать, что у него есть сын и жена, Телемак с Пенелопою.
       Господин Артюхов с готовностью кивнул мне, а, все же, переспросил, уточняя:
      - Но у Петра, вами описанного, были, ведь, братья и сестры: царь Иван, сводная сестра - царевна Софья. И у Бориса Годунова была сестра Ирина Федоровна...
      - Бесспорно, были, здесь вы правильно заметили. Но и Годунов, и Петр, с братом и сестрою - суть исторические личности, которых никто не выдумывал, они в самом деле жизнь прожили! Стало быть, писателю, даже в угоду общепринятым правилам, негоже их лишать законных родственников, оставивших, при том, самостоятельные следы свои на скрижалях истории! Однако же, в ваших словах, дорогой Константин Демьянович, слишком много здравого смысла, чтобы от замечаний вами высказанных отнекиваться! Это мне на пользу, и вот что я придумал прямо сейчас: у меня в 'Рославлеве' присутствует сестра, и эту линию в дальнейшем я непременно продолжу, разовью.
       Выслушав в ответ от Артюхова слова благодарности, более похожие на извинительные оправдания, хотя, вины его ни в чем из сказанного не обнаружилось... кроме бойкого и свежего ума... я не преминул сказать ему и то, что в душе моей родилось со всею искренностью:
      - У вас, Константин Демьянович, необычайно острый, прямо волчий взгляд, не только охотника, но и читателя! Побольше бы нам, в Петербурге, нашему светскому обществу, читателей, подобных вам! Мы, писатели, и горя бы тогда не знали, вовремя всех блох с опечатками подбирая за собою. Вы меня очень, очень обязали своими дельными заметами, - повторю: и охотничьими, и читательскими! А теперь нам пора спать, завтра поход с утречка раннего!
       Артюхов повернулся с боку на бок, глазами к стене бревенчатой, охнул - и он уже во сне, и знай себе похрапывает... А у меня сон исчез. При том, негромкий храп моего соседа по сараю деревенскому ничуть не в досаду мне, напротив, как бы умиротворяет... Но заснуть я не в силах, все лежу и думаю: как же я сам за собою все эти особенности пропустил?! Байрон с Шенье так на меня повлияли по молодости лет? Или поддался романтической моде моих современников - кого не возьми, хоть Марлинского, хоть Одоевского: у каждого одинокий страдающий герой, у каждого несчастная влюбленность, неприкаянный нрав, отсутствие нужды зарабатывать деньги в департаменте за перепискою нудных служебных бумаг... Не-ет: или Кавказ с черкесцами подавай, или войну в Греции, или еще какие смертоносные бури под самым боком...
       Вот, и я получаюсь 'как все'! Но сам принялся тут же себя успокаивать: нет, не как все! 'Станционного смотрителя' написал? - Было дело! В 'Золотом петушке' много ли гордых страдающих душ? Раз-два и обчелся: два убитых сына и сволочь Шемаханская!..
       Впоследствии, Петрушу Гринева и Марью Ивановну в 'Капитанской дочке' я все равно оставил единственными детьми родителей своих, но сестрицу Рославлева, как я и обещал капитан-инженеру, непременно добавлю в развитие сюжета... Общий же вывод прост и логичен... Нет! То есть, наоборот, да, открытие сделано: одной романтики недостаточно отныне для хорошей прозы. Кстати говоря, и для поэзии тоже, но о том я гораздо раньше прозрел!
      Итак, я однажды взял, да и разбавил 'прозаизмами' роман мой, 'Онегина' моего... А вышло-то, что не разбавил, но укрепил, освежил!..
      - Отчего же роман, а не поэма?! У господина Хераскова куда как длиннее повествование получилось - а все, ведь, не роман?
      - Ты, прав, Сверчок! Именно поэтому: я смешал стихи и прозу не только в определении жанра, но и в средствах художественной выразительности!
      - Ишь ты! Как это?
      - Ишь я!
       'Он в том покое поселился,
       Где деревенский старожил
       Лет сорок с ключницей бранился,
       В окно смотрел и мух давил.
       Все было просто: пол дубовый,
       Два шкафа, стол, диван пуховый,
       Нигде ни пятнышка чернил.'
      
      Кто до меня мог такое написать?! Фонвизин, Барков, Грибоедов?.. Не то, не то, и не то! Ну, разве что, Грибоедов, Александр Сергеевич, да и то лишь редкими 'прозаическими' вкраплениями в бессмертной пьесе своей!
       Увы, я, за множеством забот и хлопот, больших и малых, по-прежнему далек от того, чтобы распорядиться вспыхнувшей идеею во всей ее красе, но, полагаю, у меня еще довольно времени впереди для свершения замыслов, этого моего и прочих разных, что народятся позже.
      Тем не менее, мои проворные собратья по словесности совсем даже не дремлют! По наитию или с умыслом, но пытаются совместить достоинства стиха и прозаического слога.
      Очень позабавила - но и восхитила! - фраза в произведении господина Бестужева Александра Александровича, пожелавшего спрятаться для словесности под псевдонимом 'Марлинский'. Вот она, вернее, часть ее: '... приглашения и просьбы посыпались на него, как пудра.'
      Как пудра! А вот еще, у него же:
      '... не забывая заряжать себя мадерою и осыпая картечью клятв логику противников'
      Картечью клятв! Заряжать мадерою! Замечательно! Хотя, метафора с пудрою мне понравилась больше.
      А вот как Владимир Федорович Одоевский вложил в старушкины уста описание порыва ветра, отворяющего двери в избу:
      ' - Нянюшка! нянюшка! Кто дверь отворил?
       - Безрукий, безногий дверь отворил, дитятко!'
      Из народа, казалось бы, взят узор сей словесный, но автор наш умудрился вставить в одно описание перифраз и олицетворение!
      Себе на ус такой урок намотать, непременно! А лучше на бакенбард, прочнее будет!
       Далее двинемся с критическим осмотром! Не так давно обосновался у нас в Петербурге писатель из Малороссии: Гоголь Николай Васильевич. Очень способный и хваткий молодец! Свел со мною знакомство - и почти сразу же попользовался от меня замыслом, даже двумя, для двух своих пиес. Необычайно талантливый рассказчик при этом! Так, ведь, и я тоже не намерен зевать да позевывать: там, у господина Гоголя, есть чему учиться, особенно в метафорах! Не выкрадывать, не цитировать, но именно устремляться воображением за горизонты, вдруг распахнутые другими, теми же Марлинским и Гоголем!
      - 'ей-Богу, в животе как будто кто колесами стал ездить'
      - 'с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов'!
      - 'шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром'!
      Блистательно!
      - Проза? - Проза.
      - Поэзия присутствует? - Да еще как, со всевозможным разнообразием! Из-под каждого куста образы пиитические чирикают, и звонко-то как!
       Но самым восхитительным от всех поэтических приемов, замеченных среди собратьев по словесности, мне легло на душу совершенно сумасшедшее сравнение, хранящееся в литературном сундуке одного много меня старшего современника, который в своей жизни еще и князя Григория Александровича Потемкина застал!
      Дмитрий Евсеевич Цицианов, сам как бы родом из князей грузинских: 'Я вскочил на коня и поскакал с такой скоростью, что конец моей шпаги стучал по верстовым столбам, как по частоколу: та-та-та-та...'
      Есть тому и еще не худший пример, он также из прошлого столетия до меня докатился, но грубоват, более дворовым людям аккурат подходящий для пьяной драки, нежели взыскательным ценителям для домашнего чтения. Да! - скажут, - вот до чего господин Пушкин дошел, вот как выглядит его теперешний 'гений чистой красоты' !..
      Но ежели по мне - так Пегасу все необходимо: и огненный глаз, и звонкое копыто, и хвост, и то, что под хвостом... Если, конечно, он полнокровный скакун, любимец Аполлона, а не блеклый и слабосильный призрак, статью телесною с Ершовского конька-горбунка.
      Вот эта фраза, восхитившая меня свежею прелестью образа:
      '...а ты не впилась братцу в харю, а ты не раздернула(!) ему рыла по уши(!)...'
       Я еще в отрочестве прочитал, тут же черно и страстно позавидовав смельчаку, посмевшему так дерзко и ярко слова выстраивать. Кому-то он по старинке - Фон Визин, а для меня почтенный и всячески уважаемый мною старец: Денис Иванович Фонвизин, по праву, один из моих учителей! Ему завидую - и хохочу, Цицианову завидую - и аплодирую... А старику Гомеру, творцу первого исторического романа в стихах, жадно завидую. Жадность и зависть такие обжоры!
      май 36
      
      ГЛАВА ПЯТАЯ
      
      Супружеская верность, с небольшою передышкою - что может быть романтичнее, когда речь идет о любви?
      Дамы - нежное и коварное большинство. Так уж случилось, что моя природная горячность, почти случайным образом затронув столь же горячую природу замужней женщины, да еще при том - дамы цыганских кровей, породила очередной вызов на дуэль! Вызов на сей раз пришел не от меня, но напротив: в мою сторону. Ох, уж, этот Кишинев! Захолустье, казалось бы, а светские любовные скандалы полыхают не менее жарко, нежели в Санкт-Петербурге!
       Причина скандала - моя мимолетная влюбленность в даму, назовем ее Л., в жену кишиневского помещика И! Виноват, не отрицаю, но, если непредвзято посудить, то чем еще, кроме написания романтических стихов и погружения в бури сердечных страстей, можно скрасить молодому человеку тягостные будни первого в жизни изгнания?!
      Что касается доносов, бытующих в светской жизни, так называемых слухов и сплетен, и насколько велика их живучесть, всеохватность - никому из нас с вами объяснять не надо, знаем преотлично, по себе и по своим знакомым. Стало быть, имена персонажей моего крохотного рассказа и так уже давным-давно известны, по крайней мере, для тех из нас с вами, кому любопытно быть в курсе подобных новостей, я же, в силу этого прискорбного обстоятельства, попросту ограничусь только заглавными буквами имен. Остальные обитатели нашего светского общества пусть себе разоблачают всё, что им вздумается, упоминают открыто всех и вся, но мне - именно скромность в подобных случаях предпочтительнее.
       Влюбился, достиг благосклонности ответной, блаженствуем с Л. на свиданиях... раз, и другой, и третий... как вдруг...
      До кишиневского помещика И., отныне обманутого мужа, доходит молва о неверности супружеской: дескать, его жена крутит бурный роман с неким опальным поэтом из Санкт-Петербурга по фамилии Пушкин!
      Если верить все тем же слухам, помещику И. не привыкать к подобным новостям, но каждый раз они выплескивают наружу бурю супружеских страстей. Дабы очередной скандал разрешился с наименьшим возможным уроном для чести помещика И. - ему надобно застигнуть с поличным обоих прелюбодеев! И немедля покарать всех виновных! Началась охота! И. очень богат, денег на подкуп очевидцев и соглядатаев, пристегнутых к поискам нужной истины, он не жалеет!..
      В один из дней, во время свидания, как позже выяснилось, последнего для нас, мы с Л. чуть было не попались, находясь в любовном укрытии, на квартире одного из моих приятелей. Нам удалось вовремя скрыться, но добрые люди с длинными языками - а таковых всегда полно, когда речь идет о чужих сомнительных любовных приключениях - донесли помещику И. все подробности случившегося, да так ярко и правдоподобно, словно бы сами застилали альков и прятались под кроватью!
      Разумеется, дошло до вызова на поединок чести! Прелюбодейку 'под домашний семейный арест', а мужнину обидчику, бесстыжему homme à femmes, волоките Пушкину - грозное предложение: к барьеру!.. Чуть ли не на десяти шагах!
      Я не из тех людей, кто бегает от вызовов, связанных с защитою чести, и конечно же, готов немедленно согласиться, дабы его и мои секунданты могли оговорить удовлетворительные для всех условия поединка... Переговоры через посредников успешно идут, однако, дабы окончательно разрешить возникшую ситуацию, надобно соблюсти и уладить формальности, а самая последняя по времени среди них: обе стороны должны прибыть в заранее назначенное укромное место, разобрать приготовленное оружие, подойди к барьеру, держа в руках уже заряженные пистолеты!.. - Но здесь в естественный ход вещей вмешались 'высшие силы'!
      Мой самый главный начальник по кишиневской ссылке, генерал Инзов, всегда был неизменно добр ко мне и благорасположен, зачастую - гораздо более, нежели я того заслуживал, вот и на сей раз, он велел заточить меня - сначала под домашний арест, тогда это называлось: 'оставил сидеть без сапог', наказание уже довольно для меня привычное, но почти сразу, в тот же вечер, 'из соображений моей собственной безопасности', перевел на гауптвахту, на десять дней, без права самостоятельно общаться с кем-либо из посторонних, а 'пострадавшую сторону', кипящего яростью помещика И. - пригласил к себе в особняк, на приватный разговор.
      Никто, кроме обиженного молвою помещика И., не знает доподлинно, о чем и какими словами велась беседа в кабинете генерала Инзова, который в те годы служил России в Бессарабской области, будучи верховным правителем, полномочным наместником государевым.
      Тем не менее, результаты встречи в считанные часы, не то, что дни, стали известны всему Кишиневу: помещик И. получил высочайшее разрешение, на себя и на жену, сроком на один год, беспрепятственно выехать за границу... Объявленная цель поездки - то ли на воды, для отдыха и лечения, то ли еще по какой благовидной причине... Помещик И, будучи обманутым мужем, все же сохранил в себе достаточно опыта и здравого смысла, чтобы не упираться безоглядностью в свое самолюбие, но послушно выполнить доброе пожелание государева наместника: на вторые сутки супружеской четы уже не было в Кишиневе.
      Таким образом, вполне благополучно и с малым шумом, разрешился дуэльный скандал, не повлекший за собою гражданского и служебного ущерба для обеих участвующих сторон.
      А я... Да, некоторое время я скучал без Л. Вряд ли сие можно считать полнокровными любовными страданиями, но - переживал искренне, и разлуку, и огласку...
      Добросердечный начальник мой, генерал Инзов, вновь надо мною сжалился, не позволил избывать на гауптвахте все десять суток, уже на второй день отдал приказ освободить меня из узилища - и вот уже я опять, по принятому обыкновению, обедаю у него почти всякий день, Благо, что жили мы неподалеку друг от друга, иначе говоря, в одном и том же доме. А ужины - по обычаю, всегда у Крупенского, Матвея Егоровича, сначала ужин - потом, считай, каждый вечер, игра! Матвей Егорович был игрок самозабвенный, увлекался вистом, понтировал отчаянно!.. Почти как я... Ох, уж эта моя страсть к игре! Понимаю, что сие увлечение порочно, а для меня и накладно выше головы... Уж я и зароки давал, себе и другим, и молиться пробовал - все без толку! Запустит карточный амур стрелу наугад: целит в болото, а попадает прямо в сердце! Чем памятна и 'зело удивительна' в этом отношении кишиневская ссылка - я уже упоминал об этом, и в письмах, и в дневнике, так это тем, что я, живя в Бессарабии, выигрывал не реже, чем проигрывал, и за эти годы хоть сколько-нибудь заметных долгов не понаделал! В отличие от Матвея Егоровича, господина вице-губернатора Крупенского... это если верить слухам в тамошнем свете...
      Ах, Иван Никитич! Я по сию пору искренне благодарен ему за то милосердие и даже истинно отеческую любовь, проявленную к юному 'шаматону', сосланному под его начало самим государем! Исправился ли я, изгнанию подвергнутый? По общему мнению - царя и его наместника - не так, чтобы очень, но сие не помешало им обоим: Инзову - по-отечески опекать меня и поддерживать, а государю - через некоторое время заменить бессарабскую ссылку на одесскую, потом на псковскую, гораздо более мягкую и желанную для меня. Иногда я вспоминаю тот мой перевод из одесской ссылки в 'михайловскую' - и воистину поражаюсь: то ли на самого себя, то ли на... нет, наивность государя тут не при чем, конечно же... то ли на предрассудки служебного бытия тех лет. По высочайшему повелению, за почти преступное легкомыслие, в частной переписке допущенное, меня отставили от службы в Одессе и отправили в ссылку в родовое село семьи Пушкиных, в наше Михайловское... Я имел дерзкую неосторожность похвалиться в одном из писем насчет своего увлечения заразою европейскою, афеизмом именуемую. Государь, окунув бдительное царственное око в полученный на меня донос, остался очень недоволен, так что последствия не заставили себя ждать. Афеист ли я, в Бога ли верую? Это вопрос моей личной совести. Да, страшновато бывает помыслить об окончательном небытии, которое воспоследует, для каждого из нас, после прожитой жизни... Но - ежели поглядеть на современников моих, да почитать исторические повести и жизнеописания любых предыдущих столетий - многие ли из них, ежели не по обрядам и словам, но по поступкам судить, убоялись Страшного суда и сковородки раскаленной?! Ответ, увы, очевиден.
      Мне бы и в голову не пришло манкировать в моей личной и семейной жизни церковными обрядами, у нас на Руси принятыми: я венчался и счастлив этим, я сам и детушки мои крещены в вере православной... Все церковные праздники прилично соблюдаем, грешим умеренно, а жена и дети вообще безгрешны! Довольно ли этого, чтобы стереть в правительственных бумагах пометку о моей религиозной неблагонадежности?!.. Кстати сказать, вот вам забавное последствие царственного соизволения поменять Одессу на Псков: моего Козлова Никитушку из ссылки той как раз освободили: меня-то в Михайловское упекли, а Никиту - прямиком в Петербург отправили, к отцу моему, в домашние слуги. И уж там он себя показал во всей красе! Никита, видимо, от меня заразился жаждою - музам служить! Как мне передавали из батюшкиного дома: поет и пляшет, сказки сочиняет, едва ли не поэмы!.. И на трезвую голову, и вполпьяна!.. Отец благодушен к дворовым людям, строжит изредка за проступки, еще реже, чем я, вот они и распоясываются почем зря...
      Но вернемся в Кишинев. Однажды, в какой-то из доверительных бесед tête-à-tête между мною и Иваном Никитичем, я позволил себе сделать смелую... не сказать бы - абсурдную... догадку о происхождении странной его фамилии.
      'Инзов' - как-то не слишком по-русски звучит, но и не по-румынски, и даже не по-татарски...
       Вспоминая ту нашу беседу, я ныне готов поклясться, что у Ивана Никитича уже тогда было собственное объяснение геральдической загадке своей, но он делиться ею не стал, а лишь благосклонно и снисходительно, даже с благодарственными словами выслушал мою версию.
       Кое-что, я и раньше, от него самого, слышал о таинственном происшествии, это когда в далеком от нас 1772 году, к князю Трубецкому, Юрию Никитичу, жившему в своём имении неподалеку от Пензы, приехал, якобы погостить, на правах старинной дружбы, граф Яков Александрович, Брюс - последний представитель русской ветви Брюсов. Но тотчас же выяснилось, что поездка была предпринята неспроста! Гость привёз с собою маленького мальчика лет четырех от роду. Датою рождения малыша Брюс обозначил 23 декабря 1768 года, но никакими документами, ни церковными, ни статскими, кроме как со слов его, дата сия не подтверждена, и потому на сегодняшний день признана похожею на правду, приблизительною, но не более того. Граф Брюс обратился к князю с горячею просьбою: принять ребенка к себе в дом, на правах члена семьи, дать ему самое лучшее образование и воспитание, положенное дворянину хорошего рода, не обращая никакого внимания на затраты, которые будут с лихвою восполнены. Брюс не раскрыл князю, чей этот ребёнок, объяснив, что происхождения он самого благородного, и тайну раскроет другу незадолго до своей смерти. Но 1791 году граф скоропостижно умер, тайну князю Трубецкому раскрыть не успел. Трубецкой даже и впоследствии ничего не вызнал о происхождении мальчика, но продолжал воспитывать его вместе со своими детьми, на равных правах, не делая каких-либо различий в предпочтениях между ними.
       Постепенно в обществе российском возобладало мнение, что фамилия Инзов придумана от сокращенного сочетания двух слов: 'иначе зовут', а в родители ему прочили то одного, то другого... вплоть до лиц женского пола императорской фамилии.
       Моя дерзкая догадка состояла из двух предположений: по первому предположению, слово 'Инзов' не состояло из двух слов-подсказок 'иначе зовут', но было выстроено в духе российских придворных традиций о незаконнорождённых детях, где слово читалось бы задом наперед, или отрывком, или по месту рождения: Бецкой вместо Трубецкой, или взято от вотчины отца: Бобринские...
      Я вообразил, что если прочитать 'инзов' наоборот, то получится намек на польско-русский дворянский род Возницыных-Возницких, но оказалось, что Иван Никитич и без меня, еще раньше придумал проверить эту вероятность, и ничего у него не вышло - нигде и никак не проявились 'возницыны-возницкие' возле Якова Александровича Брюса, стало быть, он не мог быть посланцем этих фамилий...
       Другая же догадка моя, с первою ничем не связанная, понравилась генералу гораздо больше, и он обещал 'всенепременно растревожить' архивы, чтобы найти связь между истиной и моим предположением.
      Я предположил, что отцом генерала Инзова был никто иной, как князь Голицын Александр Михайлович, которому сама государыня Екатерина Вторая в конце 1768 года 'пожелала счастия отцовского'. Многие в ту пору пребывали в растерянности, пытаясь правильно постичь смысл этого пожелания, но переспрашивать государыню так никто и не решился. По общему 'кулуарному' согласию, придворные постановили считать фразу сию поздравлением Голицына с чином главнокомандующего 1-й армией в начавшейся войне с турками.
       Князья Голицыны - знатнейшая фамилия в гербовнике дворянских родов Российской империи, неудивительно, что Иван Никитич загорелся этою разгадкой, но я - ни тогда, ни впоследствии - так и не узнал ничего о плодах его архивных расследований. Общим местом для всех предположений и догадок о происхождении, явилось неоспоримое внимание и благорасположение Двора к судьбе несчастного сироты: денег и усилий для его дальнейшего воспитания и жизнеустройства не жалели - ни Трубецкие, ни наши царствующие Романовы.
      Доверительность в ответ на доверительность. Я, по обыкновению, обедал у Инзовых. Однажды Иван Никитич, дождавшись, когда вокруг нас не будет ни приближенных, ни родных, ни близких, ни даже комнатных слуг, попросил позволения задать мне 'один деликатный вопросец, сугубо entre nous'. Я, глубоко и незаметно вздохнув, разумеется, выразил полную готовность выслушать вопрос, а всего вернее, очередную ожидаемую нахлобучку, чтобы она - в том и деликатность! - прозвучала не при всех!
      Мой высокий наставник и друг закряхтел, сам придвинул свое кресло вплотную к моему, с извинительною улыбкою положил руку мне на предплечье...
      - Александр Сергеевич! Уж не взыщите со старика за суровое слово, но вы изрядный шалопай! Вполне возможно, что не только у вас, в вашем характере, но и у всех талантливых людей существуют свои особенности, далеко не самые... э-э-э... безмятежные для окружающих... Иными словами: вам когда-нибудь случается почувствовать подлинный, отнюдь не показной, стыд, чтобы искренне, пред самим собою покаяться за собственные шалости, в обществе произведенные?
      Припоминаю, что я даже раскраснелся, весь в полном смущении от его мягкой укоризны! Он ведь имел все права и полномочия, а главное - все разумные основания, чтобы выбранить меня куда как более сурово.
      - Увы, да, Ваше превосходительство! Случается, да.
      - Мы не на службе, Александр Сергеевич, так что нет смысла титулами величаться... А... не могли бы вы... Я ни коим образом не настаиваю на подробностях, и вообще предпочитаю не вмешиваться в позывы чужого самолюбия... но, хотя бы... привести пример подобного... понимания... собственной...
       Я ракетою взвился с кресла своего, настолько обожгла меня, совесть мою, деликатность, с которою прозвучала эта вполне даже невинная просьба - от человека втрое старшего меня по возрасту и положению! Мне даже показалось, что я слегка его испугал моим внезапным порывом...
      - Да, разумеется! Иван Никитич! И, если вы в самом деле не против моего откровения на сей счет, я приведу подобный пример... Никакого преступления случай тот не содержит, разве что против собственной совести... Быть может, еще больше испорчу свою репутацию в ваших глазах... Но я расскажу, как однажды испытал просто нестерпимый сердечный стыд, едва ли не до слез! И это я, взрослый мужчина! Случай, увы, не единственный и не последний, но... из числа тех, которые никогда не забываются!
      - С готовностью выслушаю вас, Александр Сергеевич! Далее меня ваш рассказ никуда не пойдет.
      - Даже близко не сомневаюсь в том, Иван Никитич, и счастлив, что вы проявили готовность меня в этом выслушать! Дело было в Петербурге, где-то за год до того, как я прибыл к вам, под снисходительное и незаслуженное мною покровительство с вашей стороны. Я был в театре. Каюсь, находился под заметным влиянием горячащих напитков, накануне мною выпитых. У меня, двадцатилетнего, в приятелях были гусары, которым я любил подражать: они пили - и я не отстаю, они шумят - и я не тише! Помню, как меня безудержно восхитила скандальнейшая история про некоего гусара, в театре возложившего сапоги на плечи сидевшего впереди штатского господина... А весь уже тогда я почему-то считал себя умным человеком! Кстати говоря, позднее также устыдился одобрения своего!
      В тот вечер я был в театре один, без компании, но это редкое обстоятельство не мешало мне, в подражание моим разгульным приятелям, действовать вызывающе. Постановка мне чем-то не понравилась... Но также вполне возможно, что актрисы не проявляли должной отзывчивости на мои знаки внимания... Иными словами, я, нарываясь на скандал, проявлял себя неподобающим образом: смеялся в голос, не к месту аплодировал, отпускал неприязненные замечания в сторону тех или иных окружающих, на сцене и вокруг меня. И вдруг получил - сначала просьбу вести себя потише, а потом и громкое ответное замечание от незнакомого мне господина, военного, которым как выяснилось позднее, оказался некий майор Денисевич.
      Скорее всего, своим поведением я мешал смотреть спектакль многим соседям, не ему одному, но высказался определенно и вслух только он. Даже пригрозил вызвать полицию, дабы вывести из помещения буяна, сиречь меня! После спектакля, я не преминул подойти и выяснить имя этого человека, а также адрес его проживания. Наутро, когда я проспался, мой пыл слегка поугас, но в половину восьмого утра, накануне вечером получив от меня записки-приглашения, ко мне явились двое приятелей, согласные быть свидетелями во время вызова на дуэль... И слуга перед этим нарочно меня разбудил, действуя по моему же собственному строгому наказу. Куда деваться, пришлось идти.
      Путь наш лежал на Галерную улицу. По дороге, подогретый - на сей раз - не вином, а беседою со своими бравыми приятелями, я вернул себе значительную часть вечернего куража. Огорошенный моим визитом, сей майор Денисевич не знал, что сказать, попытался поставить под сомнение дворянское и 'табельное' равенство между нами, но один из тамошних участников беседы, будущий знаменитый писатель, автор исторических романов, (имя которого я хорошо знаю, и с которым состою до сих пор в дружеской переписке, но полагаю, что не вправе впутывать его в воспоминания о давно минувшем скандале), решил своим способом погасить взрывоопасную ссору, нашептал ему, что этот молодой человек - Александр Пушкин, отчаянный дуэлист, знаменитый поэт, на виду у государя, модная фигура в нынешнем свете, любимец самого Жуковского, и дуэль с ним станет концом карьеры Денисевича.
      Несложно запугать простого и наивного обывателя, навалившись на него общим скопом, даже если при нем погоны военного... Майор Денисович испытал, судя по всему, нешуточный испуг и...
      Он! - Извинился! - перед Пушкиным, то есть, предо мною! - за то, что укорил меня, мое недостойное поведение в театре! Мало того, извинившись, майор попытался обменяться рукопожатием со мною, однако я демонстративно отвернул голову, не пожелав увидеть сего приглашения к миру, и, удалился прочь, тем самым, окончательно уничтожил майора в его собственных и в моих глазах.
      Прозрение мое наступило не вдруг: сначала я хохотал, отвечал на объятия и восхищенные поздравления своих приятелей... Тем временем, утро завершилось, и я вынужден был погрузиться в дневные дела и поручения, назначенные мне должностью... Но вечером, ближе к ночи... А надо сказать, что ни гостей, ни театров, ни трактирных пирушек на грядущий вечер не наметилось... Даже в юности подобное - редко, но происходит, со всеми нами. Наконец, мне спать пора пришла, а сна ни в едином глазу: всё предо мною видится лицо этого Денисовича и его взгляд побитой собаки...
      Восторжествовал, называется!.. Может быть, он и в самом деле трус оказался, Денисович тот, но я, разве, намного храбрее себя проявил, превзойдя его напором и беспардонностью?! Но я, разве, благороднее поступил?! Нет.
      Неправ был я, а извинился - он! А чем я, нахальный фанфарон, был вознагражден за его трусливо склоненную голову? Тем, что раскланялся на аплодисменты, проявил себя ярморочным фигляром-петрушкою перед приятелями, в надежде выслушать их лицемерные и, прямо скажем, не очень умные похвалы - мне! - увы! - также далеко не самому большому умнику того памятного утра!.. Надежда сбылась полностью: выслушал - и одобрения, и восхищения!..
      - Итак, доволен ли я остался собою? Нет. Стыда же пред самим собою выхлебал той ночью полный ушат. Ведь я не только и не сколько Денисовича растоптал, но в гораздо большей степени самого себя! Это были воистину холопские торжества чужому унижению! С моей стороны! От человека, кичащегося своим благородством, считающего себя достойным гражданином современного общества!
      - А вы же ранее называли его Денисевич, а не Денисович?
      - Д-да, точно, Денисевич! Виноват: разволновался и заболтался! Вот оно, все происшедшее. Иван Никитич, вам, как на духу! Вы были неизменно добры ко мне и снисходительны к моим проступкам! Несмотря на глубокий испытанный мною стыд от рассказанного случая, надлежащих выводов, во всей должной полноте, я до сих пор, увы, не сделал, вы это знаете лучше моего, но... Смею думать, смею надеяться, что я, все-таки, не совсем пропал для общества благородных людей... Пусть, не всегда и не во всем у меня получается - вести себя благопристойно, однако же, я стараюсь... искренне пытаюсь стараться... быть лучше. И уж никогда более, ни единого раза, ни в мыслях, ни в поступках, не позволил и не позволю себе повторить чужое унижение, позор невиновного человека предо мною.
       Помню, старик Инзов даже прослезился, выслушав мою горячечную исповедь... И почти сразу же отпустил от себя, выразив слова надежды на мое будущее нравственное совершенствование... Увы, он явно думал обо мне лучше, нежели я того заслуживал, но та глупейшая несостоявшаяся дуэль сделала меня... если не благоразумнее, то... чуточку взрослее... осмотрительнее, осторожнее, внимательнее - к чужому чувству собственного достоинства.
       Иван Никитич даже после признания моего сохранил, а, быть может, и укрепился в отеческом расположении ко мне, осторожное свидетельство тому подкрепляется его явным нежеланием заполнять мою службу заботами, хоть сколько-нибудь многочисленными! В Одессу меня отсылал с самыми что ни на есть пустяковыми поручениями, с братьями Раевскими на Кавказ, на лечебные воды, милосердно отпускал... Иначе говоря, почти все мои будние дни, равно в Кишиневе и за его пределами, были предоставлены мне самому: главное, чтобы поменьше от меня исходило проказ и шалостей!
      Конечно же, поблизости от Инзова всегда находились люди, в обязанность которых входило сообщать в Петербург обо всем, что могло представлять интерес для вышестоящего начальства, в том числе и обо мне... опальном молодом человеке Пушкине! Нет никакого сомнения в том, что Инзов был преотлично осведомлен об этом 'надзорном' обстоятельстве, однако же, полновластный генерал-наместник Инзов ничуть не сомневался и в том, что любые клеветы с доносами никаких вредных последствий для его карьеры иметь не будут! И действительно, государь Александр Павлович никогда и ни в чем не проявил неудовольствие в сторону своего бессарабского, а позднее одесского наместника! Его преемник, Николай Павлович, унаследовал и в целости и сохранности сберег благоволение к генералу. Да, очень уж высоко по службе его не возносил, но и немилостью, и даже мелкими выговорами не осаживал! Основная же должность генерала в те годы звучала так: 'Главный попечитель и председатель комитета о колонистах южного края России'.
      До определенного времени, состоять масонских ложах считалось модным, а главное - занятием не предосудительным и не секретным. Инзов, например, по собственному хотению состоял в Кишинёвской масонской ложе 'Овидий', и однажды предложил мне туда вступить. Разумеется, я охотно согласился и некоторое время в той ложе состоял, ибо сия принадлежность к 'тайному обществу' как бы подчеркивала и оправдывала мою репутацию 'колебателя мировых струн', однако же, при том, ничем и никому, из числа из надзирающих за мною, не досаждала.
      Я проверил по дневнику: принят в Кишиневе, 4 мая 1821 года. Основатели ложи наполовину состояли из французов, а русских 'мастеров' там было в то время только три человека - генерал Тучков, генерал Пущин, который числился главным мастером ложи, и майор Максимович. Позднее, по моей рекомендации, в ложу "Овидий" были приняты Владимир Раевский, Николай Алексеев, доктор Шуллер. Потом, гораздо позднее, вспыхнул 'масонский' скандал в правительстве и при дворе, ложи были запрещены во всех пределах Российской империи, но я от того ничуть не потерял: не знаю, чем уж они стали опасны для отечества и государства, но мне самому довелось состоять лишь в обществах пустых и прескучных, несмотря на всем известную таинственность, своими глупейшими ритуалами не способных напугать даже ребенка или невинную барышню.
      Раскрывшись перед Инзовым, я был совершенно откровенен, рассказывая о муках совести, которые помогли мне разобраться в самом себе, и пусть муки эти не на вершок не приблизили меня к святости, но кое-чему все-таки научили. А сам Инзов в тот день мне светло и явственно кое-кого напомнил... Но уж этого я не поведал бы ему даже в порыве любой степени откровенности! Не потому, что сравнение плохо, а потому что радость и то самое теплое чувство, от нахлынувших вдруг воспоминаний, могу оценить только я, никак не Инзов и, тем паче, не окружающие!
      Бабушка моя по матери, Мария Алексеевна Ганнибал!
      Будучи ребенком, я знал, куда можно спрятаться почти от любых возможных бед: в дальние комнаты, в бабушкины - 'в мамушкины' владения! Бабушку по отцу, Ольгу Васильевну, я не застал, просто не помню, по малолетству крайнему своему, зато бабушка Мария Алексеевна - память о ней поселилась навек в сердце моем и там жива!
      Бывало, примчусь к ней, с разбегу прыгну в преогромную корзину, что возле ее кресла стояла... И оттуда, от бабушки, всему белому свету наказ: 'с корзины выдачи нет!'. Бабушка и защитит, и утешит, и вкусным чем покормит, и сказку расскажет... Чуть постарше стал - опять к ней же бегу: корзина мала мне стала - так я книги читать! У нее было полно русских книг, целыми сотнями на полках стояли!
      А еще при ней почти всегда числились двое подручных: младшая 'мамушка' моя сердечная, няня, Арина свет Родионовна, и дядька, Никита Козлов. Никиту, между прочим, я взял за образец, пусть и не совсем точный, когда решил писать 'Капитанскую доску': я через него придумывал Савельича, дядьку Петруши Гринева в усадьбе Гриневых. Савельич, правда, был трезвого поведения, а Никитушка мой отнюдь не всегда...
      Но, вот, кто послужил мне прямою натурою, с которой я лепил фигуру Мироновой Василисы Егоровны, так никто из ближних и дальних моих не угадал. Читатели подозревали, что это Арина Родионовна моя, но сие было совсем не так, ибо характер взят иной, и речевые обороты, за неграмотностью няни, совсем иные.
      'Полно врать пустяки, - сказала ему капитанша, - ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя... (держи-ка руки прямее...). А ты, мой батюшка, - продолжала она, обращаясь ко мне, - не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты последний. Стерпится, слюбится. Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет'.
      А вот еще:
      'Отведи Петра Андреича к Семену Кузову. Он, мошенник, лошадь свою пустил ко мне в огород. Ну, что, Максимыч, всё ли благополучно?'
       - Всё, слава богу, тихо, - отвечал казак, - только капрал Прохоров подрался в бане с Устиньей Негулиной за шайку горячей воды.
       - Иван Игнатьич! - сказала капитанша кривому старичку. - Разбери Прохорова с Устиньей, кто прав, кто виноват. Да обоих и накажи. Ну, Максимыч, ступай себе с богом. Петр Андреич, Максимыч отведет вас на вашу квартиру.'
      Нет, чур, я еще добавлю:
      . 'Ах, мои батюшки! На что это похоже? как? что? в нашей крепости заводить смертоубийство! Иван Кузмич, сейчас их под арест! Петр Андреич! Алексей Иваныч! подавайте сюда ваши шпаги, подавайте, подавайте. Палашка, отнеси эти шпаги в чулан. Петр Андреич! Этого я от тебя не ожидала. Как тебе не совестно? Добро Алексей Иваныч: он за душегубство и из гвардии выписан, он и в господа бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?'
      Это, ведь, преживехонькая бабушка моя, Мария Алексеевна Ганнибал! Я без слез и улыбки не способен был те сцены с Василисой Егоровной описывать, а потом перечитывать... Иной раз, когда под настроение, аж сердце из груди выпрыгивало!
      Французский язык бабушка хорошо знала, немногим хуже, чем я, но в ее доме разговаривать можно было только по-русски, никак иначе! Ее даже братья Львовичи в этом отношении покорно слушались - Сергей Львович, ее зять, и Василий Львович, брат зятя, свойственник - мои отец и дядя!
      Бабушка оказала на меня влияние просто магическое, о котором задуматься в ту пору, пору нашего с ней общения, мне даже в голову не приходило. Но совсем иные открытия - от нее ко мне - пришли позднее, когда страсть к литературе, к словесности, навсегда овладела мною! И вот в чем это волшебство проявилось.
      Всем известен анекдот о том, как 'старик Державин' меня благословил, будучи в Лицее на экзамене. Общеизвестно также, да я ни от кого и не скрываю, что с детства пытался подражать его поэзии... В детстве же, вернее, в отрочестве, и перестал. А виною тому - бабушка моя ненаглядная, сумевшая мне привить не только изрядный русский язык, но и понимание оного! Особенно заметно сие проявилось в сравнении с музою Державина. Я однажды бойкое 'пиитическое' письмо написал, поделился с Дельвигом на сей счет, и он в том не преминул со мною согласиться. Да! Старик не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка. Той же степени понятие у него было, а вернее, даже, никакого понятия - ни о слоге, ни о гармонии, ни о правилах стихосложения!
      При этом, по нашему единому с Дельвигом убеждению, Державин был - истинный поэт, великан русской словесности века прошлого, почти наряду с Ломоносовым. Мысли в нем - поэта, идеи - подлинно поэтические! Просто пересказывает он их, в строки записывает, неумело, словно бы переводит с плохо ему знакомого языка... Это, как если бы я взялся переводить Онегина моего на стихотворный немецкий язык, которым я владею еще хуже, нежели английским. Или, еще того лучше... да, сравнение выйдет очень похоже на истинное: возьмусь, к примеру, за своего графа Нулина, переведу, как бог на душу положит, в английскую речь, да и принесу почитать сведущим людям! То-то будет смеху всеобщего! Моему русскому Нулину этакого гомерического хохота, небось, и не приснится! Но переводы с английского языка на русский мне даются полегче.
      Вспоминаю житие свое во время кавказского похода... правильнее будет сказать: путешествия. Я человек гражданского сословия, несмотря на то что и под пулями в атаке на врага мчался, и под ядрами стоял, во время вражеского обстрела... И в это кавказское путешествие придумалось мне захватить с собою Шекспира в подлиннике, сиречь на английском языке. Сам читаю, сам перевожу на русский.
      Но любому витии надобны слушатели, и я тому не исключение: в одной палатке со мною расположились мой брат Лев и добрый наш с ним приятель, поручик Юзефович, Михаил Владимирович, лихой офицер, происхождением из казаков. Итак, я поочередно читаю им по-английски и по-русски. Лев, при мне, старшем брате своем, обычно смирен держится: иногда и всхрапнет во время слушаний, но никаких замечаний не делает, а Юзефович хотя и слушает, но - то вертится, то головой встряхнет, а то и поморщится.
      - Что? - спрашиваю, перевод нехорош?
      - Нет, Александр Сергеевич, перевод мне как раз нравится. Но что-то в этом вашем Шекспире уши мне поцарапывает, а что - и в толк не возьму. Надобно будет спросить у знающих людей, сам-то я английский язык с пятого на тридцатое помню, с детства к нему не прикасался.
      И однажды, а точнее, на следующий же день, Юзефович, испросив у меня разрешения, позвал на мои литературные чтения некоего Захара Чернышева, рядового по званию и, кстати говоря, моего дальнего родственника. Захар Григорьевич Чернышев, по званию рядовой, а по умению держаться на людях, по тому, как с ним обращались другие военные люди, очевидно было, что он совсем не прост! Так еще бы! Ныне рядовой, а когда-то ротмистр кавалергардского полка, прошедший острог, каторгу и Сибирь, участник достопамятного мятежа на Сенатской площади... В общем, человек, достойный сочувствия и уважения, английский же язык знает, как родной. Собрались у Юзефовича, чаек попиваем, чтобы горло не пересохло, и я им начинаю чтение. Господин Чернышев, при первых же строках оригинала, сиречь Шекспира, глаза вдруг вытаращил и ну хохотать!
      Что такое?
      А Захар Григорьевич, с превеликим трудом смех уняв, спрашивает меня
      - Александр Сергеевич, погоди, прервись на минутку. А вот лучше скажи: по-каковски ты нам сейчас читаешь?
      Я тотчас смекнул, в чем дело и отвечаю с важностию:
      - На языке господина Шекспира, по-английски! - И тут уже мы все в хохот повалились. А дальше я им пояснил, что английский учу, но самоучкою, исключительно в письменном виде! А поскольку направить меня на путь истинный, английский, некому, то читаю английские словеса да буквицы, как господь Бог расположит: то на французский манер, то на немецкий, а когда и латинским произношением щегольнуть норовлю.
      Отсмеялись вволю. Но мне до истины достучаться надобно, и я говорю
      - Захар Григорьевич! Коли уж ты в силки мои попался, не сочти за труд: глянь Шекспира и мои к нему русские переводы. Имеет отношение одно к другому?
      - Охотно. Где они?
      Посмотрел Чернышев два листка, оригинал с переводом, и смех с него сошел.
      - Хм! Изрядно! А могу ли я еще почитать, да сопоставить? Мне сейчас уже на службу пора, так я бы на досуге поосновательнее вгляделся?
      Разумеется, я согласился. Мы, вдвоем со Львом, не поленились, переписали из книг на отдельные листы оригинал с переводом, чтобы не на один зуб господину Чернышеву...
      Далее, походные дела нас с ним разлучили: мы только наскоро виделись, но он со всею искренностью признал, что перевод 'ну, просто очень-очень, хорош! Что слог, что переданный смысл - лучше просто невозможно. Обнялись, попрощались, дали друг другу крепкое мужское слово - повстречаться в мирное время, попировать вволю, стихи друг другу почитать! Оказывается, рядовой Чернышев тоже стихи сочиняет... Не довелось: то война, то вечная ссылка для него, уже в чине подпоручика, в имение сестры... Ему из Московской губернии хода никуда нет, мне к нему в гости ехать - дальний свет, да все некогда... Да и тайный надзор за мною никто не отменял... Мне бы и не страшно, да человека подводить - жалкие крошки свободы, его собственной кровью на войне оплаченной, опять отберут. Одним словом, разлучились на время, а расстались навсегда.
      Так обычно и бывает в хрупком общении человеческом! Что в военном походе, что в мирном прозябании... Эх!.. В двенадцать лет пришла первая значимая для сердца разлука: прощай, Михайловское, здравствуй, Царское село! Шесть лицейских лет минуло, изрядный срок, и сколько раз я за эти ученические годы свиделся с бабушкой своею?! А ведь, постараться как следует - мог бы и почаще навещать. Все думалось - успею, времени много впереди! Вот, уже на днях, вот-вот завтра!..
      Явился в мир 1818 год, и Марии Алексеевны Ганнибал не стало! Это был нехороший год для меня, да и для всей семьи нашей не лучший!.. Зима, январь-февраль. Мне к исходу весны стукнет девятнадцать, бабушке в разгар зимы уже исполнилось семьдесят три... Она умерла в разгаре лета, этого же года, а я чуть было не опередил ее на исходе зимы: заболел гнилою горячкою! Кроме, разве что, меня самого, все вокруг - родители, доктора, знакомые - знали: средний сын Пушкиных... увы... не жилец на белом свете, хвороба с каждым днем все сильнее у нему подступает, телом все выше овладевает! Но я выдюжил каким-то чудом, разве что кудрей на время лишился - начисто выбрили!.. Только успел в себя прийти, здоровьем наполниться - бабушка умерла!..
      Марию Алексеевну похоронили в селе Михайловское, в Псковской губернии, у алтарной стены Святогорского монастыря, на нашем родовом кладбище Ганнибалов-Пушкиных. Иногда я приезжаю туда и мысленно с нею беседую. Иногда... И неминуемо, при этом, неотвязная мысль в голову мне стучится: а ведь ты бы мог и почаще на разговоры приезжать, когда она живою была!
       Уж как она всегда радовалась мне! А я ей... Пока жив - буду сюда заглядывать, в безнадежной попытке хотя бы таким образом по капельке отдавать накопленные мною долги по отношению к бабушкиному сердцу.
      Где-то через десять лет после смерти бабушки, пришел последний час Арины Родионовны, которая была нянею для всех младших Пушкиных: сначала старшую сестру мою, Ольгу, пестовала, потом меня, а уже после и до Левушки, младшенького Пушкина, очередь дошла! Я считаю, что это я был главным любимцем мамушки нашей, у Льва же и Ольги - совсем иное мнение на сей счет, почему-то в свою пользу, а не в мою. Как бы то ни было, жила последние годы у Павлищевых, у моей сестры, и умерла там же.
      Наша человеческая жизнь так богата на повороты, особенно, когда их не предвидишь... Сколько писем было мною написано, во все адреса, дабы заручиться поддержкою, сколько прошений подано - в надежде, что - вот - свершится!.. Войдут в мое положение, устранят допущенную несправедливость... Или простят, если по-прежнему почитают в чем-то виноватым, или, хотя бы, помилосердствуют... В ответ же только равнодушное молчание и отказы...
      Но лишь стоило мне смириться с мыслью, что я, годы и весны мои, навеки утопли в омуте бессарабском, вековечною тиною покрытом, как пришло высочайшее повеление: отрядить меня на дальнейшую 'службу' в Одессу, иначе говоря, передать меня с рук на руки, от добрейшего Инзова - к графу Воронцову! Все лучше, нежели ничего!
      А я, изнывая в заточении кишиневском, не собирался сдаваться... 'Евгения Онегина' моего начал: роман в стихах, глава первая, я полагал, что пророческая... В память о покинутом не по своей воле Петербурге...
      
      'Что знал он тверже всех наук,
       Что было для него измлада
      И труд, и мука, и отрада,
      Что занимало целый день
      Его тоскующую лень, -
      Была наука страсти нежной,
      Которую воспел Назон,
      За что страдальцем кончил он
      Свой век блестящий и мятежный
      В Молдавии, в глуши степей,
      Вдали Италии своей.'
      
       Несмотря на многочисленные досады, которые учинял я 'италианскому' Двору бесшабашным озорством своим, карбонарий и мятежник из меня - так себе: не походил на такового ни в те 'лета младые', и, уж, тем более, сейчас, когда еще немного, пара лет с хвостиком - и на пятый десяток жизни перейду, окончательно остепенившись... Впроччем, до сего мига, покамест, еще далеко...
      И мыслями я вдруг в Одессе очутился, как до этого в Кишиневе, а до того в Царском селе, а еще раньше - у бабушки в корзине...
       А вместе с переездом, рука об руку с Одессой, столь же внезапно, как и сама она, ко мне подкралось... о, нет! Не разочарование Байроном, кумиром юной души моей, нет! Но душевное и пиитическое спокойствие к творчеству его, ибо мое вдохновение стали терзать иные творческие грезы... Шенье, Баратынский, Грибоедов - каждый из них, не удовлетворяя вполне мои стихотворные жажду и голод - прещедро и звонко пополнял запасы моего вдохновения златыми червонцами творчества своего! Каждому из них бы я сего не высказал вслух, дабы не загордились предо мною. Но каждому из них, и всем вместе, я искреннее, всею душою, благодарен!
       Байрон. Нет, повторю, не разочаровался, 'дневное светило' не погасло в душе моей, ибо имя ему: поэзия, юность, память, душа... Но возраст, но становление, неизбывный и нескончаемый путь к совершенству... Кто же он был для меня, поэт Байрон? В первую голову - современный гениальный поэт, приоткрывший некие новые неизведанные ранее пути! От поэзии французской я еще ранее взял, что сумел, немецкая слишком далека от музы моей, мыслей моих - отсюда и Байрон! А дальше, подкрепив свой пиитический арсенал дополненным зрением и новым пониманием стиха, я пошел своим путем, сохранив навек благодарность к английскому гению. Что мне сподвигло уйти в свою сторону, искать собственную дорогу, отличную от Байрона, Шекспира, Мольера?
      Как ни странно - внутренняя цельность созданных ими образов. Если комедия создана - трагедии там не жди, Гарпагон щедрости не проявит, Гамлет не захохочет, не подпустив при этом в собственный смех ярости и рыданий. А Чильд-Гарольд, обуреваемый страстями и одиночеством, нигде не чихнет, бока и спину перед читателем почесывать не станет! Для меня сие открытие отнюдь не пустяк!
       Однажды, я соскучился подобными драматургическими канонами, и решил, что у меня в 'Онегине' все иначе будет! И что же?!
       Да, восхитятся, начнут друг перед другом вслух декламировать, тиражи сей момент раскупят...
      - Смотрите, смотрите, сам Пушкин! Oh mon Dieu! Он уже в прихожей! Сейчас к нам войдет!.. Ай!.. Ольга, девы, я боюсь!.. Где мой альбом!..
      - Ба-а! Сам Александр Сергеевич к нам, в скромную обитель нашу, заглянул, именно вас послушать, Владимир Сергеевич! В зале аж светлее вдвое стало, право слово!..
       Но, при этом...
      - Читал, друже, читал твою новую главу... Слов нет, превосходно, как и всегда... НО!
      
      Корсет, альбом, княжну Алину,
      Стишков чувствительных тетрадь
      Она забыла: стала звать
      Акулькой прежнюю Селину
      И обновила наконец
      На вате шлафор и чепец.
      
      - Нет, ну что это такое, Александр Сергеевич!? Друг мой высокий! Какие-то деревенские частушки, без малого!.. Прямо скажу: не много байронического в строках этих. А я до сих пор жду: вот-вот явится нам новый 'Кавказский пленник!' И супруга моя, выдам под строжайшим секретом: с замиранием сердца, и никак иначе, 'Бахчисарайский фонтан' твой перечитывает, хотя мы с нею давно его наизусть выучили!..
       Они ждут от меня 'Кавказского пленника' - а я должен покорно следовать их ожиданиям... И я сказал себе: нет. Отныне, коли я вырос из прежних правил - иначе будет!
      Выполняю, по сию пору!
       Начало южной ссылки моей. Помню, как я гордился, написав то самое 'Погасло дневное светило'! Сколько было оваций, похвал, подражаний, нежных записочек от впечатлительных барышень! Я тогда искренне считал, что стихи эти всецело отображают крик, страдательный порыв души моей, таланта моего! Недавно, по прошествии множества лет, я освежил свою память, прочел некогда написанное, от первой строки и до последней...
      Как говорила моя няня зычным голосом: 'Заступница усердная!' ... Это она так возмущалась, когда я доводил ее до волнения своими шалостями... Теперь моя очередь сердиться подошла, голосом ее: от прежнего Сверчка к нынешнему Пушкину: - откуда столько глагольных рифм, всего на сорока строках?!
      'Пламенем страстей', 'Томительный обман', 'Потерянная младость', 'сердце хладное' - - Батюшки-светы! - это я, сегодняшний Пушкин, вскрикиваю, в подражание Родионовне моей, - неужто эти образы я сотворил, друг за другом их на строки нанизал, в одном стихотворении?!
      'Отечески края!' ... Сверчок, а Сверчок! Т-ты, лентяй ненадобный! Куда букву и слог девал - поленился замену придумать?! Подражать Державину вернулся?!
      Увы, все это я.
       'Но прежних сердца ран, Глубоких ран любви, ничто не излечило...'. О каких именно 'неизлечимых глубоких ранах любви', черт побери, я тогда написал?! Не вспомнить, хоть убей, а ведь мне, на память мою, по сию пору нет нужды жаловаться!
      'Волнуйся предо мной, угрюмый Океан! - достойный образ, хорошая строка, хотя и сполна романтическая. За нее не стыдно некоему поэту Сверчку, даже перед самим Аполлоном! - так что она легко примирила меня, нынешнего поэта Пушкина, с остальными строками, общим числом тридцать восемь... по числу почти уже прожитых мною лет...
      Итак, Одесса... именно там постепенно пришло ко мне, и уже навсегда, понимание того, чем отличается мысль от чувства, любовь от поэтической строки.
      Сколько раз влюблялся я в жизни своей? Хм... Не надеясь на мою превосходную память, я даже пытался списки составлять - а бесполезно! Чуть время отойдет - всего на какие-то два-три шага от ранее пережитого - и уже сам не пойму: то ли комплиментом отдарился за любовную отзывчивость, то ли в самом деле без памяти влюбленностью жил, почти весь февраль напролет?! Но, по правде говоря, сии мимолетные увлечения не так уж и важны, особенно в сравнении с удачными стихами, которые получились от этой влюбленности. Но для того, чтобы они вышли удачными - нам, поэтам, следует кое-что накрепко затвердить в своей памяти, в разуме своем!
      Стихи следует творить на совершенно хладную голову! Если ты влюбился - стало быть, люби! Сгорай - либо от неутоленной страсти, либо от взаимного блаженства! Страдай, если твоя влюбленность осталась без ответа... Но - пока не остынешь - прочь от написания стихов! Ежели совсем невмоготу станет - перо сломай, а уже исписанную бумагу тщательно чернилами залей: музы тебя поймут и охотно простят. Страсть на бумагу изливать горячечной рукою - это все равно, что пьяную лошадь спьяну же засёдлывать! Ровно столько проку выйдет.
      Зато, когда ты холоден, и, если по-прежнему при таланте - присаживайся, немедля, к столу, грызи перо, карандаш, пальцы, язви с усмешкою непослушные строки, рви да комкай исчерканную бумагу... Всё в корзину летит, все какая-то ерунда получается, вместо поэзии!.. Но вдохновение твое однажды утомится в засаде сидеть, да оттуда на тебя похихикивать: оно выйдет к тебе навстречу, выйдет непременно - и! - слово за словом, строка за строкою, образ за образом - родится чудо, которое, в свою очередь, вызовет у читателя ту самую бурю страстей, те самые чувства сердечные, которые ты сам некогда испытал, а ныне на бумагу бестрепетно положил. Будь также готов к тому, что сердечные волнения твои вызваны теперь не жарким пламенем любовного пыла твоего, а напротив, холодным, прямо ледяным бешенством: от невозможности подобрать хорошую рифму к слову 'добрый', например, или к тому, что лишний слог из строчки выпирает, и никакими усилиями его на место не вогнать!.. Вот, именно среди этих бурь и борений, рождается истинная поэзия! Ты, ваятель, весь в пыли и в глине, изнеможденный, в синяках и царапинах - а она богиня! Лучезарная и надменная, тобою только что сотворенная!
      И нет нужды, что сияние, исходящее от сотворенного совершенства, одному лишь тебе ведомо: ты создал, ты 'увидел, что это хорошо', так будь же сам доволен этою наградой - и довольно с тебя! Иначе так и будешь всю свою жизнь петь 'томительный обман' и 'тайны роковые'!
      Самое благодатное время для поэзии моей - осень. Она холодна - я холоден: мы с нею пребываем в полной пиитической гармонии! Если на улице без дождя - выбегаю из дома бреду, куда глаза глядят. Глаза, при том, видят совсем немногое: главное, чтобы в канаву не угодил, а в ушах уже строки стучатся, словно капли дождевые, сначала невнятно, а потом уже и смысл, и музыка проглядывают. Если на улице дождь - мне того не хуже, дома сижу, непогоду слушаю, она тоже ко мне щедра: образ за образом, стих за стихом. Потом, правда все равно черкать да вычеркивать - но это уже совсем другое дело!
      Давным-давно, еще в Лицее проявил я способность к стихам, и в этом отмечен был моими лицейскими товарищами: считался вторым на весь Лицей! Вторым. А кто же у нас первым слыл? - Олосенька Илличевский!
      Тот самый случай, когда подслеповатые возвели на трон слепого, отторгнув зрячего! Однажды, на последних годах обучения, затеяли мы состязание: кто лучше переведет французскую басню, короткое стихотворение, ростом в четыре строки.
      
      LE FER ET L'OR
      - Tout est à moi, car je l'achète
      Et je paye en deniers comptants,
      Disait l'Or élevant la tête,
      - Tout beau, dit le fer, je t'arrête;
      
      Здесь нет нужды представлять подстрочник, ибо почти всем нам французский язык не чужой, да и оба перевода, что положены вослед французскому оригиналу, вполне верно передают смысл оригинала.
      
      Перевод Илличевского:
      ЗОЛОТО И ЖЕЛЕЗО
      Мое все! Золото кричало:
      За что ни вздумаю, плачу.
      - Мое, Железо отвечало;
      Я граблю, что ни захочу!
      
      Перевод Пушкина
      ЗОЛОТО И БУЛАТ
      'Все мое', - сказало злато;
      'Все мое', - сказал булат.
      'Все куплю', - сказало злато;
      'Все возьму', - сказал булат.
      
      Безусловное предпочтение было отдано Илличевскому, противу моего! За меня со всею определенностью только Дельвиг стоял. Ну, еще Кюхельбекер, но по его метаниям туда-сюда, так и не осталось понятным его окончательное мнение, ни нам, ни ему самому. Может быть, что и Горчаков, но тот отмолчался, по своему обыкновению.
       Ирония Матушки Судьбы заключается в том, что эти два перевода, Илличевского и мой, были опубликованы лет десять-одиннадцать тому спустя. У Илличевского в его поэтическом сборнике: 'Опыты в антологическом роде', а у меня - уж не помню и где, в каком-то литературном журнале.
      Но тогда, в двадцать седьмом году, я находился на самой вершине пиитической славы, и на сей раз мой перевод был признан лучшим, нежели у Илличевского.
      - В чем же заключается упомянутая выше ирония судьбы? - спросит меня въедливый читатель.
      - Да в том, что судьи-читатели, с разницею в десятилетие определявшие первенство переводов, разбирались в поэзии примерно поровну, иначе говоря - никак. Будь Илличевский в то время на вершине читательской славы, первенство в таланте написанного признали бы за ним! Явился бы миру Бенедиктов чуть раньше - его бы предпочли, нам с Илличевским.
      Я придумал перевести слово 'железо' словом 'булат' - и оно тотчас же громыхнуло войной, в кратчайшем стихе! Но кто на это обратил внимание? - Один кто-нибудь, от силы двое... из числа сведущих и неравнодушных...
      Я вместо рифмы, во всех четырех строках, поставил рефрен, полное повторение словосочетаний 'сказало злато', 'сказал булат'! Это была дерзкая пиитическая придумка, ибо что такое рефрен, как не отдельный случай полной рифмы?! Но кто обратил внимание на сей изыск? Наверное, где-то нашлись и такие, но мне, в салонах, в журналах, среди читателей, таковые не попадались. Понимание с лихвой заменилось восхищением, но сия лихва, увы, не в тук мне идет, потому что пуста и бесплодна для поэзии.
       Переводу же Илличевского не хватило, в первую голову, уклюжести! Надеюсь, Аполлон простит меня за столь ужасное словцо, но эпитет сей очень уж подходит всем четырем строкам поэта и переводчика Илличевского.
      'Мое все! Золото кричало...' Я чуть не надорвался, вслух добавляя в четырехстопном ямбе цезуру между словами 'все!' и 'Золото'! Дабы при чтении вслух самый смысл прояснился! Он есть, но выражен весьма косноязыко.
      'За что ни вздумаю - плачу!' Вероятно, имелась в виду способность заплатить за любую прихоть? А вышло несколько иное, дескать, мне за все, увы, приходится платить! Точь-в-точь Погодин! Надо будет, где-нибудь в свете, на Михаила Петровича сию нечаянную пародию накинуть, чтобы вперед на мои гонорары не жадничал!
       Вот такая получилась заочная и бескровная, всеми забытая ныне, поэтическая дуэль, в два подхода к барьеру, с перерывом в десять лет. История, смеясь, заходит дважды в одну и ту же Лету.
      июнь 36
      
      
       ГЛАВА ШЕСТАЯ
      
      На удачу стоит надеяться, но нельзя рассчитывать. Сие равно касается игры, любви и смерти. Каждый очередной раз убеждаюсь в том, каждый новый случай громко мне об этом напоминает, да что толку, если душа чуда просит...
       Воспоминаниями своими, я все еще прозябаю в Кишиневе, в бессрочной ссылке, якобы исполняю назначенную мне службу в дипломатической канцелярии, при ведомстве наместника бессарабского, генерала Инзова, где годы, месяцы и дни 'географического' заточения моего проходят в пустой и суетной пестроте, в никчемных страстях... Поэтому кажется, что так будет всегда, всю мою оставшуюся жизнь. Сплин одолевает то и дело, ощущение безнадежности бытия - э-э... - хандрливость. Впроччем, сие уродливое словцо я выдумал гораздо, гораздо позже, будучи уже и на свободе, но временно опять под замком, из-за эпидемии холеры...
       Стихи, вопреки хандре, упрямо пишу. Оказывается, там, в Петербурге, все еще помнят 'молдавского пленника'! Стихотворение 'Черная шаль', как говорят, пользуется бурным успехом в Петербурге, поначалу будучи просто опубликовано в 'Сыне Отечества' ... Если, конечно, утешители мои обо всем этом не привирают, по доброте душевной.
       Когда-нибудь, годами позднее, Алексей Николаевич Верстовский сочинит к моему тексту музыку, и 'Молдавская песня' моя, та самая 'Черная шаль', на некоторое время станет романсом, самым модным, как утверждают, в московском свете. Да и в столичном... О, я бы и ныне дорого дал, чтобы своими глазами увидеть, своими ушами услышать, как Верстовский поет, а мой полный тезка, Грибоедов Александр Сергеевич, ему аккомпанирует!
       Надобно отметить... просто... для будущих исторических исследований: между этими двумя событиями - моим стихотворением и музыкою господина Верстовского, подлинно украсившею 'Черную шаль' - прошло, этак, года три, однако же, для меня то время словно остановилось: я совершенно по-прежнему изнывал-избывал ссылку на молдавской родине героев моего стиха, выдуманных армянина с гречанкою!..
       Да, пребывая вдалеке от столичного света, я разве что, из писем внимал восторгам и рукоплесканиям: читатели аплодировали мне, а слушатели - нам с Верстовским. Один только Жуковский Василий Андреевич, когда-то переведший с французского некоего Де Монкрифа, мог бы, по известным ему причинам, приметить сардоническую усмешку мою в водовороте описанных смертей и страданий, все же остальные восприняли историю 'черной шали' со всею романтическою серьезностью.
       Касаемо же обывательского существования посреди тех унылых будней, то, увы, с любовными страстями в те 'южные' годы моей жизни было, прямо скажем, не слишком обильно, в сравнении с предыдущей 'петербургской', но в карты - игрывал. И, по-моему, я уже где-то упоминал: 'в игре моей тех лет далеких', Бессарабия особо ярко мне запомнилась тою странностью, что там проигрывал я не чаще и не больше, нежели выигрывал! Молдавский целебный воздух причиною тому, или старомодность и простота карточных игр: у ломберных столиков там чаще всего играли в ломбер и бостон... Играл. Порою везло, иногда нет... То на то и выходило. А вообще говоря, я неудачливый игрок.
      В один из подобных вечеров, проведенных за картами, я не только вдрызг проигрался, понтируя, но и был точно так же вдрызг... нет, не то, чтобы совсем уж пьян - правильнее сказать, раздосадован! Манера метать банк некоего господина Зубова мне показалась нечестною, и я об этом подозрении высказался вслух! Имел такую нетрезвую неосторожность! Почему неосторожность? - Потому что за руку никто нашего банкомета не хватал, а из одних только высказанных вслух, и ничем не подтвержденных, подозрений надежную репутацию никому не составишь, разве только себе самому.
      Звали его Александр Сергеевич, как и нас с Грибоедовым, фамилия полного тезки моего была Зубов, офицер, прапорщик при генеральном штабе. Вполне возможно, что с отчеством Зубова могу ошибаться, да сие и несущественно для последовавших событий.
      Разумеется, после скандала у всех на виду, со стороны Зубова последовал вызов на дуэль, разумеется, последовало мое немедленное согласие, в ответ на его вызов! Иначе бы нам обоим не миновать позора и презрения от всего тамошнего общества. Да и до обеих столиц тотчас бы докатилось недостойное поведение молодых дворян.
       Та дуэль мне столь крепко в память впилась, что я ее потом вырастил отступлениями и описаниями, превратил в рассказ, под названием 'Выстрел'. Рассказ, или крохотная повесть, это как читателю и критику будет угодно обозначить. Понятно, что многое в той истории я изменил, романтических дровишек в печь рассказа подбросил... Себя самого, а также некоторые особенности собственной судьбы, я, пользуясь всевластием авторским, примерно поровну поделил на двоих персонажей: один из них - неназванный молодой человек богатой и знатной фамилии, другой же Сильвио, герой повести. Остальное выдумал, стараясь, все же, не забегать слишком далеко в дебри фантазий.
      Скажем честно, шандалами я в Зубова не запускал, но, вместо этого, шутливым обвинением в его сторону 'всего лишь' уколол... Или тот же Сильвио: по действительному примеру из жизни моей, дожидался одной из дуэлей целых шесть лет.
       На демонического Сильвио, при этом, никто из нас двоих не походил, ни возрастом, ни повадками. Мне в ту пору двадцать три года стукнуло, Зубову, на мой взгляд, и того меньше.
       Но кое-что из той истории я оставил для рассказа в неприкосновенности: Бессарабия теплый край, в июне там ягоды и фрукты вовсю созревают, так что, я, подобно участнику поединка, и в реальной жизни пришел к месту дуэли с картузом, полным спелой черешни. Пришел бы и с армейскою фуражкою, но мне, штатскому чиновнику, фуражка попросту не положена, а одалживать я ни у кого не стал.
       Зубову первому стрелять. Подошли к барьеру, каждый встал на свое место. Зубов поднимает пистолет в мою сторону, а я спелые черешенки из шапки выуживаю, да в рот кидаю, да косточки в сторону сплевываю, никуда ими не целясь. Только, вот, герой моего рассказа 'Выстрел' совершенно беспечен стоял, я же в изрядном страхе пребываю. Когда напротив Кюхли к барьеру вышел, перед его трясущимся пистолетом, я, вероятно, мог бы и задремать... или засмеяться, воистину беззаботно и бесстрашно, а здесь - ягоды жую и вкуса в них не чувствую совершенно: так боюсь, что голова кругом! Вот-вот сердце из груди выскочит! Но я же Пушкин! Боялся, но не струсил! Поэтому секунданты видят лишь то, как я черешню лихо убираю, одну ягоду за одной, с хладною полуулыбкою на безмятежном челе. И до сих пор не пойму - точь-в-точь, как тогда, на Волковом кладбище, перед Вилей Кюхельбекером: Зубов нарочно мимо меня стрелял, или просто промахнулся? Я предпочел оба раза подумать, что в сторону целился.
       А когда он дал промах, либо, наоборот, с задуманною точностью в белый свет попал, я сам от выстрела ответного отказался. Тут, как водится, Зубов сей ко мне по натоптанной траве семенит, с распахнутыми настежь руками - обняться хочет, но я-то все еще в романтическом образе! Уклонился от объятий, до печенок счастливый, что жив остался - и покинул ристалище героем! Весь спор исчерпан. И, как водится в нашем обществе: кто-то радовался за нас с Зубовым благополучному исходу поединка, но кто-то и разочарован остался полным отсутствием пролитой крови. О проигранных мною деньгах ни он, ни я так никогда и не вспомнили.
       Однажды, баронесса N, воспользовавшись оказией близкого знакомства, спросила меня, почему уцелевшие участники каждой почти дуэли, если верить свидетельствам очевидцев, напропалую с объятиями кидаются друг к другу? Только что каждый к смерти готовил противника, а до того оскорблениями и обвинениями обменивались, и вдруг обниматься?! Это что - в дуэльном кодексе так прописано?
       Она спросила, а я, удивившись неожиданности спрошенного, задумался над вопросом и дал ответ не сразу, потому как готового объяснения на тот момент у меня попросту не было. Равно, как и сам 'кодекс дуэльный' - в законах Российской Империи и Европы - на 'казенную' бумагу с печатями пока еще не положен. Только из уст в уста переходит, подобно сплетням и сказкам, ну, еще и в дневниках пересказывается, реже в эпистолах. Во всяком случае, будучи, так или иначе, секундантом, но чаще участником многих поединков, я написанного 'кодекса дуэльного' сам в глаза не видел.
       Для N, и для себя самого, я, поразмыслив несуетно, так объяснил полуобычай сей: люди выходят на смертный бой, оба вот-вот готовы расстаться с жизнью - ради чести, из озорства, чтобы трусом не прослыть, из ненависти друг к другу... Сто тысяч причин могут послужить тому решению, гибелью чреватому...
       Вышли, обменялись выстрелами, остались невредимы... Невредимость - условие как бы и не обязательное, однако желаемое: когда ты ранен в колено или с отстреленным ухом остался жив - тут уж не до объятий! Но когда оба невредимы из поединка вышли - совсем иное дело! Ожидание близкой и безвременной смерти - их обоих как бы в побратимы сочетало! Только что стрелялись и могли погибнуть - но остались живы-здоровы! Таким образом, оба дуэлянта сохранили жизнь и честь, упрочили для себя репутацию отважных забияк - а в глазах дам, да еще при наличии молодости, это очень ценное свойство!..
      Поэтому, впору обняться, причину ссоры избыв.
       Баронесса N., выслушав мои пояснения, поколебалась и кивнула, в знак того, что вполне согласна с услышанным.
       По всем статьям, в дуэли той, неправым следовало бы признать меня: вино в голове бултыхалось у обоих, но меченых карт ни в чужом рукаве, ни в руке нечистой никто из понтирующих не видел... Да, я был виноват в большей степени, нежели Зубов, признаю, но, тем не менее...
      Закончилось благополучно, без увечий и смертей? Стало быть, обществу, жадному до слухов, пирогов и зрелищ, остается одно: случай забыть, в произведенной сплетне назначить героя, а то и двоих, для справедливого равновесия, и дальше существовать, дожидаясь от салонной жизни ярких новых впечатлений, скандалов.
       Кстати говоря, и до этого случая, почти ровно годом раньше, там же, в Кишиневе, я побывал участником (но не зачинщиком!) иного происшествия, язык не поворачивается называть его поединком, либо дуэлью. Поводом послужила моя походка... А надобно сказать, что родители наградили нас с братом похожими особенностями во внешности и характере: оба расторопные, полагаю, что неглупые, с хорошей памятью, невысокие - я чуть повыше, Лев чуть пониже, оба ходим вразвалочку, даже с некоторою... в ногах - шаркающею растопыркою, что ли... По счастью, эта стать нашей старшей Оленьке-сестричке не передалась совершенно... кроме роста, который невысок для мужчин, а для женщин вполне обычен. Моя Наталья, гм... напротив, чуть повыше среднего будет, но не о ней идет речь в этом почти дуэльном рассказе...
       Итак, некий французский офицер... или бывший офицер, по фамилии Дегильи, однажды, на обеде у вице-губернатора Крупенского, соизволил обратить внимание на особенности походки моей, и даже собезьянничал, проходя мимо меня... ногами прошаркал... Явно, чтобы вызвать улыбку идущей рядом с ним супруги... Вряд ли причиною тому послужили столовые вина малой крепости... просто он обычный глупец и мелкий негодяй... оказался таковым... как позднее выяснилось.
      Выпад с походкою, показанный в мой адрес, был очевиден, хотя и короток по времени, буквально в несколько мгновений поместился, но мне сего обстоятельства показалось вполне достаточным, чтобы прислать ему вызов. При этом, смешки и улыбки некоторых окружающих я во внимание не принял, ни тогда, ни после, попросту их не заметил.
       В устном дуэльном кодексе нет разногласий на сей счет: вызов поступил от меня - противник имеет право назначить род оружия! И наш долговязый француз, в наивной простоте своей, решил, что, будучи офицером, он выберет саблю... рапиру - иными словами, колющее и режущее оружие, а неуклюжий малорослый штафирка немедленно испугается последствий! Но невысокий штатский не испугался и тотчас вызов принял!
      Секунданты взялись за свое дело, а досужие очевидцы за свое:
      - Мусье Дегильи! Считаем своим долгом Вас предупредить, только - чур! - это строго между нами, э-э-э... entre nous soit dit, что господин Пушкин преотлично владеет эспадроном и шпагою, он известный в России дуэлянт, и сослан самим Государем как раз за подобные страшные проделки, которых за ним числится... о-о-о!..
      M-r Deguilly, услышав сии заботливые предупреждения, перепугался так, что впору его было принять за дрожащего котенка с прохудившимся желудком! Но, будучи всю сознательную жизнь военною косточкою, наш французский офицер также взялся за дело бойко и решительно: лазаря громко запел, сиречь попрощался в письме с женою, весь в рыданиях, а потом направил донос властям, объяснил невозможность своего участия в дуэли благонамеренностью в соблюдении наших законов, нашего российского права... иностранных для M-r Deguilly,
      Бедная жена его! Уверен, что в обыденной жизни именно ей приходится быть porter culotte! Дуэль не состоялась, но записку французскому храбрецу, для которого не он, а его супруга оказалсь - 'la мужикк', я, все-таки, написал.
       Avis à M-r Deguilly, ex-officier français.
       Il ne suffit pas d'être un J. F.; il faut encore l'être franchement.
       A la veille d'un foutu duel au sabre, on n'écrit pas sous les yeux de sa femme des jérémiades et son testament. On ne fabrique pas des contes à dormir debout avec les autorités de la ville, afin d'empêcher une égratignure. On ne compromet pas deux fois son second.
       Tout ce qui est arrivé, je l'ai prévu, je suis fâché de n'avoir pas parié.
       Maintenant tout est fini, mais prenez garde à vous.
       Agréez l'assurance des sentiments que vous méritez.
       Pouchkine.
       6 juin, 1821.
       Notez encore que maintenant en cas de besoin je saurai faire agir mes droits de gentilhomme russe, puisque vous n'entendez rien au droit des armes.
      Примерный перевод письма на русский:
      'К сведению г-на Дегильи, бывшего французского офицера. Недостаточно быть окончательным трусом, нужно ещё проявить себя оным.
       Накануне чертовой дуэли на саблях, не пишут на глазах у жены слезных посланий с завещаниями; не сочиняют сказок на ночь, то есть, прямых доносов для городских властей, во избежание царапин для себя; вдобавок, не компрометируют этим своих секундантов.
      Трусость Вашу я предвидел заранее и жалею, что не побился на нее об заклад.
      Дело улажено, берегите себя и впредь.
      Примите уверение в репутации, какую вы заслуживаете'.
      6 июня 1821.
      P.S. Зарубите себе на носу, что я и впредь, когда мне понадобится, сумею поступить как подобает русскому дворянину, коли уж вы сами ничего не смыслите в правилах чести'.
       Записку я ему отправил, дабы он вперед лучше усваивал полученные уроки, а черновик сберег, просто себе на память. И карикатуру свою карандашную сохранил, с кошкою и бесштанным Дегильи. По поводу штанов аллегория понятна, она все та же: сия мужская принадлежность для его супруги предназначена, но отнюдь не для него, а для чего кошка нарисована - твердо уже не помню, видимо, под настроение попалась.
      Так, примерно, среди ежедневной скуки, скромных светских развлечений и немногочисленных обязанностей, проходили мои 'бессарабские' годы. Тем не менее, сквозь все мои хныкания, стенания и прочие жалобы на судьбу, прорастали в моем обывании провинциальном и некие радости. Первейшая и важнейшая из них - нет, не распахнутые крылья славы пиитической, и даже не любовные объятия, которые, все же, перепадали мне время от времени, пусть и гораздо реже, чем бы мне того желалось...
       Жажда и усердие учиться! - вот та страсть, которой мне так не хватало в мои лицейские годы, и которая здесь, в изгнании, овладела моими разумом и душою! С учителями - да, чувствовалась нехватка, но я, с разною степенью успешности, пытался заменить ее усердием в стихотворчестве и чтением книг!
       Вставать поутру, чтобы примчаться 'в присутствие', сесть к опостылевшему столу для переписывания опостылевших бумаг - сего коллежскому секретарю Пушкину вовсе даже не требовалось: добрейший начальник мой, генерал-наместник Инзов избавил меня от этакой повинности. Его распоряжения на сей счет, пусть и негласные, крывшиеся в междометиях, в легчайших начальственных гримасах, довольно быстро отвадили от меня попытки начальников поменьше - задать мне строгости и взысканий за нерадивое исполнение чиновничьих обязанностей моих. Что не мешало мне исправно получать от государственной казны ранее назначенное денежное содержание. И эти попустительством я сполна воспользовался!
       Приходит утро - я все еще в постели, хотя с лицейских времен выучился и привык просыпаться спозаранку. Нужный чулан навестил, глаза водицею промыл, полотенцем утерся - и нырк обратно в постель! По-прежнему, в ночной рубашке, но уже без колпака - и тут же, на постели, или на столиках, два подноса стоят, по бокам от меня: на одном чай или кофе, это когда как, по прихоти утренней моей, а на другом подносе - непременная стопка бумаги, а рядом с нею чернильница, полная чернил, а из чернильницы уже перо торчит, как правило, ранее мною же обгрызенное, но все еще готовое к дальнейшему употреблению. Иногда... изредка, да случается, когда Никита забудет, например, чернил в чернильницу долить, перо на готовность проверить - ох, тогда мой гнев ужасен бывает! Слава Богу, во всем нашем семействе, никогда не было в заводе обычая к рукоприкладству - ни по отношению к домашним слугам, ни к детям, и мне это передалось полною мерою! Но! - ежели чернил в чернильнице не оказалось, а приготовленное перо вдруг повредилось и не пишет: в этом единственном случае - и тогда, и поныне, в этот священный для меня час - могу с постели вскочить и пинком под зад прибавить Никитушке моему должного усердия! Он знает сие, и почти никогда за все эти годы, проведенные рядом со мною, обязанности своей не упускал. Трудовой распорядок мой родился в те дальние годы, и свят до сих пор!
       Когда мы с женкой спим в одной постели, в ее спальне, мой утренний обычай меняется, понятное дело, но чаще мы засыпаем, спим и просыпаемся каждый в своем уголку. Она бы и совершенно не против, чтобы вместе, бок о бок, но я упираюсь: я знаю за собой, и она по опыту знает, что я сплю беспокойно, верчусь, лягаюсь, стоны издаю, а ей, бедняжке, все это терпеть... И она готова терпеть, но, нет уж, семейный сон нуждается в уюте.
       Итак, проснулся, и начинается работа! Вот, уж, где мне, усердию моему, удержу нет! Все мои домашние хорошо знают сей нерушимый обычай, и стараются мне в том не мешать, более того, страшатся, не исключая и Натальи моей, на которую я, при всем при том, почти никогда не шумлю, да и то лишь вперемешку с поцелуями и словами нежности! Одна только Машка, старшая наша, в любое время не боится к папиньке своему являться: примчит, с развеселыми криками, когда ей вздумается - что в кабинет, что в спальню! Но она редко просыпается в одно время со мною - малышка еще.
      Пишу, мычу, хохочу, с боку на бок перекатываюсь, не забывая перо в чернила макать!.. Могу одну и ту же строку двадцать раз и более переписывать, пока должного от нее не добьюсь... А бывает и так, что на другой день или месяц, да случалось, что и через годы, к той строке сызнова обращусь - и ну ее вновь черкать, бедную, да вкривь и вкось вымарывать! То же самое усердие и с книгами проявляю! Но здесь со всею осторожностью: на полях книг, да и то, лишь, только на моих собственных, в моей библиотеке живущих, я карандашом аккуратные пометки делаю. Зато, когда выписки из них на отдельную бумагу кладу - пишу только чернилами: карандашные буквы имеют препротивное свойство бледнеть, выцветать и вытираться! А за черканую чернилами книгу, да еще чужую, так, небось, и на дуэль позовут, нетерпеливою рукою к барьеру поманят! Уж я бы, за свое книжное имущество - точно взбеленился бы! 'Извольте, сударь, на десяти шагах! До искупления кровью!'
      Тружусь, потею, строчки стихотворные пишу да вновь мараю, да так усердно, что иной раз одну единственную сочиню, за все утро! А случается, что и пару дюжин. То же и с книгами историческими: для того, чтобы одну надобную мне строку или дату сыскать - бывало, всю книгу переворошу! Но, чтобы мне, вместо подобного времяпрепровождения, сладостной лени с мечтаниями предаваться - такого за собою давно уже не упомню, а началось и развилось усердное упорство мое литературное в южных краях, в Кишиневе и Одессе.
      Да, скромно, уныло и почти безмятежно проходили мои ссыльные годы в Кишиневе, но всё однажды заканчивается, либо выворачивается в ином направлении: в июле 1823 года я добился того, чтобы меня перевели в Одессу, в том же чине, с теми же обязанностями. Что касается моего служебного положения и оклада - здесь все получилось без сучка и задоринки, во всем же остальном... Увы, канцелярия моего нового начальника, графа Воронцова, Михаила Семеновича, не очень-то походила на бессарабский 'эдем' при 'дворе' генерала Инзова, моего покровителя и защитника... Наверное, зря я его не послушался, решив променять Кишинев на Одессу!
      Итак, перебрался в Одессу. Я уже не мальчик, в будущем году четверть века разменять должен, если жизнь попустит, я поэт, и, к настоящему времени, весьма небезызвестный в пределах Российской империи, а господину графу, этою весною назначенному полновластным генерал-губернатором новороссийским, вздумалось определить меня в рядовые чиновники, чтобы каждый день, в положенные регламентом служебные часы, сидел я в кабинете за столом и строчил служебные бумаги! Да, да, господин генерал-губернатор, Ваше сиятельство, граф Воронцов, Михаил Семенович! Именно этого регламенту и не хватало мне, в моем изгнании, чтобы почувствовать себя самым счастливым человеком в Одессе!
      Мои друзья... не из шапочных знакомых, а надежные... тот же и Дельвиг, спорили со мною на сей счет: господин генерал-губернатор - всегда и во всем проявляет себя дельным человеком, это мнение общеизвестное, и сложилось по заслугам губернаторским, а не по приказу царскому, стало быть, и не было намерения у Воронцова - унизить поэта Пушкина, под свой сапог его подмять всякого рода канцелярскими измывательствами!
      Старинная поговорка гласит: сколько мнений - столько и сомнений! Да, граф Воронцов человек чести, это свойство он проявлял множество раз, на войне и в мирной жизни. Достаточно вспомнить, справедливости ради, как будучи в Париже командующим русским корпусом, он заплатил все парижские долги воинов своих, продав для этого одно из своих имений. Рассказывают, что этот воистину рыцарский поступок обошелся ему больше, чем в миллион рублей. С этими сведениями об одесском генерал-губернаторе я даже и не пытался спорить, все достоинства охотно признаю. Но, есть он - и есть я: дворянин, мещанин, поэт и просто человек, все в одном лице. Благородство чужих поступков - это еще не причина, чтобы поступиться своими собственными понятиями о справедливости и чести. Друзья мои, Вяземский с Тургеневым, уважаемые мною Петр Андреевич и Александр Иванович, пытались меня уверить, что откомандирование меня в Причерноморье, по поводу нашествия саранчи - есть не самодурство всевластного сатрапа, но возможность достойно проявить себя перед обществом и царем!
       Да, они искренне видят и считают так, отнюдь не из раболепия перед вышестоящими и, разумеется, не из страха опалы и наказания! Их добрые намерения и, в то же время, честность предо мною - не вызывают у меня даже малейших сомнений! Но и я, точно так же честно, и со всею искренностью вижу в распоряжениях графа иные мотивы, для меня оскорбительные, я не притворяюсь, я действительно в этом убежден!
      Наши взаимоотношения с Воронцовым, не без протекции со стороны Ивана Никитича Инзова, поначалу вполне даже успешно сложились: я чуть ли не всякий день обедал у него в доме, с его согласия пользовался книгами из его библиотеки, но вскоре между нами родилась и укрепилась взаимная неприязнь.
       Будучи по официальном чиновничьему рангу почти ничтожеством, в сравнении с Самим Его Сиятельством, я принял в должное внимание сей официальный расклад, и объяснительное письмо направил не лично в руки генерал-губернатору, а начальнику помельче: руководителю канцелярии при Воронцове, Александру Ивановичу Казначееву, где сухо, без дерзостей и вольностей, объяснил, что мой труд, мое поле деятельности - это написание стихов: 'Оно просто моё ремесло, отрасль честной промышленности, доставляющая мне пропитание и домашнюю независимость'. Разумеется, это письмо немедленно легло на стол тому, кому оно действительно предназначалось, и, как это стало очевидным по дальнейшему развитию событий, оно лишь усугубило разлад между нами: то есть, между ссыльным дебоширом, поэтом Пушкиным, и всесильным губернатором Новороссии!
       Чтобы хоть как-то потрафить друзьям согласием в этом непростом вопросе, готов согласиться (сам с собою!) насчет одной из эпиграмм - она же якобы отчет о нашествии саранчи, якобы отправленный мною на адрес губернатора Воронцова:
      'Саранча
      Летела, летела
      И села;
      Сидела, сидела,
      Всё съела,
      И вновь улетела'.
      
      С поэтической точки зрения, да, слабенькая эпиграмма, что уж тут греха таить, такую даже Олосенька Илличевский запросто бы состряпал за пять минут. Но, тем не менее, шуму она преизрядного наделала.
       Другая эпиграмма (полу-милорд, полу-купец...) содержит пиитического таланту гораздо больше, нежели 'саранчевая', однако, и здесь я разошелся во мнениях со всем кругом моих друзей и приятелей: хохотали, переписывали друг у друга, в салонах цитировали... но соглашаться с написанным, с тем смыслом, который в эпиграмме содержался, не спешили. Увы, такова уж она, природа человеческой дружбы, личной осторожности и светского злословия.
       Была у графа еще одна причина, чтобы в полной мере испытать неприязнь ко мне... Вернее будет сказать, одна из важнейших причин, рядом с которою обвинения в служебной нерадивости, сомнения в моей религиозности и склонность к скандалам - показались малозначащим пустяком!
       Имя причине этой: Воронцова Елизавета Ксаверьевна, в девичестве Елизавета Браницкая. Что она из себя представляла до выхода замуж, будучи девицею - мне неизвестно, я впервые увидал ее уже замужнею дамою, ко времени нашего знакомства расцветшую в полном блеске своей красоты... Увидел - и влюбился без памяти!
       Если уж со всей откровенностью каяться - то признаюсь: мне влюбляться не привыкать! Перебросился взглядом, перемолвился словом - уже влюблен! Загораюсь немедленно, вспыхиваю как порох - наверное, кровь арапская во мне сказывается, пусть даже через три поколения на четвертое!
       Видимо, таков мой горестный романтический удел: влюбляться в прекрасных и ветреных женщин! Во всех подряд! Но особенно в тех, которые не спешат откликнуться на мою страсть взаимностью. Влюбляться, страдать, смотреть, как ее трепетные пальцы извлекают из клавиш музыкального инструмента божественные звуки... Я ее люблю! Я ревную ее даже к клавишам этим, желаю, чтобы ее пальчики соприкасались только с моими....
       Графиня была ко мне благосклонна, пусть и не в той степени, как я того страстно желал! Близость между нами - о, да, произошла, но ее было слишком уж мало для страсти моей! Вот, она дарит мне перстень с голубым камнем, назначает камень сей моим и ее талисманом, вот, она встречается со мною на даче у нашего общего знакомого... назовем его М... Но если я сгораю от любви и желаний, и мне всего достигнутого недостаточно, то она со мною - когда мы не сжимаем друг друга в объятиях, не более чем мила... и холодно отзывчива...
      И ревность... Графиня весьма непостоянна в своих предпочтениях, поэтому я бешено ревную! Ревную ко всем: к мужу, высокому начальнику своему, к ее собеседникам в салоне, к партнерам по танцам, которым она дозволяет прикоснуться к себе во время котильона, кадрили, полонеза или мазурки...
       Но ярче всего моя ревность прорывается, когда я вижу Раевского подле предмета моей любви. Решительно Александр Раевский: вот главная причина приступов ревности моей! Приятель мой, почти друг, собутыльник, хладный демон... и счастливый соперник в любви!
       Спустя много лет после тех событий, 'добрые люди' наушными намеками просветили меня по поводу завязавшейся любовной интриги: у Елизаветы Ксаверьевны большое и доброе сердце, ее благорасположения хватало с лихвой - и на мужа, и на Раевского, и не только Раевского... и также на меня, поэта Пушкина. Который! - послужил! - ширмою! - для обоюдной и страстной любви между демоническим Раевским и супругою генерал-губернатора Воронцова!
      
       'Милый друг! от преступленья,
       От сердечных новых ран,
       От измены, от забвенья
       Сохранит мой талисман!'
      
      О, любовь моя навеки ушедшая! О, талисман! Не сохранил он от измен - ни тебя, ни меня.
      Влюбленность в графиню прошла, но досада на нее осталась... Иногда сия досада вскипала до ярости... и довольно скоро опадала, новыми влюбленностями отвлеченная: что прошло, того уж в прежнем виде никогда не вернешь. Однако же, благодатная мудрость философическая - до сих, весьма зрелых, пор! - так и не возжелала поселиться в сердце моем и разуме!
      Казалось бы, любовь к графине захлестнула меня с головою - знай себе, тони, без надежды выплыть!.. Но - Амалия Ризнич! Я ведь тоже любил ее, отнюдь не шуточно, искренне, глубоко, совсем даже не рассеянной и мимолетной любовью досужего петиметра! Как можно совместить две искренние любови в сердце одном?! Оказалось, что можно. Любовь между мною и Амалией вспыхнула раньше... и угасла чуть раньше... нежели та, другая... так мне почудилось во время оно... Вот уж не думал я о себе, что именно сердечные страсти сподвигнут меня, заставят прильнуть к неким 'философическим' вопросам нашего земного бытия!.. Ан, такое случилось, пусть и ненадолго.
      Амалия, заболев чахоткою, покинула Одессу и поселилась где-то там, в глубине Италии... а, может быть, и Швейцарии... Оставив со мною разбитое сердце мое, а также новую влюбленность в графиню Воронцову, без прежней соперницы... Время ту рану залечило, да так прочно, что я и не преминул обозначить сие в одном, довольно-таки безжалостном, стихотворении. Холод опустевшего сердца тому причиной.
      А тут, вовремя весьма, и донос подоспел! Государь, Александр Павлович, милостиво пожелавший принять участие в судьбе поэта Пушкина, прочел донесение и копию моего письма, где я неосторожно похвастался своим увлечением идеями 'чистого афеизма', сиречь безбожия... Агностицизм, вера, ну, или, там, безбожие - все одно по накалу страстей: одни веруют истово, глубоко, другие лицемерят - на люди крестятся, а внутри у них черти камаринского пляшут... Мое личное право человеческое - верить столь глубоко, насколько я считаю должным и нужным, вплоть до полного неверия... до которого мне, пожалуй, не дойти, ни умом ни сердцем. Как бы ни были глубоки сомнения мои в таинствах церковных, но есть незыблемые правила, принципы, если хотите, которые мне присущи. Писал я 'Гавриилиаду', или не писал... Допустим, признаю перед всеми авторство свое, раз уж перед государем я его признал. Но это не меняет моих убеждений, в которых православие 'трехперстное' мне гораздо ближе и роднее, нежели верования наших же раскольников, чужеродных лютеран, католиков... А само по себе христианство для меня куда важнее, чем магометанство или язычество, поклонение Будде, там, Иегове... За это, рожденное во мне, народное чувство, за эти знания, исконные да посконные, усвоенные в детстве, в моем сердце и по сию пору живет горячая, почти сыновья благодарность к одному из домашних, 'долицейских' учителей моих, священнику Мариинского института Александру Ивановичу Беликову.
      Елизавета Воронцова... Короткое и непрочное счастье, воссоединенной с любовью души, было неглубоко омрачено высылкою в Псковскую губернию...
      Все мы люди, все имеем право на свою веру и на свое счастье, но я 'русак арапский' - и русского духа ничем из меня не выбить! Доведись мне тогда получить аудиенцию у государя императора, то, вполне возможно, я бы набрался бесшабашности ему все это пояснить... И почему-то я думаю, что он бы меня понял, по крайней мере, смею на это надеяться... А если бы и не понял, то мне, моему рассудку, было бы куда проще принять воспоследовавшие решения...
      Они и воспоследовали, подкрепленные подробными указаниями вице-канцлера Нессельроде, как бы моего начальника по департаменту иностранных дел, но они так и не оставили в душе моей хоть сколько-нибудь заметной благодарности... Да, безусловно, Псковская губерния - во всех смыслах этого слова - куда ближе мне, чем Кишинев и Одесса, но, ежели судить строго по дворцовому и человеческому 'артикулу', а не по моим внутренним взглядам на происшедшее - мой переезд с Михайловское был ужесточением наказания, и вовсе не смягчением оного! Не можешь ужиться с обществом равных тебе - прозябай в глуши, одинешенек.
      За это внезапное приближение к родному северу, я и поблагодарил мысленно, однако же не государя императора, нет, но милосердную судьбу в облике государевом. Из полученных мною прогонных денег, необходимых для моего перемещения из Одессы в Михайловское, общей суммою 389 рублей и четыре копейки, я решил сохранить эти четыре копейки, просто... на долгую и добрую память... Они и сейчас, наверное, валяются где-нибудь... в каком-нибудь ящике стола моего кабинета... При случае, найду и полюбуюсь. И напишу историческое повествование, связанное с этими тусклыми кругляшками, увы, так не похожими на золотые червонцы.
      Начал о философических проблемах, а погряз в медных копейках... Отвлекся, но не забыл!
      Как ни странно, щемящая сладость воспоминаний, оказалась более связанной с любовью более ранней, причем, без всякого подаренного мне талисмана: об Амалии я вздыхал глубже, вспоминал ее чаще, нежели графиню... И вот, однажды, прозябая у себя в Михайловском, узнал стороною печальную весть: Амалия Ризнич умерла!
      - Как умерла?! Она же была так молода... Когда сие случилось, когда прошли похороны?!
       Оказалось, что похороны прошли давно, а умерла она почти ровно год тому назад!
       Как же так??? Ведь, весь этот год, равно как и до него, она была живою для меня: я вспоминал наши встречи, беседы, улыбки... Я мысленно отправлял ей послания, письмо за письмом, так же в мыслях получал ответные... Одна и та же мысль разрывала мой разум и сердце: получается, что некий человек, женщина - возлюбленная другого человека, который любил ее, и с который с нею расстался не по своей воле, - весь этот год продолжала в нем жить... пусть даже не бренным телом своим, но душою, памятью, светлым образом!.. Для меня - она была жива все это время! Какое чудо немыслимое - для всеобщей бренности нашей!
      Но прошло еще несколько мгновений из мимолетного бытия... И вот уже:
      
       'Для сладкой памяти невозвратимых дней
      Не нахожу ни слез, ни пени.'
      
      И тот же проклятый вопрос: как можно совместить в одном и том же разуме, в одном и том же сердце - за весьма обозримый срок! - столь непримиримые между собою чувства: любовь и разлюбовь?! Совместил, увы мне, и оба совершенно искренне. Сердцу даже разумом не прикажешь - ни любить, ни разлюбить...
      Но, быть может... Понятно, что ересь, ну, а вдруг!.. А что, если я - незнанием своим, памятью своей, беседами во сне и в мечтах - продлил ее духовное существование на нашей грешной земле? Хотя бы частичку ее?!
       А, может быть, и обо мне, к тому времени покинувшим этот мир, кто-нибудь, когда-нибудь, так же будет помнить и вспоминать меня, со мною беседовать, вопрошать о чем-то... покуда не охладеет чувствами и разумом...
       Будем надеяться, что до этого еще далеко, поэтому имею писательское право строить планы на будущее: мое и для моих муз.
       Время неустанно движется вперед, меняя страны, города и веси, людей, в них живущих, привычки и обычаи людские - стало быть, и нам служителям своенравных муз, не след отставать от времени, а лучше бы и опережать его на шажочек-другой!
      Мои стихи и поэмы, когда-то написанные, ныне продаются лучше, нежели в пору их написания, но вызывают восторги читательские несравнимо реже, и подражателей становится все меньше... Второе огорчает меня, первое утешает.
      Отчего так происходит? Любой животрепещущий вопрос легче задать, чем на него толково ответить, но я попробую. В те годы, среди читателей 'Руслана и Людмилы', 'Кавказского пленника', только что написанных и напечатанных (и переписанных вручную друг от друга!), преобладали мои сверстники и сверстницы: им были очень близки и понятны чаяния мои, чувства, страсти, вкупе с языком и манерою мысли свои излагать, тем более что при помощи рифмы. Так вот, парадокс заключается в том, что и поныне, когда я уже готов избыть до конца четвертый, и разменять пятый десяток своих прожитых лет, - среди моих верных читателей и поклонников, по-прежнему преобладают мои сверстники и сверстницы! То есть, они взрослеют и старятся вместе со мною!
      Некий Пушкин, бывший Француз и Сверчок, в настоящую пору считается... если и не самым лучшим поэтом России, то уж бесспорно, что самым знаменитым! Эта популярность накладывает на меня определенные вериги, взамен получаемых преимуществ. К примеру, я едва удерживаюсь от презрительных и сатирических гримас - это, разумеется, если нахожусь на людях! - когда, вдруг, слышу почтительный шепоток или, даже, перешептывания:
      - Это господин Пушкин, сударыня!
      - Как?! Тот самый??? Который 'Бахчисарайский фонтан' написал?!
      - Он и есть! 'И Руслан и Людмила' - также он! И... гм... 'Гавриилиада'!
      - Фу, какой вы нескромный! Ах, если бы у меня на руках был сейчас мой альбом!..
       После 'Гавриилиады' и 'Графа Нулина' я много чего написал, стихами и прозою, но, повторю: для большинства моих верных почитателей, я совершенно по-прежнему автор 'Кавказского пленника', не более того. Нынешняя молодежь, которой ныне двадцать и около того, тоже меня почитывает, но гораздо ленивее и реже, зато считает за честь свести со мною личное знакомство! Сегодня и Великие князья охотно пускают меня в свое общество, коль скоро даже оба государя, прежний и нынешний, удостоили меня довольно благосклонным общением накоротке!
       Им, современной молодежи, их сердцам и душам, сейчас потребны совершенно те же страсти, что и мне, и Сумарокову с Ломоносовым, и арапу Ганнибалу, и Мольеру, и Шекспиру, но - по-своему, с иными обычаями, танцами, а также модами, стихами и беседами... А что может понимать в любви и в страстях господин с поседевшими кудрями и бакенбардами, заставший, по его собственным словам, еще императора Павла Петровича, гуляющего по дорожкам Летнего сада?!
      Да что там седина в бакенбардах!.. Машка моя, давеча, прыгает по мне, то обнимет, то на плечи заберется, и вдруг:
      - Папинька, а у тебя макушка выросла!
       Что значит у меня макушка?! У каждого человека макушка живет на вершине головы. Я пытаюсь просветить дочурку в этом важном вопросе.
      - И у тебя макушка! Машенька, вот, я ее пальчиком трогаю!
      - Не-е! У меня и у маминьки не такая!..
       У нее, у них, почему-то, другая... И какая же? И почему - выросла?.. Но - сообразил, сам додумался, никого не спросясь. Взял со стола одно зеркало, подошел к другому, настенному - приладил их должным образом: ба!.. У меня на затылке уже маленьькая плешка образовалась! Ее-то девчоночка моя и прозвала выросшей макушкой! В одном зеркале свой затылок не увидать, а в два смотреть - вот она, выросла у папеньки! Что ж, плешивость наша по-своему борется с сединою.
      В свете я бываю не то, чтобы часто, но приходится делать это по важным причинам и поводам. Того не реже посещаю издательства, редакции, иногда храмы церковные... одним словом, пространства под закрытым небом, помещения, где неминуемо приходится шляпу либо шапку снимать. А дома, разумеется - так и вообще ежедневно обитаю, разве только не пустился в загородную поездку по 'историческим' делам. И никто! - ни домашние слуги, ни приятели, ни книгопродавцы, ни женка родная! - ни гу-гу мне об этом грустном обстоятельстве, на моей голове поселившемся! Даже Лев, любимый братец мой, хорошо известный в свете своей беспардонностью, смолчал, шпынь этакий!.. Понимаю: все они огорчать не хотели меня, в глаза тыкать грустною правдою. А еще того вернее: до того свыклись видеть меня с таким 'медальоном' на затылке, что никому и в голову не пришло 'обрадовать' меня новостью сей: дескать, он давно и сам преотлично это знает, зачем лишний раз ему досадою докучать?
       Здесь склонен в чем-то согласиться с нынешними двадцатилетними: у них, у плешивых, свои старческие заботы да горести, а у нас, у юности нашей, свои - жаркие, яркие, новые и совершенно неповторимые! Я ведь и сам верил в это, когда речь заходила о любви и поэзии.
      Совсем иное дело - проза! Будучи пылким юношей, стихотворцем, поклонником Байрона, я, тем не менее, с огромным почтением, очень внимательно следил за прозаическими трудами господина Карамзина, Николая Михайловича, перечитывал их по многу раз, не ленясь - и совершенно никакого дела не было мне до седины в его бакенбардах, равно как и до затылка с лысиною! Также и юные читатели: что они, что сорокалетние с равною горячностью читают Вальтера Скотта и некоего Пьера Амбруаза Франсуа Шодерло де Лакло (Les Liaisons dangereuses ). От второго я отступил, с некоторым сожалением, но Скотта, 'гения хромого', и ныне готов перечитывать.
       Потому что прозу можно преспокойно не только читать, но и писать: и в сорок лет, и в пятьдесят, и в шестьдесят! Лишь бы должные силы в тебе сохранились к тому времени, а также рассудок и талант! Взять, хотя бы, нашего Радищева, или Карамзина! Проза - она, как и деньги, для каждого возраста потребна, и читателям, и писателям.
       Но и здесь, в прозаической романистике, можно сделать для себя нешуточные открытия, я об этом уже сто раз себе говорил и повторять - себе же! - не устану! Когда я писал 'роман в стихах', сиречь Онегина своего, я решил... сгустить или разбавить... - кто как посчитал из читателей! - рифмические строфы прозаическими бытописаниями, но в рифму же сочиненными. Считаю, особенно мне удалось смешение 'высокого и низкого' в графе Нулине, который пусть и не роман, однако, тоже - почти повесть в стихах:
      
      'Три утки полоскались в луже;
      Шла баба через грязный двор
      Белье повесить на забор;'
      
       А, ведь, как надо мною смеялись за эти и им подобные строки! Как отплевывались, осквернив свои читательские уста произнесением вслух образов и выражений, предельно далеких от высокой романтической поэзии!.. 'Белье повесить на забор' - да это какая-то карикатура на словесность, причем, самая низкопробная! Автору великолепия 'Руслана и Людмилы' должно испытывать стыд за такое, с позволения сказать, сочинительство!
      - Нет! Мне вовсе не показалось, что стыдно, и даже напротив! Ни Шенье, ни Байрон, ни Шекспир, ни Сумароков до подобной палитры поэтической ранее не додумались! А я сумел!
       Читатели постепенно привыкли к странностям и к открытиям моим - не все из них, и не ко всему придуманному, но - привыкли, смирились. А многие, разменивая, вслед за мною, прожитые годы, постепенно распробовали пиитическую свежесть изобразительных средств. Более того, прошли годы, и мой 'Нулин' встал в один 'заоблачный' ряд с 'Русланом', сатирическая фривольность рядом с возвышенным романтизмом! Это, тебе, понимаешь, не бесславный, да еще бессвязный, Борис Годунов! Чудеса в решете! Еще с пяток лет минуло - и Годунов пришелся ко двору Его Султанского Величества Читателя! Так, глядишь, и Рославлева моего примут как должное... когда я до него доберусь, чтобы начать и закончить!..
       Так вот, в мою прозу, я также, словно бы в ответ, позволил вторгнуться поэзии, и не только подражая Фонвизину, с 'его раздернуть рыла по уши', не только со шпагою, которая стучит по верстовым столбам, как по забору - хотя я такие поэтические приемы преусердно к себе в сумку себе складываю... Я приведу 'поэтический' пример из моей недавней прозы, пример - куда менее очевидной, нежели временем проверенная рифма кровь-любовь, однако, при всем при том, не менее для меня значимый и радостный.
      Повесть 'Капитанская дочка'. Повесть историческая, из времен славного царствования нашей Екатерины Великой, неколебимости которого бросил дерзкий вызов некий смутьян, простолюдин, душегуб и очередной русский 'лжедмитрий', Пугачев Емельян.
      Главный герой этой повести, Петр Гринев, еще недоросль, почти мальчишка, сын уездного барина, отставного военного, вступает во взрослую жизнь. Петруше с детства мнилось, что юность его расцветет в Петербурге, среди товарищей-гвардейцев, в вихре светских развлечений и удовольствий, на глазах коронованных особ!.. Но батюшка его, видавший в своей жизни всякие виды, считает, что сыну следует сначала солдатской каши отведать, лямку обыденной службы потянуть, дабы ума и опыта набраться! И посылает его в дальний уголок Империи, в смирные, пыльные, всеми забытые оренбургские края!.. Конечно же, ни он, ни князь Потемкин, ни сама Екатерина знать не знали, что именно здесь так грозно полыхнет зарево пугачевского бунта!
      По дороге к месту заранее постылой службы, Гринев знакомится в трактире с ротмистром Зуриным и спьяну проигрывает ему сто рублей. Все трое: сам Зурин, юный Гринев и слуга Савельич - преотлично понимают, как и почему это произошло, однако читатель, посторонний четвертый среди персонажей, осознает случившееся не из уст постороннего суфлера, господина Пушкина, сочинителя, но - как бы самостоятельно, собственными глазами! С незаметными подсказками, подталкиванием от коварного автора, но - сам!
      Зурин - опытный и цинический вояка, по-солдатски предприимчивый, его на жалость и сочувствие к неопытной младости не возьмешь: он тотчас понимает, кто перед ним, подпаивает и обыгрывает, совершенно с холодною головою. Сто рублей! Деньги велики, да еще в те годы!
      Зурин великодушен: 'Не изволь и беспокоиться. Я могу и подождать, а покамест поедем к Аринушке'. Недолго же он терпел и ждал, ротмистр Зурин. Уже ранним утром у него возникла 'крайняя нужда в деньгах'!
      Точно так же, а все-таки иначе, видит все происшедшее Гринев: на трезвую голову - так, на пьяную - несколько иначе, а на похмельную - воедино, через боль, стыд и вперемешку!
      И совершенно же на особицу, почти по-отечески, с неравнодушием и негодованием, но по-мужицки здраво - понимает все бесправный Савельич!
      Три взгляда на одно событие, где автор ни на единый миг не позволяет себе всунуться в сюжет, дабы растолковать простодушному читателю, кто там есть кто, какими целями руководствовался и почему оно так все получилось! Господин Пушкин, в моем лице, пишет и совершенно справедливо предполагает, что внимательный читатель наш отнюдь не глупец, и самое главное в нашем с читателем взаимодействии - разделение обязанностей и прав: его, читателя дело - думать, а мое, писателя - показывать! Ну, разумеется, и рассказывать, когда нужда сюжетная и повествовательная тому явлена, но, при том, читателя за помочи ни в коем случае не водить! Пусть видит, воображает, додумывает! Это ли не поэзия прозаическая?!
      Да, вот, именно здесь, в этой тонкости словесной, я себе, писателю - в точности как юный барин Гринев нашему верному Савельичу - полной воли не даю! Ценю, прислушиваюсь, уважаю прежние каноны и образцы в писательском деле, но - сам решаю, что, где и в чем является своевременным, а что устаревшим.
      Офицер и картежник Зурин, впервые встреченный Гриневым в первой главе, предстает перед нами в полном своем виде: любитель карт, вина и доступных женщин, гусарский ротмистр, все устремления которого - хорошенько устроиться на постое и весело пожить, особо не обинуясь чужим благополучием... Все просто, казалось бы!.. Но господин прозаик Пушкин вдруг позволил себе показать и положительные свойства характера: Зурин по-своему честен, он не двоедушен и верен однажды народившейся с Гриневым дружбе! Что отнюдь не редкость в нашей действительности, однако же гораздо реже проявляется в традиционной словесности, как у того же Мольера или Шекспира, где каждый характер - всю пиесу напролет! - тянет одну и ту же ноту, совершенно так же, как музыкальный инструмент рог - в роговом оркестре.
      И еще одно открытие, придуманное раньше, но подчеркнутое мною в 'Капитанской дочке', на которое очень и очень мало кто из читателей моих обратил свое высокое внимание! Я его совершил, я его использовал, но, даже в полемике с литературною критикой, так сходной с тысячеглавою гидрою, не позволил себе открытие свое разъяснить. Открыл, употребил в том месте, которое счел необходимым - и затаился! Авось, кто заметит сие - и хлопнет одобрительно в ладоши. Но, даже если никто и никогда не сделает, вслед за мною, сего открытия - то и нет нужды! Я сам собою доволен - и это для меня высшая награда! Чуть не забыл про само открытие!
      Гусарского ротмистра ** полка Зурина звали Иван Иванович. Савельича Звали Архипом. Это я их так назвал, своею авторской волею. Некоторое время колебался насчет Савельича: то ли у него фамилия такая, то ли отца его Савелием звали.
      С Зуриным подобных колебаний не было, если не считать досадную путаницу в именах и фамилиях, допущенную при первоначальной редакции повести. Когда окончательное решение было принято, в первой главе тотчас появились Иван Иванович Зурин и Архип Савельич. Но потом в голове моей свершилось открытие, и я раскидал именования в разные концы повести: Иван Зурин первой главы обрел свое отчество Иванович только почти в самом конце, в тринадцатой главе! Имя Савельич - в пятой главе читалось и как отчество, Савельев, сын Савелия, как и было принято на Руси, но, в то же время, и как фамилия: Архип Савельев, согласно подписи! И только гораздо позднее, в тринадцатой же главе, читатель способен полностью определиться с этою неясностью, поскольку Гринев называет-величает своего верного слугу по имени и отчеству: Архип Савельич! Тут уж в нашем русском величальном обычае не может быть разночтений! Зачем же я все эти уловки с хитростями затеял?!
      'В залу размеренным шагом вошел молодой человек, лет двадцати двух на вид, или около этого, с темно-каштановыми волосами, зачесанными по устаревшей ныне моде на прямой пробор. Загорелые лоб и щеки, и черные же глаза выдавали в нем недавнего приезжего из южных областей. В блестящих глазах его светилась самоуверенность, граничащая с гордыней, одежда его, от черных лакированных штиблет до высокого черного цилиндра, вся была сшита по последней моде. Да, первые слова его, прозвучавшие в наступившей вдруг тишине, обозначили в нем малоросса'.
      Полагаю подобное вступление на первой странице открытой нами книги, очень мало кого удивит: многие из нас привыкли, будучи театральными завсегдатаями, что впереди самого действия следует подробное описание персонажей: во что они одеты, какого они роста, громок ли у них голос, насколько они богаты или образованны...
      Казалось бы, такая подача сюжета - весьма удобное изобретение не только для театральной труппы, но и для читателей, вовсе не предполагающих, что прочитанный ими рассказ вдруг ляжет в основу пьесы, которую они, вполне возможно, затеют когда-либо смотреть!.. Но один и тот же литературный или художественный прием, раз от разу повторяемый то в одном произведении, то в другом, французским живописцем, или итальянским композитором, или, нашим, отечественным писателем - увы, сей прием, когда-то модный и необходимый, однажды становится обязательным жанровым каноном. А затем, постепенно, потихонечку, и вовсе устаревает! Что остается? - разрушить старые и придумать новые, старым на временную замену. Получается, что все незыблемые ценности не очень-то и вечны.
      
      июль 36
      
      ГЛАВА СЕДЬМАЯ
      
      В вине содержится множество полезных свойств, но люди его как правило пьют. Когда я говорю 'вино', я подразумеваю не только вина 'белыя и красныя', но также другие горячащие напитки, отечественные и заграничные: и ром, и водку, и наливки, и 'мадам клико' ... Я, ведь, тоже, особенно смолоду, не чурался винного опьянения, и еще как не чурался! Однако же, правильно мудрые люди говорят: ошибки не повадки!
      Большинство совершенных ошибок, если вовремя за них взяться, подлежат исправлению куда легче, нежели большинство приобретенных повадок. Мое увлечение 'бутылкою' в прежние годы было ошибкой, это следует за собою признать, но - к счастью, не стало повадкой! В последние годы, где-то на четвертом десятке, да еще после женитьбы, у меня даже составилась репутация почти что трезвенника: иногда, по значимому поводу, позволяю себе бокал-другой красного вина, порою молдавского 'деревенского', дань памяти юности, а лучше из провинции Бордо, но и только! Слишком уж часто приходилось мне наблюдать примеры того, как вино уродует и калечит значащих для меня людей, из числа тех, кто почувствовал к нему длительную привязанность, прямо-таки преданность истовую. Тот же и брат мой, Лев: одно время он даже носил прозвище Блев! И по заслугам назван, следует признать. Ныне он остепенился, умерил несколько свои винные аппетиты, надеюсь, что сие надолго, чему я несказанно рад, ибо он не только родной брат мне, но и сам по себе человек незаурядный. Один из моих предков, Ганнибалов, жил, как сказывают, да так и умер горьким пьяницей, но подобная повадка - в нашем роду! - все же, случай скорее исключительный, нежели в обычае. И отец мой, и дядюшка, Василий Львович - также пьяницами отнюдь не были, и не стали, даром что оба начинали службу не где-нибудь, а в лейб-гвардии Измайловском полку! Современники так говорили о гвардейском воинстве тех лет: 'По малочисленности своей и отсутствию дисциплины, лейб-измайловская гвардия могла считаться более двором, чем войском'.
      Тем не менее, оба сохранили умеренность в пристрастиях и нравах.
       Но вот он, винный парадокс во всей своей красе! Живу и помню!
       Итак, Кишинев... Ох, уж этот мне Кишинев, еще более пыльный и скучный, нежели Одесса, которую, следует признать, я полюбил гораздо больше Бессарабии!
       Наш генерал-губернатор, Иван Никитич Инзов, устраивает у себя торжественный обед... По-моему, это было связано с празднованием очередного Рождества... впроччем, сие обстоятельство здесь не важно.
       Многочисленные гости с усердием пьют, а паче того кушают - у генерала очень вкусно готовят!.. И вдруг, некий старикан, статский советник Иван Николаевич Ланов, прямо за столом, с бокалом в руке, начинает произносить даже не тост, а целую проповедь о медицинских и миротворящих свойствах водки и других пьянящих напитков, дескать, мол, на свете немного найдется недугов или раздоров, которые не вылечит совместно употребляемое вино того или иного вида! Например, брудершафт - преотлично утешает ссоры! Вдобавок, господин Ланов припомнил на сей счет 'крымское токайское', послевоенное изобретение самого Григория Алексеевича Потемкина, у которого он, Ланов, когда-то в адъютантах служил...
       А я возьми, да его речи и перебей:
      - Что, даже и белую горячку лечит?!
       Видимо, Иван Николаевич, к этому часу уже основательно подлечился шампанским - в должную меру, или даже чуть больше - и тотчас обозвал меня молокососом! Нет, ну, как же, ну, еще бы: он в летах и в чинах, он статский советник, а тут какой-то мелкий хлыщ, коллежский секретарь, его перебивает и вышучивает! Немедля ни секунды, отвечаю:
      - А вы, в таком случае - виносос! - И, немного погодя, почтительно выслушав его презрительные бурчания в мою сторону(!), декламирую почти шепотом, ближе к уху его:
      
      Бранись, ворчи, болван болванов,
      Ты не дождёшься, друг мой Ланов,
      Пощечин от руки моей.
      Твоя торжественная рожа
      На бабье гузно так похожа,
      Что только просит киселей.
      
      Редкий случай, но сей экспромт на самом деле возник таковым, а не заготовкою 'домашнего' приготовления: был придуман почти мгновенно, однако, все же, чуть заранее, просто на всякий случай, покуда он глупые тосты произносил.
       Ланов так раскипятился, услышав невинную мою эпиграмму, что я даже оробел: вот-вот уже лопнет господин статский советник, прямо за обеденным столом, а мне отвечай! К счастью, богатырская натура господина Ланова устояла против приступа старческого бешенства, и он ограничился тем, что сделал мне вызов!
       Ха! Такого еще не случалось за мною, чтобы я! - да от вызова уклонился!
      'К вашим услугам, сударь!'.
       А надобно сказать, что к этой минуте обеда, хозяин празднества уже покинул, было, наше веселое собрание, удалился на короткий отдых к себе в комнаты... Но, услышав громкий смех и разговоры на повышенных тонах, вернулся... В чем дело?.. Что за шум и гам?..
       Инзову объясняют шепотом, он слушает, кивает, а сам - то на меня посмотрит, то на Ланова... О чем он там думал в тот миг - бог весть...
       Благодаря миротворческим усилиям господина молдавского наместника, начальника над всеми нами, столь вспыльчивыми грешниками, дуэль так и не состоялась, так и не вышла из-за праздничного стола к барьеру, потому что за дело он взялся немедленно и жестко! Меня распорядился упечь под домашний арест, как оно мне и привычно в таких случаях, а господин Ланов был вызван в губернаторский кабинет, на доверительный разговор.
       Беседовали-то они вдвоем, tête-à-tête,,. все как полагается в подобных случая, но... То адъютант с коротким донесением, то слуга огонь в камине освежит, то кто-нибудь из домашних, мимо закрытых дверей проходя, случайно к замочной скважине прислонится ухом и услышит, ненароком, долгие обрывки той беседы... Длинноухая челядь в доме ли, во дворце - неотъемлемая особенность всей человеческой истории, на протяжении многих тысяч лет... Так или иначе, но Иван Никитич, в приватном разговоре том, согласился с Лановым, что чиновная разница между статским советником и коллежским секретарем - весьма значительна, согласно табели о рангах: в несколько важных ступенек! И что некоему невеже, коллежскому секретарю Пушкину, эту разницу не худо бы как следует осмысливать, прежде чем задирать человека втрое старшего себя!..
       Всё верно, всё так и есть, но разница между статским советником - и генерал-губернатором, да еще и наместником, да еще и 'главным попечителем и председателем Попечительного Комитета о иностранных колонистах Южной России' - ничуть не менее велика, ежели ее на 'табельные' ступеньки мерять! И не худо бы Ивану Николаевичу разницу сию также принять во внимание при разговоре с вышестоящим лицом. А устраивать вызовы, учинять дуэли - будучи радушно приглашенным с чужой дом, да в столь зрелом возрасте, да с мальчишкой, да по пустячному поводу - непростительное легкомыслие!
       Стало быть так!.. Э-э... Иван Николаевич желает что-то оспорить, или возразить?.. Нет?.. Отлично! Стало быть так: нелепая и никому не нужная дуэль отменяется, по обоюдному согласию сторон... По обоюдному!.. Отменяется! Никто никому никаких извинений не приносит... Не приносит. Господин Пушкин, как младший по возрасту и чину, пусть пока остынет от дуэльных страстей: посидит пару-тройку дней дома, снявши сапоги и сюртук, под замком и караулом, это поможет ему образумиться... А генерал-губернатор Инзов обещает все устроить так, чтобы двое умных, равно вспыльчивых и равно острых на язык дворян, господа Ланов и Пушкин, никогда более не встречались за одним обеденным столом... во всяком случае, в доме у господина Инзова, который обоим участникам отмененной дуэли приходится прямым начальником. Возражения? Нет возражений. Было уже отдано мною распоряжение: господина Пушкина тотчас отправить под домашний арест, а с вами, Иван Николаевич, всегда буду рад и впредь составить душевную и уважительную беседу, за обеденным столом или в кабинете!..
       Так, или примерно так, если верить услышанному и подслушанному, завершилась скандальная история между молокососом и винососом, между мною и Лановым, которая и послужила в моей истории первою частью винного парадокса. А вот и вторая часть приспела!
      Примерно в те же январские дни того же года, проводил я время в ресторации при тамошнем игорном доме. В тот зимний вечер ветреная фортуна почему-то была ко мне мила и щедра, и я, упрятав свой выигрыш поглубже в карманы, дальше испытывать ее не захотел, тем более что танцы и женщины в тот вечер меня привлекали ничуть не меньше!
       Некий молоденький весьма офицер захотел танцевать кадриль, о чем и сообщил оркестру, а я, не обратив должного внимание на сие обстоятельство, решил танцевать мазурку, перебил его желание - между прочим, высказанное первым! - своим желанием! Офицер был юн, еще младше меня, денег при нем было не густо, поэтому музыканты польстились на мою щедрость, изменили первоначальное намерение и стали играть мазурку!
       Наш корнет, или кто он там был в то описываемое время, чуть ли не в отчаянии, я же напротив того: беззаботен и улыбчив! При этом, оба мы, корнет и я, навеселе. На ногах твердо стоим, но слова и страсти уже так и просятся наружу! Корнет наслышан о моей репутации дуэлянта и забияки, поэтому робеет... И чуть не плачет от прилива противоречивых чувств, скопившихся в уязвленном самолюбии!.. Тут в дело вмешивается начальник нашего робкого, но рассерженного корнета, офицер постарше: командир 33-го егерского полка Семен Старов, всему Кишиневу известный дуэлянт и храбрец, возрастом - где-то между мною и Лановым, лет сорок ему. Старов трезв, холоден и скучен лицом, в отличие от меня и корнета! Вот, он подходит вплотную ко мне:
      - Сударь, позвольте сказать вам пару слов наедине?
      - Да, разумеется. - А я уже понимаю, даже сквозь винные пары, что затевается нечто вроде ссоры. И оказываюсь прав.
      - Вы только что сделали невежливость моему офицеру, вероятно, лишние бокалы вина послужили тому причиной, так не угодно ли Вам извиниться перед ним за промашку, или, в противном случае, Вы будете иметь дело лично со мной.
       Старов бесстрастен и серьезен, я пытаюсь держаться ему под стать.
      - В чём извиняться, господин п'полковник, я не знаю, да и знать не желаю; что же касается до Вас, то я всегда к вашим услугам.
      - В таком случае, до завтра, господин Пушкин.
      - Буду ждать, господин Старов!
       На дворе январь, уже раннее утро, на вид и цвет неотличимое от ночи. В секунданты вызвались Иван Петрович Липранди и Николай Степанович Алексеев. Уговорились о месте дуэли, назначили дистанцию в шестнадцать шагов, дождались, пока рассветет... Но вот незадача: метель разыгралась, да нешуточная!
       Мне первому стрелять. Я бы выстрелил далеко в сторону или вверх, мне так более по сердцу, но сие было бы однозначно воспринято как трусливая, невысказанная вслух, просьба перед лихим дуэлянтом Семеном Никитичем Старовым: дескать, я в сторону стреляю, и вы тако же поступайте!
       Но, делать нечего, целюсь почти наугад - мимо! Старов в мою сторону стреляет - мимо! Что, дуэль завершена? Как не так! Оба - я на мгновение позже Старова - мотаем головами: нет, продолжаем!
       А метель настолько бойкая бесится вокруг нас, что, кажется, сейчас и своего пистолета будет не рассмотреть!
      - Предлагаю двенадцать шагов! Вы как, Александр Сергеевич?
      - Да, Семен Никитич!
       Стреляем, сначала я, потом Старов. Оба мимо. По негласным правилам, коль скоро оба выказали желание продолжать дуэль после первого выстрела, надобно продолжить!.. Еще раз сократив дистанцию...
       Но тут уже, секунданты, его и мои, взбунтовались:
      - Господа поединщики! Семен Никитич, Александр Сергеевич! Сама Природа кричит вам прямо в уши: хватит! Хва-тит! Или, хотя бы, давайте отложим дело до прихода ясной погоды.
       И действительно, если задуматься... Секунданты свои обязанности выполнили сполна, честно и в точности. Никто из нас не струсил, никто не отказался - ни от вызова, ни от продолжения дуэли! 'Какого рожна!' - как когда-то говорила наша Арина Родионовна, нянюшка моя сердешная! А ведь и впрямь: какого рожна еще нам со Старовым надобно от уже случившегося выяснения отношений?!
       С доводами секундантов о необходимости отложить дуэль согласились оба, одновременно... Я - на какую-то половину мгновения позже Старова, из уважения к возрасту его и репутации.
       Вроде бы, и не отказываемся прямо... всего лишь откладываем продолжение... В итоге, чуть позже, секунданты наши, люди разумные и опытные, легко уговорили обоих участников: дуэль считать окончательно завершенною.
       В чем же парадокс?! Да еще винный? - В первом случае, один участник ссоры хвалит целебные и иные 'винные свойства' вплоть до миротворящих, а некий Пушкин, то есть, я, оспаривает сие утверждение в пользу трезвости; во втором же случае, совсем напротив: выпитое мною вино ставится в досаду мне и назначается другими в причину случайного раздора.
       Обличал ли я вино, проповедуя трезвость, позволил ли вину руководить моими поступками, но оба раза получился вызов на дуэль, и оба раза этих родились благодаря, в той или иной степени, прямо или 'кривыми боками' - именно вину! Налицо парадокс!
      Но, вообще говоря, если все дуэли рассчитать, на присутствие или отсутствие в них горячащих напитков...
       Формальное и окончательное примирение между мною и Старовым состоялось в модной и дорогой ресторации 'Николетти', где я, кстати вспомнить, любил играть на бильярде... порою, также не без скандалов и дуэльных недоразумений. В тот вечер до бильярда не дошло, и до пьянства тоже, мы со Старовым обменялись рукопожатиями и улыбками, каждый из нас счел нужным вежливо и кратко высказаться по поводу происшедшего. Я объяснил, что если и проявил немедленную готовность к ответу на вызов, то сделал сие со всем неподдельным уважением к сопернику, а Семен Никитич Старов довольно лестно определил в один ряд мое умение стоять под пулями и талант писать 'отличные стихи'! Как раз в этом - в умении под пулями стоять - я пытался подражать самому Старову, его ледяной невозмутимости и спокойствию. Получилось ли, нет ли, но уверен, что на самом деле ему тоже было страшно, а не только мне.
      По-моему, я даже коротенький экспромт сочинил по поводу нашей с полковником дуэли, однако пиитических достоинств в экспромте том нет, кроме слов 'жив-здоров', значит и память моя вспоминать его отказывает. Ой, нет, все-таки ошибся насчет чина полковника: да, Старова произвели из подполковников в полковники в том же двадцать первом году, зимою, но не в январе, а в декабре, на рождество.
       Ко времени описываемых событий, в кишиневском обществе у меня появилось немалое количество поклонников, особенно среди молодых барышень и юношей, так вот, некоторые из последних, горячие головы, вознамерились, как я услышал от приятелей, теми или иными способами, в том числе и подражая мне, вступиться за меня перед Старовым! Вероятнее всего, посылать ему вызов за вызовом, чтобы впредь понимал, на кого он вздумал...
       Я решил не откладывать дело в долгий ящик, и, при первой же оказии, в одном из людных мест, намеренно громко, вслух, объявил: что сам немедля ни секунды вызову драться каждого, кто посмеет неуважительно отозваться об офицере Старове! Надобно сказать, что все окружающие, все, кто меня слушал, к этим словам моим уважительно прислушались. Почти все... Супруга некоего Балша... или Бланша... черт его имя вспомнит... пустила ядовитую шпильку в наш со Старовым адрес, я в ответ вскипел, а поскольку с дамами не стреляются, то ее недалекий супруг чуть было за это не поплатился больше, нежели пощечиной от меня полученной... Но о том курьезном случае я уже упоминал.
       Именно тогда, в Кишиневе, после череды состоявшихся и несостоявшихся дуэлей, упрочилась за мною слава 'байронической' личности, гонимого обществом странника, мятежного гордеца, человека в черном плаще, сочиняющего стихи, поэмы, и с равною охотою встающего к барьеру, дабы в очередной раз повстречаться со смертью - глаза в глаза!
       Оно бы мне и лестно... Что ж... это самое 'оно' и было при мне спервоначалу: сердце мое вдоволь натешилось вспыхнувшей вдруг популярностью, лестью сопровождаемою!.. Только, вот, довольно скоро я сообразил, что, наслаждаясь беспечно этою славой, я, тесно окруженный толпою, сплошь состоящей из праздных почитателей и праздных зевак, потихонечку, полегонечку превращаюсь в прирученного медведя, которого скоморохи дорожные водят на цепи, от одной ярмарочной площади к другой, а толпа, жадная до зрелищ, сопровождает меня: кто с криками, кто подачку бросит, а кто камень! 'Ну, братцы, теперь жди: сейчас очередное представление грянет, Пушкин явился!'
       Да, приходите, посмотрите, люди добрые, дамы и господа: вот-вот Александр Пушкин прервется от карточной игры, опять снимет с себя сапог и каблуком в лицо приголубит своего вистующего и плутующего соперника! Потом вслух прочтет нам бранное стихотворение с матерною рифмою, и, пустившись в веселый припляс, отправится под арест! А оттуда прямиком к барьеру! Поторопитесь, все торопитесь смотреть, а то он, после назначенного заключения и последующей дуэли, уедет на все лето в табор, с которым он намеревается откочевать в город Измаил!
       Вот так, примерно, чуть более или менее звонко, аттестовали мою публичную жизнь в те годы мои поклонники, сплетники, зеваки, читатели и недоброжелатели. Где тут правда, где немыслимые враки, кто поможет отличить одно от другого?! Увы, господа, здесь я никому в помощники не гожусь, ибо от Сотворения мира человеческая природа несгибаемо проста: если мои слова согласуются с уже сложившимися представлениями о чем бы то ни было, в то числе и обо мне самом, то им верят, а в противном случае считают, что я в очередной раз что-то сочинил или присочинил, и уж если не стих, на сей раз, то, хотя бы, оправдание к содеянным поступкам. Сюда же преотлично подходит история с табором и цыганами.
       'Цыганы шумною толпою по Бессарабии кочуют...'
      - Господин Пушкин, а правду ли говорят, что вы не только целый месяц кочевали с цыганским табором, жили с ними цыганской жизнью, но и тайно обвенчались с цыганкою, по имени Земфира?..
       - Нет, не правда, я до сих пор не женат, так и живу себе одиноким и невенчанным.
      - Стало быть, все остальное - правда! Восхитительно! Ах!.. А ведь вы и впрямь чем-то похожи на цыгана!.. Только вам смуглости самую чуточку не хватает!
       Что мне толку - искренне и откровенно объясняться с толпою, и, тем паче, пытаться их хоть в чем-то правдивом убедить?.. Цыганку Земфиру я выдумал из головы, для своей поэмы, стало быть, жениться на ней, хотя бы даже в силу единственной этой причины, так и не собрался, а теперь и вряд ли соберусь в обозримом будущем - ведь я православный, а не магометанин, многоженство у русских не принято.
       Цыганский народ, мужчин и женщин, я многажды видывал на своем веку, всюду встречал, от Одессы до Петербурга, в таборе цыганском побывал, и однажды переночевал у них в гостях, в самом таборе, стоявшем неподалеку, за окраиной одного из молдавских селений. Но, вздумай бы я вдруг - в приступе горячки либо сумасшествия, примкнуть к цыганам, чтобы на самом деле откочевать вместе с табором куда-нибудь в Румынию... Для начала, впору бы всем нам задуматься над теми или иными особенностями, непременно сопроводившими бы подобное удалое решение!
       Каким образом я буду с ними общаться, ежели из всего табора один лишь их вожак 'романский', которого остальные таборные называли Булибаша, или, там, Бульбаша, с грехом пополам понимал по-русски, в то время как французским или английским, или, хотя бы, латынью вообще никто из таборян и близко не владел... Разве что цыганка Земфира, но - ко времени моего тогдашнего визита в табор - я еще не выдумал ее.
       Ту ночку осеннюю, 'таборную', помню превосходно! Большую часть ее безуспешно грелся у костра: то один бок подставлю, то другой... Ветерок в степи коварен: дует, дует с северной стороны - а вдруг заметался порывами, и весь дым прямо в глаза и глотку мне лезет... Поближе к огню сядешь - вот-вот обгорит одежда, отодвинешься на безопасное расстояние - всем бокам холодно! Хорошо, хоть, дождя не случилось той ночью, а то не миновать бы мне шатра. Вот что меня припугнуло нешуточно: возможная ночевка в шатре.
       Пока еще день стоял - вокруг меня то и дело шныряли хихикающие цыганки с малыми детьми на руках, дети постарше, и все выклянчивали деньги, пытались о чем-то спросить, а как ночная тьма на степь упала, они, наконец, спать по шатрам разбрелись. Это вместо того, чтобы всю ночь напролет плясать, угождая городскому гостю, и огненные любовные песни распевать, разноцветными юбками тряся, чтобы в действительности всё было точно, как в поэмах о цыганской жизни!
       Женщин в таборе было больше, чем мужчин, поскольку те, по большей части, сторонним промыслом вне табора занимались: кто кузнец, кто конокрад... Отхожего места для их цыганских надобностей полно: целая степь вокруг, однако же цыгане, перед тем, как его навестить, всегда прячутся от чужих глаз, мужчины от женщин, женщины от мужчин - и все от меня. Но я, все-таки, сделал себе заметку - для верности у вожака переспросив - где, какие кущи и кусты мужчин привечают, и с них пример брал. Разве что совсем уж маленькие дети в таборе могут, где хотят, нужду справлять, а кто уже чуть постарше - на взрослый манер поступают.
       Деньги кое-какие у меня с собою были, но заранее условленную часть их я старшему отдал, как плату вперед за привет и постой, а все остальные - чтобы понадежнее! - за пазуху затолкал: очень уж бойкие и рукастые у них цыганята! И часы туда же припрятал, и еще пилочку для ногтей!
       Взрослые стараются меня даже пальцами не трогать: я и сам, жестами, и словесно, через вожака, твердо их об этом попросил, но детишек несмышленых - как от любопытства отвадишь?! Чего в таборе много, так это воды: в тазах, корытах, ведрах, крынках - всюду вода, они в ней стирают, детишек моют, сами обильно, для наведения чистоты, пользуются, как я убедился, исподволь наблюдая. Поэтому, как я понял, они всегда стараются возле свежей проточной воды шатры свои ставить.
       Я ранним еще вечером, покуда не стемнело, испросил разрешения и в один такой шатер заглянул, принюхался, всмотрелся... Придвинулся поближе к тряпью, из которого они лежанки мастерят... Что-то там крохотное шевелится в складках... или уж мне так показалось... О, нет, думаю, лучше я у костра побуду!
       Когда их вожак узнал об этом моем желании, чтобы ночь вне шатров провести, он тотчас велел развести еще один костер, на самом краю табора, почти у обрыва небольшого, с края которого можно было видеть, как блестит и отражает звезды ручей, внизу протекающий. На мой вопрос, зачем понадобился, вдруг, еще один костер, явственного мне ответа - увы, не воспоследовало. Я только и сумел понять, что он ром, а я гаджо, поэтому приходится делать другой костер. Ром - это он, цыган, гаджо - это я, не цыган. Сие различие в названиях мне еще по Петербургу, по его ресторациям, с цыганскими песнями-плясками, было знакомо. Много лет спустя, я одну цыганскую фразу, мне посвященную, даже наизусть выучил: "Дыка, дыка, на не лачо, тако вашескери!" То есть, я для одной цыганки показался внешностью нехорош!
       Их вожак, в благодарность за щедрость уплаты, сначала посулил мне беседу у костра всю ночь напролет, но быстро соскучился, потому что мы с ним понимали друг друга с пятое на десятое: как вышло время за полночь - он спать ушел. Прежний костер у них почти погас, одни угли древесные красным помигивают, а я у своего 'очажка' сижу, в полном одиночестве, рядом вязанка дров приготовлена, я из нее ветки да поленья выхватываю, да огонь подкармливаю.
       Табор невелик был, человек тридцать, детей и взрослых, однако же все равно такого часа не случилось, чтобы на весь табор один лишь я бодрствовал: то ребенок где-то проснется и закричит, то из взрослых кто из шатра высунется, на небо посмотреть, или в овражек неподалеку по какой-нибудь нужде сбегать... И здесь я вроде бы как прикоснулся к некоторому пониманию цыганских обычаев: женщины строго в одну сторону шмыгают, мужчины, столь же строго, в другую. Те и другие стараются в мою сторону не смотреть, моего внимания не привлекать, крадучись передвигаются по своим делам. За главным шатром, в другой стороне от меня, медведь во сне порыкивает да цепью гремит... Небольшой медведь, совсем даже не богатырь, в пролысинах каких-то.... Вот, к нему - никто, кроме вожатого медвежьего, не приближался, ни днем, ни ночью, ни мужчины, ни женщины, ни дети! Вожак и меня нарочно предупредил, что очень опасно подходить, пытаться покормить или погладить: вроде бы смирен, тих, ленив... и день, и другой... а вдруг кинется! Двоих пьяных 'ромов' давеча покалечил, одного насмерть.
       Наутро, я насилу дождался, покуда за мною, по нашему предварительному взаимному уговору, друг мой, Николай Алексеев, примчится, в сопровождении моего слуги Никиты Козлова: сами верхами, и для меня лошадь под седлом. Никиту я хотел, было, с собою в табор накануне взять, для надежности... все-таки, вдвоем против случайностей, а потом устыдился: какой же из тебя может получиться русский Байрон, господин ты наш Сверчок, если ты мирного цыганского табора трусишь?!
       Поэтому, несмотря на все уговоры и причитания со стороны слуги моего, я остался на ночь в таборе один. Зато, когда они вдвоем прискакали за мною, то Алексеев был при сабле, а у Никитушки моего приметил я пистоль за пазухой! Ух, отчаянные молодцы!
       Вожак на шум вышел, я ему, сверху оговоренной платы, червонец накинул. Скорее всего, он большего от меня ждал - но и тем доволен остался! Спать следует меньше, а петь и плясать больше!
       Идем неспешной рысью, через два часа дома будем. Никита мои привычки знает, держится позади нас с Алексеевым и помалкивает, а Николай уже весь в нетерпении: 'Ну, как оно там все было?!' Я в ответ кивнул, рукой знак подал: 'все, все расскажу, но не сейчас, не при слугах'.
      Да, там и рассказывать-то особенно нечего, но - дистанция должна быть. Никита мой всем хорош, умен, исполнителен, только на язык горяч: что узнает о господах - непременно кому-нибудь и сболтнет, да еще и от себя приукрасит. Той же и Марфушке... нестарой еще служанке при доме Инзовых. Я не без оснований подозреваю, что у Никиты моего с Марфушкою составилась романтическая связь, иначе зачем бы она его наливками да настойками задаривала, но он упрямо сие отрицает, так истово, что хоть на казнь или в каторги посылай! Она вдова, а у Никиты семья в Петербурге, в доме у Павлищевых, у сестры моей старшей...
      - Никита! Как приедем - сразу вели баньку истопить.
      - Так, эта... Лександра Сергеич! Банька-то с самого рассвета готовехонька! Уж я расстарался: как проснулся, так сразу! Почитай, и спать не ложился! Жар надежно держит, хоть весь день напролет ждать будет! И веники наломаны какие надо! Три березовых, да два дубовых, один ольховый, да один крапи... Осекся мой Никита: он больше всего крапивные любит, а я их не жалую. Вот он и прикусил язычок, во избежание вышучиваний при постороннем: чуть не проговорился, что для себя как раз крапивный заготовил. А для меня почти все равно - что ольховый, что березовый... Дубовый получше остальных будет, по мне ежели - от него самый приятный дух идет. Одним словом, его оговорки насчет крапивы я так и не заметил.
      - Ух, Никита! Никита Тимофеевич! Ты мой спаситель! И вели, там, на смену всю одежду свежую подать, включая исподнее. И сапоги запасные приготовь. А эту, что на мне, когда прибудем, сразу Марфушке отдай, пусть все в крутом кипятке отстирает, да как следует!
      - Сделаем!
      - Николай Степанович! Во-первых: тебя от меня благодарность всесердная, за поддержку моим фантазиям! А во-вторых, приглашаю со мною баньку разделить! Уж не побрезгуй! Никита мой так умеет веничком махать, что не до потолка - до облаков подпрыгнешь!
      - Александр Сергеевич, то есть, с превеликою готовностью и с удовольствием принимаю твое приглашение. Признаться, я сам промысливал насчет баньки напроситься, вон, ведь, пылюга по степи какая!
       Вот так, в то давнее утро, и завершилась моя легендарная таборная кочевка по бессарабским степям. Она получилась немного более короткою, чем в легендах или в поэме, но я все равно был благодарен полученному опыту и запомнил его на всю жизнь. А сама жизнь моя, в роли изгнанника, продолжилась, большею частью в Кишиневе, иногда в отъезде на воды, потом в Одессе.
      Когда я писал свое стихотворение 'К Овидию', мне было совсем нетрудно мысленно отождествлять себя с античным поэтом: мойры, пряхи Судьбы, отмерили Публию Овидию Назону десять лет жизни, которые прошли в изгнании и закончились на чужбине, я же своего будущего не ведал, и даже близко не предполагал - когда же, на который год изгнания, государь, наш российский Август, снимет с меня опалу! Если, конечно, опала моя не пожизненная, и, если однажды, его величеству вдруг вздумается проявить милосердие к одному из 'малых сих'. Где-то в самой потаенной глубине мыслей моих, я допускал возможность, что вообще никогда... не увижу... ни Петербург, ни Москву, ни родных... Разве, только... согласно естественному ходу вещей, уже не он, а его царственный наследник... в урочный год... объявит амнистию всем провинившимся перед троном и людьми. Однако очень уж надеяться на это печальное событие - н-не стоит. Нужды нет, что царь наш, государь, Александр Павлович, вдвое старше меня: в изгнании и забвении годы опалы или каторги тянутся невыносимо долго, а годы самой жизни текут стремительно, втрое против обычных!
      'Не славой - участью я равен был тебе.' Звонкие строки, полные смирения и гордости. Я ими и по сию пору доволен.
       Но много позже, когда она, все-таки, пришла, заря нового царствования, милостивого ко мне, сурового к другим, и я вдруг получил возможность взглянуть на все случившееся со мною иными глазами!
       Виля Кюхля, Большой Жанно Ваня Пущин! Вспоминаю лицейскую повинность, которую мы, ученики, почитали за привилегию: каждым вечером надобно было тушить свечи в Большой зале. Обычно, мы разбивались на постоянные дружеские пары: Пущин и Сверчок, или Сверчок и Кюхельбекер. Дельвиг, самый близкий мне друг, тоже изредка участвовал, но с ленцой, и почти всегда не в пару со мною. Не знаю, почему так сложилось, однако всех нас подобное разделение устраивало.
      В тот роковой декабрь двадцать пятого года, мы с Дельвигом в стороне от Сенатской площади оказались, вдалеке от проскрипций. Зато Пущин с Кюхельбекером, по доброй воле участвуя в мятеже, под неумным водительством Сергея Трубецкого, обрели пожизненную участь куда как более скорбную, нежели я, их лицейский товарищ, проведший четыре годы ссылки на свободе, без цепей и кандалов, при жаловании, сохранив личное дворянство, приумножив личную пиитическую славу.
      Когда замысел бунтовщиков рухнул, Кюхля наш хотел за границу сбежать, да не вышло у него, в то время как Пущин сбежать мог, со слов Горчакова, но сам отказался.
      Способность умудренного разума - иначе видеть иное - пришла ко мне попозже, а тогда, в те дни, я испытывал подлинные страдания, ощущая, как провинциальная жизнь моя струится меж пальцев, иссякает, час за часом, неделя за неделей, а я увядаю, молодой, но все еще не исполнил толком даже малой части предназначения своего перед временем, обществом и самим собою! Был мне в пору написания 'Овидия' двадцать один год!
       Одесса мою жизнь занимала совсем недолго, если сравнивать с Кишиневом, около года - и дальше все решительно изменилось! Считаясь по службе чиновником по каким-то там поручениям при губернаторе, я, вероятно, совершенно по-прежнему числился по министерству иностранных дел. А иначе бы как объяснить то обстоятельство, что в дальнейшей моей судьбе поучаствовал лично Карл Васильевич Нессельроде, к тому времени окончательно сместивший в свою пользу Каподистрию с поста министра: Нессельроде вдруг взялся за гуж и добился моей отставки с государственной службы!
      Вон из Одессы! - марш-марш в Псковскую губернию, в село Михайловское! 'Чтобы он находился там под надзором местного начальства, без права покидать сии пределы без надлежащего соизволения от вышестоящих инстанций, которые должны воспоследовать согласно заранее поданным в установленном порядке прошениям!..'. Черт бы их всех задрал, вместе с их канцелярским слогом!
       Кое-какие связи в столичном свете все еще оставались... ну, если не у меня, то у моих друзей и родственников, поэтому - слух за слухом, недомолвка за недомолвкой... До моих ушей докатились две возможные причины столь резкой перемены в мой судьбе, какой из них верить - я до сих пор не знаю! Первую из них, я и сам охотно поддержал в горячих обсуждениях с друзьями, с родственниками: она якобы таилась в одном из моих писем, где я весьма неосторожно высказывался о своем увлечении идеями чистого афеизма! И письмо то дошло до самого государя, который весьма строг в вопросах веры! Другую же, в противопоставление первой, я отвергал совершенно определенным образом, а на крайний случай, для особо недоверчивых к моим пояснениям, объявлял ее происками клеветников: де, мол, граф Воронцов, разъяренный воображаемым уроном своей супружеской чести, подстрекаемый мерзавцами, взмолился письмами и лично, прямо на ступенях трона: 'Уберите из Одессы этого смутьяна и негодника!'.
      Если бы так, то ему, на гораздо больших основаниях, следовало бы охотиться за Александром Раевским... Я-то с самого краешку в этой истории был замешан, всего лишь на третьих ролях, да и то недолго. Тем не менее, влюбленность моя в Л.К. была, здесь не спорю.
      Существовала в моем хладном рассудке еще одна версия моего изгнания из Одессы в псковскую глушь, совершенно в духе учения Адама Смита, я на досуге развлекал ею своих приятелей: денежная экономия средств министерства иностранных дел! - Очень уж дорог, на многие сотни рублей в год, обходился я министерскому бюджету! Я им по-дружески жалуюсь, с печалью в сердце, со слезами на глазах, а они в ответ хохочут, заливаются! Вот такие, вот, у меня друзья!
      Итак, Карл Васильевич, мой самый главный министерский начальник, решил вопрос стремительно, единым махом: от службы в министерстве уволить, выплатить господину Пушкину положенное оставшееся - и в путь, в Михайловское, жить и ждать дальнейшие соизволения Двора. Все в обществе знали, что граф Нессельроде, один из важнейших чиновников Российской империи, сам был равно далек и от православия, ибо крещен был по лютеранскому обряду, и от литературной деятельности коллежского секретаря Пушкина, поскольку до сих пор неважнецки, с очень большими огрехами, говорил по-русски. Где уж тут поэзией и прозаическими рассуждениями впечатляться и канцелярскими решениями вдохновляться!
      Зашел в последний раз в 'присутствие', получил подорожную и повеление государево, в котором с подробностью указывался весь маршрут. '1824 г., 29 июля. Объявление Пушкину о высочайшем повелении императора. Пушкин завтрашний день отправляется отсюда в г. Псков, по данному от меня маршруту, через Николаев, Елизаветград, Кременчуг, Чернигов и Витебск.'
      Подробность сия прописана потому, вероятно, чтобы я в Псков через Париж не явился. Для прочности попросили подписать бумагу, а в бумаге той черным по белому: 'Нижеподписавшийся сим обязывается по данному от (господина) одесского градоначальника маршруту без замедления отправиться из Одессы к месту назначения в губернский город Псков, не останавливаясь нигде на пути по своему произволу, а по прибытии в Псков явиться к гражданину губернатору. На прогоны к месту назначения по числу верст 1621, на три лошади, выдано ему денег 389 руб. 4 коп.'
      Я уже весь в дороге, день за днем пыль глотаю, клопов на станциях кормлю прещедро, все ближе и ближе место моего нового назначения-заточения, а у самого в мыслях полный разор и раздор! Вместо того, чтобы основательно проникнуться всею серьёзностью грядущих событий, забиваю себе голову всяческим пустопорожним сором!
      - ... так я и не отыскал могилу Мазепы в Бендерах, не увидел развалины фонтанов и ханского дворца в Каушанах!..
      - ... а почта с письмами, и особенно с книгами в Одессу доползет - ан меня уж там нет! И почта, и книги - все пропадет, ныне до них никому никакого дела нет!
      - ...денежек подорожных надолго не хватит: восемь сотен с горкою - невелико богатство! И то уже почти все размотал: на коляску, да на прощания... А что там с оброком и всем прочим в Михайловском, я совершенно не знаю! Это придется нырять с головою, вникать в помещичью жизнь!..
      Эх, тоска! Вся моя прямая родня: родители, брат с сестрой - имение Михайловское почти сразу же покинули, на меня его оставили. Я бы и не против от этого, но помещичья жизнь - это же не только по лугам с ружьем скакать и от дворни поклоны принимать! Здесь, увы, трудиться надобно: счет урожаю вести, за исправностью своих дорог доглядывать, крестьянские тяжбы разбирать, за плутовкой ключницей приглядывать, старосту мерзавца на чистую воду выводить и строжить их всех неустанно!.. И это все я должен делать?! А глубоко страдать от монаршей несправедливости, подобно Публию Назону - кто будет?! А стихи за меня - Козлов Никита напишет?! Так он почти неграмотен!
      - Ай! Никита Козлов! Вот, тоже досада мне нешуточная образовалась! Родители и сестра уведомили меня, что слуга мой отныне отсылается в дом Павлищевых, в Петербург, а я волен подбирать себе новых дворовых слуг. Сначала-то я понадеялся, что отобьюсь от сих родственных происков, встану горой за моего Никитушку, чтобы и далее при мне был!.. Угу! Не на тех напал! Вздумал я при Никите моем, еще перед дорогою, порассуждать на сей счет... Зырк на Никиту! А он аж сгорбился, в глаза мне глядеть избегает, вместо разговора - кряхтит лишь, да рот утирает украдкой!.. Все понятно мне стало: в Петербурге у него жена с дочерью, по которым он давно истосковался, пусть даже и благоденствуя при Марфушке-вдовице! А в Петербурге трактиры, приятели, возможность вне хозяйского пригляда вольною птицею обретаться! - Оно куда как легче в городе, чем на деревне с одною улицей в ней, да и все дни при молодом и вспыльчивом барине, у него на глазах!
       Делать нечего, отпустил Никиту в Петербург. Ах, вот, хорошо бы с ним одеждою да бумагами поменяться, бороду с усами на бакенбарды нарастить - и, в этаком маскараде, вместо него пробраться в Петербург! Да, да! Иной раз и такая придурь в голову мне лезла! Но я ее молчком избывал, а вслух - ни слова, я ведь не скоморох!
       Не знаю, не знаю... Если несуетно, без горячки, поразмыслить, то, вполне возможно, что я правильно сделал, уступив Никиту Петербургу... Поскольку двух таких заботливых баюнов, как Никита Тимофеевич и Арина Родионовна мне было бы не выдюжить, в нашем совместном Михайловском заточении. То, что оба они, по известному русскому обычаю, выпить были совсем не против, это еще ладно, полагаю, что при известном старании с моей стороны, с этим грешком не так уж и трудно было бы совладать, под хомут его поставить, но как быть с их литературными амбициями и гувернерскими повадками?!
       Если, к примеру, нянюшку свою я почти всегда был готов слушать вечерами напролет, нисколько не досадуя повторам, то Никитушка-сочинитель оказался куда как назойливее! Он еще на юге взялся сочинять стихи и сказки, изустным образом, будучи малограмотным. Там, в передней, среди толпы домашних слуг, он блистал, что твой алмаз! Никита, вдохновленный примером своего барина, сочинил нечто вроде поэмы, сотканной из когда-то услышанных сказаний о богатыре Еруслане Лазаревиче и царевне Милитрисе Кирбитьевне, которых преследует коварный злодей Соловей Разбойник, да еще верхом на Змее Горыныче!
      Растроганная дворня ему рукоплескала, и наш Никита законным образом купался в потоках славы! Но он очень громок, когда выпивши! - аж в спальне его слышно. Он совершенно явным образом собирался развить свой талант и дальше, а по этой причине житие в Петербурге подходило ему гораздо больше, нежели в захолустье села Михайловского.
      Иногда я размышляю о судьбах человеческих, о том, насколько они связаны с местом рождения, сословным происхождением... С тою же и грамотностью, вкупе с прочим образованием, в конце-то концов. А вдруг Никита мой обладает литературным талантом, который развился бы выше моего, если дать ему образование, сходное, хотя бы, с моим?! Влияние 'бутылки' и возраста не в счет, но - вдруг?! Сие не значит, что я, случись такая оказия, буду преподавать возвращенному под мое начало Никите французский язык, историю и грамматику. Я просто поленюсь ставить подобные опыты со своими дворовыми людьми. Тем не менее, ежели просто представить себе рассудком... По мне, так польза образования несомненна для ума и таланта, и даже дико бывает слышать от знакомых, что для них это не истина! Мол, иной неграмотный лакей бывает во сто крат умнее своего барина, театрала и мецената, получившего образование где-нибудь в Сорбонне... Бывает и такое, да еще как бывает. Но среди сотни случайно выбранных людей из любого сословия, получивших образование, умных людей наберется больше, нежели среди сотни случайно выбранных людей, получивших слабое образование, или вообще неграмотных. Этот 'закон' еще мне Антон Антонович Дельвиг 'преподавал', безуспешно пытаясь приохотить меня к математике! Прогресса в этом своем усердии он не имел, однако, насчет пользы усвоенных наук я с ним был полностью согласен, поскольку сам наблюдал нечто подобное. Где? Да где придется, но особенно в деревне. Попы деревенские никогда не были мне близки, ни беседами, ни склонностями житейскими, но я не раз, и не два убеждался, что они, поверхностным образованием своим, даже начетничеством, все же, несли какой-то положительный свет в головы неграмотной, а то и вовсе дикой паствы своей! Потому что они, пусть, даже, кое-как вооруженные воспитанием своим и знаниями, влияли на паству чаще и прочнее, нежели паства на пастырей, почти столь же невежественных и склонных к порокам.
      Оба они - Аринушка с Никитушкой, не сговариваясь, метили мне в пожизненные няньки! 'Никак нет, Лександра Сергеич, я-то как раз тверезый, а, вот, Вам - спатеньки бы пора!'. 'Дак, где, где... Александр Сергеевич, свет мой сердечный! Сыр твой немецкий совсем нехорош стал, протух напрочь, в плесени весь, так я его того... в помойку изничтожила'.
      Будучи уже на месте, в Михайловском, сделал я то, что давно собирался, да все было как-то не по руке... Пришла своим чередом дата: 19 апреля 1825 года: ровно год тому назад скончался Джордж Байрон! Я давно забросил подражания божественному англичанину - свои бы замыслы успеть исполнить!.. Но люблю его по-прежнему! Отметил годовщину смерти гения тем, что заказал священнику - нарочно выбрал для того церковь Георгия Победоносца - панихиду по великому поэту Джорджу Байрону. Заказал, выслушал смиренно панихиду попа Шкоды, и даже съел просфору, 'вынутую за упокой раба Божия боярина Георгия'.
       Байрона с нами нет уже на белом свете, стало быть, я продолжу им начатое, но отныне только на свой манер!
       Друзья, особенно те, кто сами не балуются стихами, довольно часто спрашивают: что за штука такая - вдохновение? Как оно выглядит, придя в воображение, какие ощущения и преимущества приносит автору? Ведь, ежели изо дня в день по дороге на почтовых трястись, полторы тысячи верст с гаком - так, наверное, только и развлечения, что занять себя стихами да рифмами? Но как при этом вдохновение к себе поближе подманивать? Александр Сергеевич, расскажите?!
       Эх... Если бы я сам наверное знал, что здесь к чему! Иной раз, но это случается весьма и весьма редко, вдохновение похоже на внезапный удар молотом по голове: р-раз! И родился образ! Или рифма! Или готовое стихотворение!
      К превеликому сожалению, последнее из перечисленного случалось со мною считанные разы: даже если стихотворение коротко и пришло в голову почти целиком - то по обычаю, что у меня прочнейшим образом сложился, не миновать ему долгого и нудного зачеркивания да перечеркивания строки или слова, которому потребовалась замена. Образ или строчка - да, бывает, что и готовыми приходят, без зачеркиваний. К примеру, выдуманное словцо 'вурдалак' - единым духом ко мне прицепилось. Обычно же, у вдохновения куда более долгий и тернистый путь к разуму и сердце моему! Что именно из стихов я сочинил, на пути из Одессы в Михайловское, припомнить не могу: полагаю, что почти ничего не придумал, равно как и прозу. Ну, разве, что поставлю себе карандашом на заметку: там одно слово заменить, там слог на место вправить... А вдохновение, тем не менее, на этой дороге я обрел, но совсем в неожиданную сторону... мало кому любопытную, кроме самого меня, грешного. Да пусть бы и так, меня сие обстоятельство не огорчает ничуть: придумал - и радехонек! Философическое вдохновение, вот оно как!
      Мне нравится ухаживать за собственными ногтями, в 'Онегине' своем я на сие упражнение обронил несколько строк. Они у меня длинные, но ухоженные: пилочка, щипчики - все при мне. Дорога длинная предо мною, дорога нудная, пыльная, безрадостная... Чем ее скрасить? - Стихи на ум нейдут, книгу читать - буквы так и прыгают, быстро глаза начинают болеть... Дай, думаю, пилкою над правым мизинцем поработаю, что-то он у меня... Начинаешь за ногтями ухаживать - оно, вроде бы, и не так скучно становится. Но зато непрошеные мысли в голову лезут. Почему у одних людей ногти твердые, в а других мягкие? Что будет с ногтями, если их совсем не стричь? Почему бывает так, что ноготь на руке или на ноге от удара чернеет?
      Мысли дурацкие, но я их прочь не гоню, все равно, ведь, занять себя нечем, кроме пилки да бесконечных отчего-почему? Вдобавок, книгу французскую мне прислали, для дам, правда, как ухаживать за пальцами, да ногтями, да белизною рук... Взял, раскрыл на очередном постоялом дворе, стал искать ответ на свой очередной дурацкий вопрос: как скоро ногти на руках и ногах вырастают? Ответа нет, не о том книжица. Зато навсегда запомнил, что такое гипонихий, в переводе с греческого!
      Тогда я сам стал вспоминать: как и насколько часто я их подрезаю да подпиливаю? Тоже невнятно выходит: то так вспомню, а то, вроде бы этак... Как раз в дороге у меня беда случилась: ноготь на левом мизинце сломался, и я его спилил под корешок, вместе с гипонихием, до самой подушечки пальца. Гипонихий - это часть ногтевого ложа, часть пальца, с которою сам ноготь склеен в единое целое. Было неудобно и больно, потому что этот самый гипонихий разросся, а я его чик!.. Решил понаблюдать: пусть себе сызнова растет, а я проверю на опыте! И вдруг!.. Нет, сначала оговорюсь при этом: ноги и ногти на ногах я трогать своими наблюдениями не стал, поскольку в дороге это совсем уж неудобно и болезненно, зато на руки - по сто раз на дню гляжу, и не надоедает ничуть! Когда на постой становимся - даже увеличительное стекло из чемодана достаю, чтобы поближе в ноготь вглядеться и уяснить - как он устроен, ноготь на пальце?
      И однажды - в награду моему пустому любопытству - грянуло то самое 'вдруг'!
      День проходит - белая полоска, ногтевой край, как был, так и есть, не вырос ничуть. Второй день проходит - вроде бы есть чуть-чуть, а вроде бы и нет! На третий взглянул - вдвое полоска шире стала! А то и втрое, против первоначального! Но разве так может быть?! Ни усы, ни бакенбарды, ни волосы на голове прыжками не растут: только лишь постепенно, день за днем... Или, все-таки, прыжками да рывками?! Стал дальше ждать, подстерегать и всматриваться! И задачу сию, до Чернигова еще не доезжая - решил. Потом, годы спустя, убедился в правильности того решения, доктора и куаферы подтвердили... не все, правда: иные лишь плечами пожимали, в недоумении от моих вопросов.
      Дело-то вот в чем: ноготь мой растет и потихонечку ползет по гипонихию, от него, покамест, не отцепляясь, поэтому и белый краешек ногтевой не расширяется на вид. Однако, ноготь неумолимо растет, а гипонихий на месте стоит, или тоже движется, но во сто крат медленнее. А напряжение между крайней частью ногтя и гипонихием все увеличивается - вот-вот расстанутся! И однажды ночью - почему-то всего чаще именно во сне происходит, край ногтя еще подрос, а краешек гипонихия не успел за ним и разом отстал, породив белую полоску! Просыпаюсь - ба! Ноготь-то стричь пора! Или напротив: мал еще, далее надобно отращивать!
      Вот таким было открытие, рожденное вдохновением, послужившее аллегорией для другого, поэтического откровения: для моего пиитического дара. Я несколько раз пытался поделиться с другими людьми сокровенным знанием своим, но, кроме гримас недоумения и плохо скрытых насмешек, ничего не услышал. Даже Дельвиг высказался на сей счет, что очень уж занудным и глуповатым открытие мое получилось! Я не люблю насмешек, и внял замечаниям друга: поэтому, Тося был последним собеседником, кто об открытии моем услышал. Но сие ничуть не помешало мне воспользоваться плодами, двумя открытиями произведенными!
      Поэт просто обязан использовать в творчестве своем как можно больший набор поэтических приемов, вроде метафор, анафор, гипербол! Разумеется, использовать надобно в разумную меру, поскольку всякое излишество в тягость, но манкировать этою возможностью - все равно, что играть на фортепиано с одною клавишею! И я уже об этом не раз говорил. Но однажды, когда я писал свою любимицу, поэму 'Медный всадник', мой занудный трактат о росте ногтя вдруг вызрел в один тихий, поэтический прием... Он мало кому виден, однако меня самого привел в восторг. Я ему даже аплодировал, но - в гордом одиночестве.
      Аллитерация, сиречь звукопись - важный поэтический прием, весьма заметный среди других! И вздумалось мне устроить маленький поединок меж двумя моими аллитерациями в одной своей поэме!
      Вот вторая:
      'Нева вздувалась и ревела,
      Котлом клокоча и клубясь'
       Вот первая:
      'Шипенье пенистых бокалов
      И пунша пламень голубой.'
      Ва-ва-ве, ко-кло-клу! - Очень даже неплохо сочетаются, с повторами, одни за другими, все эти согласные да гласные: а первой строке одна звукопись, во второй строке иная. Обеими, я, сочинитель, весьма доволен, поскольку эти аллитерации поэму отнюдь не испортили, они ее украсили!
      Но, ранее, в первой части поэмы, есть другие две строки, почему-то приведенные в моем примере вторым номером, невзирая на то, что Нева клокотала и вздувалась в тексте несколько позже. Почему? Потому что я опробовал новый мой прием, связанный с аллитерацией, и сделал это как бы крадучись, словно бы исподволь! В этих двух строках также присутствует соседство и переплетение звуков: пе-пе, лу-бо-ло-бо-ша-ши...
      Конечно же, внимательные читатели мои легко заметили употребление звукописи, и там, и в других местах, но! Если в случае с Невой звукопись гремела наотмашь, равно заметная в первой строке и во второй, то, в случае с 'пенистыми бокалами', я постарался сочетание схожих звуков распределить тихонько и равномерно по двум строкам! Читатель скользнул взглядом и вниманием и дальше пошел, а на 'клокочущей Неве' - вдруг остановился! Вот она - аллитерация! Как замечательно получилось!
      А вдумчивый читатель задумался... вернулся в первую часть, вгляделся: надо же, и здесь аллитерация! Только она не сразу, а постепенно, буква за буквою: проступает, нарастает по гипонихию стиха - и вдруг прорвалась, засияла, сразу двумя строками, во всей своей красе!
      Авторским приговором своим, я, почти невидимый и неслышимый в словесных зарослях своих, назначаю первые две строки: 'пламенем пунша голубым' - главною и ярчайшею победительницею! Благо, что обе остались в поэме целы и невредимы.
      Подлинный художник обликом бледнее, незаметнее красок своих, иначе он бездарь.
      
       август 36
      
      ГЛАВА ВОСЬМАЯ
      
      Рассуждать о чужой свободе куда как проще, чем ее желать и добиваться. Или дарить...
      Иван Никитич Инзов не однажды и совершенно справедливо указывал мне на несдержанность моего поведения в обществе, но это не значит, что замечания и поучения его всегда шли мне впрок. Скорее наоборот, увы! К примеру, выслушал я старика, раздумчиво кивнул, в знак того, что согласен со справедливостью головомойки, доброжелательной и всегда снисходительной ко мне, сжал волю в кулак и строго-настрого сказал себе: всё, господин Пушкин-Сверчок! Отныне, будучи несогласным в споре с кем-нибудь, ты сначала досчитаешь до десяти, потом передумаешь немедленно возражать в голос и расчетливо смолчишь, и только после того позволишь себе вслух подбирать слова, должные подтвердить твою правоту, но, в то же самое время, ничуть не принижающие, не оскорбляющие мнение твоего собеседника и его самого. Да-да, благодаря мудрости, прозвучавшей из уст Инзова, наконец-то осенили меня отрадные намерения зрелого мужа, превратившие меня в истинного философа, словно бы изваянного в хладном и сверкающем мраморе по древнегреческим образцам!
       В действительном случае моего терпения хватало - хорошо, если на две минуты, а так называемую 'новую жизнь' я начинал не менее сотни раз!
       Традиционный обед у Инзова: среди приглашенных, своим обычным чередом, идет неспешная беседа благовоспитанных людей, к числу которых неоспоримо относится коллежский секретарь, господин Пушкин. Но, вдруг, прозвучало над скатертью стола некое суждение...
       И господин Пушкин проявил непростительную оплошность, допустив до того, чтобы некий Сверчок это мнение услышал... А услышав, мгновенно пробудился к поступкам: тотчас навострил не только уши, но и язык! Вспыхнул жаркий спор! И, как это нередко водится в поверхностных диспутах во время застолья, собеседники незаметно для себя меняются позициями, начинают опровергать мнения, которые только что отстаивали! К примеру, я взялся отстаивать так называемые 'указы Державина', о которых, честно говоря, имел в те годы представления самые поверхностные. И начал с того, что одобрил позицию Державина о дворянской службе, в связи с дворянскими же вольностями: пускай те из дворян, кто не выслужился из унтер-офицеров, предложил Гаврила Романович, должны будут пребывать на службе двенадцать лет, без права отставки! Браво!
       При этом, Северин Потоцкий, мой почтенный vis-à-vis, на тот день застольный собеседник, имел ровно противоположный взгляд, считая, что подобный указ, подготовленный Державиным для одобрения императорского, есть прямое нарушение вольностей дворянских, дарованных нам в екатерининское время!
       Не успели гости Инзова справиться с одною переменою блюд, как я, весьма недолго поразмыслив, произнес довольно-таки бойкую речь в защиту личной вольности и свободы, обязательной в просвещенной стране, где каждый гражданин государства должен обладать личною свободою, и где не должно быть места рабству любого рода, включая крепостное, сиречь возмутительное право продавать и покупать, по своему 'высшему' дворянскому усмотрению, ревизские души - то есть, других людей, представителей 'низшего' крестьянского и дворового сословия, с землею или на 'вывод'. Заявил громогласно, что свободы личные, государем и государством оберегаемые и защищаемые - суть единственно возможное средство, дабы обеспечить империи долголетие и нерушимость, сохранить ее устойчивость к любым неблагоприятным воздействиям со стороны Природы, а также внутренних и внешних врагов! Иначе мятежи и смуты неминуемы!
       И как это я, вдруг, заплутал в собственных убеждениях?! - перепрыгнул от защиты обязательной служебной дворянской повинности, весьма похожей на рабскую - к манифесту о желаемых крестьянских свободах?! Поменял одно мнение на иное, первому противоречащее - и сам того не заметил!
       Однако же, и господин Потоцкий - горячо внимая этой моей оплошности! - ни единой пяди не уступил мне... только теперь уже своею собственною переменою в убеждениях! Начал-то он с дворянских вольностей, которые суть - непоколебимо важная опора государству, а вдруг сбился на мировую историю, припомнил, возражая мне, древнеегипетские государственные обычаи!
       По его словам, подлинную крепость и незыблемость, в сравнении со всеми нам известными устоями королевств, султанатов и республик, показало рабовладельческое государство под названием Египет! Сколько лет существует Россия, согласно Карамзину? Сколько лет существовали античные, римская и афинская, республики, сколько веков стоит Английское королевство, сколько столетий живет Французское? - И как долго продержался Египет?!
      - Представьте себе, - убеждает собеседников господин Потоцкий, - Антоний и Клеопатра стоят на палубе галеры, идущей вниз по Нилу, и смотрят вдаль, обнявшись, любуются видами на некие возвышенности. А сие вовсе не природою созданные горы да всхолмления, но каменные пирамиды, построенные задолго до того, как родилась Клеопатра, нынешняя владычица Египта! Итак, от сегодняшнего Кишинева до реки Нил, по которой плывут наши герои, Антоний с Клеопатрою, тысячи верст и тысячи лет! А самые пирамиды выстроены подневольным рабским трудом еще за тысячи лет до рождения Клеопатры! Позже Клеопатра добровольно умирает, рыдая над телом Антония, а время и Нил текут дальше: сто, двести, триста, пятьсот лет проходит! И тысяча лет! Но государство египетское, с Клеопатрою и без нее, под римским владычеством и вне его, по-прежнему хранит в себе устройство, основанное на бесправии рабов и на всевластии правящих ныне сил, египетских ли, хеттских, шумерских или римских! Стало быть, сама История опровергает одно мнение и подтверждает иное, более парадоксальное: наиболее прочны, устойчивы из всех известных государственных образований - те, что зиждутся на рабовладении!
       Я, признаться, еще и дослушать до конца не успел господина потомственного графа, как из уст моих выскочило, на сей раз:
      - Браво просвещенному рабовладельцу!
       А в ответ получил негромкую, однако же вполне явственную реплику о том, что это я, господин Пушкин, поддерживая предложение господина Державина, стремлюсь низвергнуть дворянское достоинство до уровня коленопреклоненного рабства!
      - Браво просвещенному рабству!
       Гости, все как один, утратили дар слова на время нашей короткой, но резкой перепалки, в которой мы с Потоцким взаимно представили друг друга душителями всяческих свобод!
       Что вышло в итоге? Последовал вызов, от меня Потоцкому. Но закончилось дело довольно быстро, почти стремительно, завершилось обоюдным примирением сторон, поскольку принуждение нас к этому - уже со стороны генерал-губернатора Инзова, обычно снисходительного добряка - было очень похоже на приказ рабовладельца подневольным строителям пирамид!
       По внешней форме, для досужих посторонних свидетелей ссоры, все выглядело так: вызов последовал от меня, извинения принес Потоцкий, но... Чуть позже, когда в тиши генеральского кабинета были разобраны по косточкам все обстоятельства нашего спора, дабы выяснить, кто из нас был прав и кто неправ, вся внезапная тяжесть испытанного раскаяния пала на мои плечи! И поделом! Сколько яда и насмешки угадывалось в этой притворно участливой вежливости Ивана Никитича:
      - А что, Александр Сергеевич, Вы действительно вознамерились бы отхлестать пощечинами Северина Осиповича, за то, что он посмел - в Вашем присутствии! - отстаивать свои взгляды, не совпадающие с Вашими?
       О, если бы я мог в тот миг сгореть от стыда - сгорел бы, не пощадив ковра, на котором я стоял посреди генеральского кабинета! А ведь и правда: в первоначальной позиции нашего несогласия во мнениях, свободу защищал Северин Осипович Потоцкий, а неволю дворянскую поддержал... никто иной, как я, Александр Сергеевич Пушкин! При этом, граф Потоцкий, вельможа и тайный советник, извинился предо мною - совершенным юнцом в сравнении с ним! - да только не от страха прозвучали слова извинения: просто он оказался умнее и снисходительнее некоторых гм... гм... защитников подневольного унтер-офицерства из числа дворян! Когда я, переменив сторону, принялся громко защищать личные свободы малых сих, а господин Потоцкий, воспользовавшись этим переменчивым обстоятельством, тут же меня пребольно уколол! - просто кивнув, почти не пряча улыбки, в знак иронически тонкого согласия, то получилось, что именно он, Потоцкий, на протяжении долгих лет жизни своей, проявлял себя куда более зрелым и заслуженным защитником этих самых свобод, нежели я, Пушкин!
       Так и хочется сказать: а Пушкин совершенно был не при чем! - здесь торопыга Сверчок перестарался в своем стремлении перечить всем и вся!
       Только, вот, самого себя обмануть - не всегда просто умному человеку! Увы, мне сие легко удалось - к счастью, ненадолго! Убей в себе раба, Сверчок, но только не давай ему вольную!
       Чем же я - в самом себе - все-таки, остался доволен, так это свершённым волевым усилием в прочтении пояснений по поводу пресловутого указа: 'Что же касается до того, что отцы и матери ропщут, что дети их должны будут служить 12 лет в унтер-офицерах и что это для них унизительно и несносно, то есть прямая сила указа, в котором сказано, что 'недослужившихся до обер-офицерскаго чина унтер-офицеров прежде 12-и лет не отставлять, но кто будет обер-офицером, тех позволено отпускать из службы чрез год, и как чрез все царствование Екатерины сей закон не отменялся и дворянство себя утесненным не считало и выходило из службы под видом болезней, когда хотело и нужды в том не имело, ибо прежде гораздо 12-и лет дослуживались до обер-офицерских чинов, а особливо в гвардии'.
       Один раз я прочитал написанные словеса, и вдругорядь - аж носом по ним проехался... но... будь я четырежды проклят, если понял - каким именно боком косноязычные рассуждения сии принадлежат мыслям и помыслам о гражданских свободах?!
       Уже не вспомню, где точно - по-моему, еще в бабушкиной библиотеке - прочел я парадоксальные рассуждения французских просветителей о свободе и прогрессе: 'грязные подлые рабы, в мечтаниях своих, грезили не более, чем о собственных рабах, еще более затюканных и бесправных, нежели они сами, в то время как просвещенные рабовладельцы неспешно и основательно разрабатывали для современников и потомков основы свободы, равенства, демократии...'
       Хотелось бы верить, что это всего лишь заблуждение, или, на крайний случай, не более чем ирония, прозвучавшая со стороны последователей Руссо и прочих вольтерьянцев.
       Но самое главное, в чем я остался удовлетворен итогами случая того, несостоявшейся дуэли: мы с Потоцким совершенно искренне примирились, а его заслуга в исчерпании той ссоры - не меньшая, чем у Инзова, и несравнимо большая, нежели моя. Позднее, где-то через год-полтора, я со всею предприимчивостью воспользовался тем, что отношения наши восстановлены и упрочены: через польских друзей обратился к графу насчет семейных преданий Потоцких, согласно которым, некий татарский хан похитил представительницу рода Потоцких, Марию! Моя искренняя благодарность графу: без некоторых подробностей, полученных от него, не бывать бы построену моему 'Бахчисарайскому фонтану'! Живя в Одессе, мне даже знаменитый сад графини Потоцкой удалось посетить.
       Вспыхнувшая, было, радость, освежившая мой переезд из далекого южного далека в Псковскую губернию, поближе к Петербургу, словно ему под бочок, длилась очень коротко: хозяйственные помещичьи заботы приелись мне почти тотчас, даже не успев развлечь мою скуку новыми впечатлениями. Наше Михайловское - всего лишь маленькое село, спрятанное от благ цивилизации в безнадежной глубине Псковской губернии Опочецкого уезда. Театров поблизости нет, модных салонов нет и рестораций нет, прогулочных набережных нет - ни одесских приморских, ни питерских, проложенных вдоль Невы или Мойки... Вероятно, у господина Байрона - в подобных жизненных случаях - глубоко под сердце, в самую селезенку, вступал беспощадный английский spleen, мне же пришлось довольствоваться нашею русскою хандрою.
       'Бешенство скуки пожирает мое глупое существование' - таков был мой первый 'эпистолярный' приговор деревенскому бытию. Более всего допекала мысль о том, что ссылка моя формально бессрочная: может, на месяц я сюда сослан, может, и на год, а может быть - хотя, вряд ли мне угрожает со стороны властей подобная жестокость - на всю жизнь! Как бы повернее узнать свою судьбу: во сне ли, в молитвах, в составленных астрологических гороскопах, из писем моих друзей и заступников?.. Надежнее всего для успешных гаданий - письма из придворного Петербурга, конечно же... но дождусь ли?..
       Постепенно обжился и здесь, а куда денешься!.. Как я уже упоминал, все мои родные перебрались, не замешкав, 'на севера', в Петербург, оставив в Михайловском меня одного, полновластным владыкою. Оно и к лучшему, что так вышло: мне бы только того и не хватало, для полноты сельского счастья - намертво переругаться с близкими родственниками, особенно с братом и сестрою, коих я искренне люблю!
       Родители в ту пору, увы, не очень жаловали своего знаменитого, но беспутного сына: моя, видите ли, репутация - на их положение в свете дурно влияла! Зато на меня, высланного новосела, в моем заповедном Михайловском, дурно влияла матушкина протеже, домоправительница Горская: покуда я не изгнал ее прочь из своих владений, мне покою не предвиделось! Для меня сии скандалы с госпожою Горской стояли поперек шеи, равно же и мамушке моей, Родионовне - уж так они характерами не сошлись, просто беда! Языки у обеих были невоздержанны до крайности! Но если от Родионовны я довольно легко сносил все ее дребезжания, то от Розы Григорьевны терпеть не стал - чуть ли не взашей выгнал. Да еще после того, с Петербургом не один месяц разбирался - сколько ей платы причиталось за отслуженные годы. Уладил, наконец, и - хотя бы, одну докуку! - с плеч долой.
       Худо-бедно, постепенно спихнул я почти все хозяйственные заботы: на старосту, да на ключницу, да на Арину мою Родионовну! Себе лишь оставил важную барскую повинность: раз в неделю, иногда чаще, иногда реже - в зловещей гримасе зубы ощеривать перед дворнею, в первую голову перед моими доверенными 'экономами', Архипом с Василием и старостой, да кулаками грозно потрясать перед носом у них - но эти острастки им хоть каждый день задавай, толку через них не много получалось. Однако же, следует отдать должное и моим помещичьим талантам: несколько украденных четвертей хлеба удалось с моих лихоимцев взыскать.
       Сам же я взялся за то, чего давно уже добивался от судьбы и времени: стол, бумага, перо, чернильница - вот мое поле битвы против хандры и Вечности! Ну... по правде сказать, стол мой письменный... - хотя, и он мне послужил со всем усердием, но большая часть сочиненного и написанного, как и всегда, получалась утром, в дообеденное время, когда я в одной рубашке валялся на постели! Вот где главный был кабинет, цитадель моя пиитическая!
       Но был и немалый урон хозяйству от писательских упражнений: Арина Родионовна моя, на правах наставницы и наперсницы, а также предводительницы 'белошвеек', обслуживающих потребности господского дома в шитье да вышивках, чуть ли ни ежедневно бурчала, укоряла меня пятнами чернильными, на простынях да на одеялах мною оставленными! А случалось - что греха таить! - и подушкам от меня перепадало! Я уж молчу о пальцах да ладонях!.. Перед тем, как в гости нагрянуть, я уж по три раза руки тер - и щеткою, и мылом - а все равно случалось бледно-сиреневыми запачканными пальцами дамские и девичьи пальчики трогать! И те, и другие, впроччем, никогда на сие не сердились!
       Да, я не оговорился, затрагивая женские пальчики: и дамское общество для меня нашлось в захолустье Псковской губернии! И очень даже сносное, весьма премилое!
      - Ах, Александр Сергеевич! Видим, мы все видим и замечаем! На вас опять нахлынуло вдохновение, оставив на пальцах ваших столь явственный волнительный след от чернил! Вот и вот! Ай! Какие у вас холеные ногти!
      - Анна, вы только что сказали... какие, простите?..
      - Холеные. Ухоженные и красивые! Прелесть просто! Что вы нам сегодня почитаете? Как это - ничего?! Почему ничего?! О, нет! Это невозможно! Александр Сергеевич! Господин великий поэт! Пожалуйста, ну, пожалуйста, мы все просим, умоляем! Вы улыбнулись! Я так и знала, вы пошутили, сказав нет! Читайте же нам, читайте скорее! А потом будет обед, и к нему на десерт уже приготовлены моченые яблоки, ваши любимые!..
       Забыл пояснить: в трех с небольшим верстах от моего 'медвежьего угла', раскинулось другое село, Тригорское. По богатству - ох, не моему бы Михайловскому с ним тягаться: мужеских душ одних там под семь сотен будет, да еще земли пахотной - что у крестьян, что у помещиков сельских - счет на тысячи десятин, лесные угодья немногим меньшие! Владелица села и безбрежных окрестностей - Прасковья Александровна Осипова, дважды вдовица, от роду сорока с небольшим лет, прекрасной души человек! Глава многочисленного, но очень приятного семейства! С нею у меня сложились самые лучшие отношения, ни единого разу не омраченные ссорами, соседскими склоками, сценами ревности... Ревность... Ревность - та еще пучина!.. Мне нужды нет, что она дважды вдова, а я к тому времени вообще еще не был женат. Ревновать всегда можно: к соседям, дочерям, падчерицам, к письмам... да хоть к самой поэзии!
       Прасковье Александровне я посвятил свое стихотворение 'Подражание Корану'. Считаю, что стихотворение сие удалось мне еще и тем, что никому в голову не пришло увидеть в посвящении хозяйке Тригорского некие романтические страсти, да их и не было там: это очень дружеское посвящение, далекое от намеков на любовные интриги с кем бы то ни было!
       По чести сказать, совсем не редкость для современного общества, когда в этих самых посвящениях гнездится причина множества пренеприятнейших интриг, так называемых окололюбовных! Сколько народу ни в чем не повинного из-за них пострадало: слезы, сердечные приступы, дуэли, разводы... К примеру, написал я однажды, уже намного позже 'михайловского' заточения, злосчастный мой стих: 'Зимнее утро' ...
      - 'Злосчастный'? Вызвавшее в читающем обществе целую бурю вполне заслуженных похвал - вы называете злосчастным?! Александр Сергеевич! Вы чересчур строги к себе и к небесной красоты стихам своим! Умоляю, не говорите более так! Они превосходны, вы меня слышите?! Они бесподобны!
      - Ах, Анна, Аннушка!.. Вашими бы устами!.. Кто глубже автора может вникнуть в достоинства написанного, а паче того - в недостатки оного! Это вы ангел небесный, это ваша доброта небу под стать, а не мои невзрачные творения!
      В обществе нашлись умные головы, которые тотчас пристегнули 'Зимнее утро' к Тригорскому и к Анне, старшей, по-прежнему незамужней, дочери Прасковьи Александровны. Отменное предположение для чести адресата, вернее, адресатки - сего якобы посвящения! Особенно пикантное для тех, кто знает деревенскую жизнь не понаслышке! Предположим, стоит себе село Михайловское, а рядом, ближе четырех верст от него, село Тригорское. Итак, у кого в доме случилось сие романтическое пробуждение: 'пора, красавица, проснись'?! В Павловском? Ах, в Тригорском? Да вы шутите, я надеюсь?! В доме, где соседние спальные комнаты принадлежат матери, и брату с сестрой? Которые вдруг смиренно принимают то обстоятельство, что их незамужняя дочь и сестра, без всяких обязательств в сторону приличий, провела безгрешную ночь с неженатым соседом по имению, пусть даже со знаменитым поэтом Пушкиным?! Или напротив: родственники Анны Николаевны отпустили ее ночевать в соседнее Михайловское, под защиту чести весьма известного повесы и волокиты, ссыльного поэта Пушкина?! Вряд ли такое пренебрежение здравым смыслом и приличиями возможно даже в нашем, все повидавшем, современном обществе!
       А между тем, слухи подобные утихать не желали - сплетники уже и так себе воображали печь и лежанку, и этак, но у меня против светского злонравия имелся надежный щит: Алексей Николаевич Вульф преотлично помнит предысторию 'Зимнего утра', и другим не раз пояснял, как я, нагрянув к ним в гости, в Павловское, вдруг, поутру, предлагаю прокатиться на санках по морозцу, а он, Вульф, единственный из того семейства, решается, несмотря на лютую солнечную стужу, составить мне компанию в той поездке! Сонная красавица, северная звезда Павловского имения, была романтически выдумана легкомысленным поэтом Пушкиным, реальные же красавицы из Тригорского, конечно же, спали и просыпались отдельно от меня!
       Не буду лукавить: и Прасковья Александровна, и Анна Николаевна были мне весьма и весьма по сердцу, и как собеседницы, и, что, само собой разумеется, как прелестные особы женского пола, но компрометировать близкого человека двусмысленными стишками и посвящениями... О, нет, ни за что! Хотя, об одном любопытном посвящении, невинном вполне, при том, из разряда якобы особо таинственных, я все-таки расскажу!
       Все до единой дамы в семействе Вульфов-Осиповых, приемные и родные, глянулись мне, однако же, никому из них - в моих личных романтических предпочтениях! - не дано было состязаться с Зизи: обаянием, умом, характером, а также высоким искусством жженку варить! Зизи! - так она предпочитала себя именовать, но по святцам выходило, что зовут ее Евпраксия Николаевна Вульф.
      Однажды мы с Евпраксией, по ее игривому настоянию, померялись поясами - о, Боже! Зизи поочередно - то плакать над собою принималась, то смеяться: оказалось, что у мужчины, разменявшего недавно четверть века, и у нее, у совсем юной девицы, моложе меня десятью годами, пояс вокруг талии одинакового размера! Мне, пусть и не сразу, удалось ее утешить: я раскрыл ей страшную тайну (попросту солгал!), пояснив, что при обмере я изо всех сил втягивал в себя живот и едва не задохнулся от недостатка воздуху!
      
      'За ним строй рюмок узких, длинных,
      Подобно талии твоей,
      Зизи, кристалл души моей,
      Предмет стихов моих невинных,
      Любви приманчивый фиал,
      Ты, от кого я пьян бывал!'
      
      Через долгие годы, когда она была уже не Зизи, а Евпраксия Николаевна Вревская, мне пришло в голову послать ей дарственную надпись на страницах очередных глав 'Онегина' - как ее тут же окрестили очевидцы - 'таинственную дарственную надпись': 'Твоя от твоих'. Разгадка проста, и в ней существует два повета объяснений: общеизвестный и личный. Первый этаж прост и всем православным хорошо понятен, он в почтительном подражании литургическому 'Твоя от Твоих': признание вслух творения, созданного нам на радость и пропитание, своего рода подношение, совершение бескровной жертвы, по образцу Евангельской.
       В моем случае, эти слова - 'Твоя от твоих' - глубочайшая благодарность от меня Евпраксии Николаевне, случайно побудившей меня к важному открытию! Однажды, еще когда я избывал свою ссылку в Михайловском, она, 'по глубочайшему секрету', задала мне вопрос, осмысливая который, я получил подарок для творчества своего, сумел в очередной раз воспарить мыслью, разумом и чувствами, над своим собственным окоемом, горизонтом!
      Здесь, в этом обстоятельстве, и таилась вторая, верхняя часть нашей с нею 'тайны', которую Евпраксия-Зизи, прочитав, мгновенно отгадала, в отличие от всего остального читательского мира!
      - Александр Сергеевич! Вы так блистательно рисуете! Иногда необычно, порою уморительно смешно, всегда с поразительною верностью улавливая портретное сходство, но...
      - Но?.. Зизи, вы сказали 'но'! - продолжайте, возражайте, прошу вас!
      - О, нет, вероятно, я неточно выразила свое... свою... растерянность в мыслях... Вы всегда почему-то рисуете так, что нарисованное смотрит влево от меня, которая смотрит на рисунок... Ой, запуталась... Люди, лошади, на ваших рисунках изображенные, они всегда идут, бегут, смотрят туда... за мою левую руку, понимаете?
       Хм... А, ведь, действительно! Да, я вдруг начинаю понимать то, о чем она решилась мне сказать.
      - Зизи, вы, похоже, совершенно правы! Но... я пока не готов дать ответ вашему вопросу, поскольку эту свою особенность я сам ранее никогда за собою не замечал! Неужто я всегда так рисую?! Мне надобно обдумать ваше наблюдение, но к следующему разу я постараюсь закономерность сию объяснить. А пока - прошу вас! - никому ни гу-гу об том!
       В очередной 'следующий раз', когда для этого сложились обстоятельства приватности, так любимые мною, Зизи не преминула мне напомнить свой вопрос: она по-прежнему была переполнена любопытством, полагая, что здесь, в одинаковой направленности рисуночных профилей, кроется никому неведомый важный авторский умысел. О, да... Приехав домой в тот вечер, я перерыл все свои заметки, черновики, беловики, альбомы, наброски... Всё так и есть: я смотрю на профили и фигуры из моих рисунков, а они дружно поглядывают влево от меня!
       Ох, как мне хотелось соврать что-нибудь этакое, моей несравненной Зизи, что-либо сумеречно байроническое, или напротив - более обыденное, но, при том, опровергающее замеченную закономерность... Благо у меня сохранились черновики второй главы 'Онегина', где на одной странице некая пышнотелая барышня (О, нет, Зизи, опомнитесь, как вам не стыдно так о себе думать, это вовсе не вы!) смотрит прямо на меня, то есть, изображена в фас, отнюдь не в профиль, а чуть позже, на другой странице, из той же второй главы, нарисована другая барышня, гораздо более стройная, только вид со спины... А вон там рослый господин Онегин, нарисованный в левый привычный профиль, смотрит, стоя вплотную, на невысокого господина Пушкина, который, вдруг, повернулся к зрителю спиною, едва ли не на треть закрытою длинными кудрями! Но почти во всех остальных случая Зизи подметила верно!
      Я не стал с нею лукавить и скромно признался как на духу: да, рисую, вроде бы, неплохо для деревенского увальня, родом из Михайловского...
      - Нет, нет, не так! Никакой вы не увалень! Всё! Я уши зажала и слушать дальше сии несправедливые наветы на самого себя не желаю! О, Боже! Увалень!.. Так говорить на того, чей светлый гений...
       Пришлось мне приступить поближе, и крайне бережно, со всею осторожностью, положить свои пальцы, с плохо смытыми следами чернил, на ее тонкие прозрачные трепещущие пальчики... и отнять их от премилых порозовевших ушек... И... безгрешно расцеловав алеющие щечки... сказать всю правду.
       А правда заключена в том простом ларчике госпожи Пандоры, что я никогда толком ни у кого не учился рисовать: чем оделила Природа, то и пользую, без развития, без подъема... Просто мне по руке так удобнее вышло - рисовать сплошь левые профили! А только правда сия, мною - нам с Зизи! - открытая, пришлась мне совсем даже не по душе! Сего природного умения для меня оказалось вдруг решительно мало!..
       Но, как же одному человеку разорваться на многие части между своими прихотями, желаниями, обязанностями, любовями и талантами?! По недолгому размышлению, я выбрал то, что должен был выбрать: я поэт. Впереди всего остального - поэт! Мое нынешнее призвание - писать стихи, романы в стихах, а в дальнейшей жизни, всего наверное - и прозу. Страсть к Истории, унаследованная мною от Николая Михайловича Карамзина - вот мое новое призвание, наряду с моей неизменною страстью: поэзией.
      - Надеюсь, стыдным своим признанием я честно ответил на ваш вопрос. Привык так рисовать - а иначе не умею. Но! - вот что я для себя решил, милая Зизи! Однажды... не знаю, правда, когда, в какой день и час, сия минутная блажь овладеет мною всецело: когда я сожму волю в кулак, отрину все остальное сущее в этом мире, и попробую себя на живописца, да так, чтобы эта попытка произошла безо всяких скидок на отсутствие времени и умений! Однажды, один раз! - одна попытка! И если попытка сия подскажет мне, что - да, что я достоин продолжать... Утвердившись в этом полученном итоге, я, самым парадоксальным образом, положу собственный вердикт себе на полку долгой памяти, и, когда-нибудь потом, в будущем, когда почувствую, что мой писательский дар начал... пусть не угасать, о, нет, но - охладевать, остывать в душе моей... Тогда я решительно прерву на какое-то время все мои литературные опыты, открою ту самую полку, и засяду за краски да акварели! Буду рисовать! - и буду учиться рисовать! Брать уроки, ходить по музеям да галереям, перенимать приемы, выведывать ремесленные секреты... И эту попытку, Зизи, я сделаю во имя Ваше! - как дань признательности и любви к той, которая открыла мне глаза на меня самого, на мои горизонты и на мою творческую 'рисовательную' хромоту! А пока - с удвоенным и утроенным усердием примусь выискивать мои собственные 'писательские' недостатки! - и даже не сколько в уже написанном, как в той, пока еще скудной, писательской палитре, которою поэт Пушкин в моем лице располагает на сегодняшний день!
       Потом мы вместе, я и Зизи, посмотрели те самые рисунки (таковых набралось очень уж мало в сравнении с остальными!), где лица, кони, спины были повернуты в иные пределы, нежели строго влево... Потом появились остальные обитатели Тригорского, и я едва успел отпрянуть от Зизи и попрятать по карманам листы исчерканной моими каракулями бумаги...
       Но однажды... это случилось мрачным январем двадцать шестого года... месяцем январем, который последовал за столь же мрачным и кровавым месяцем декабрем двадцать пятого года... Однажды, ранним вечером, я сидел в своем кабинете, с приоткрытой для воздуха дверью, в четверть уха слушая из соседней комнаты причитания и побасенки моей подвыпившей мамушки Родионовны... и рисовал, по своему обыкновению, профили. На сей раз - лица и фигуры тех, значимых для меня, людей, кто посмел выйти в минувшем декабре на Сенатскую площадь, а ныне пребывал в розыске или на дознании... И здесь, вдруг, на меня снизошло! Я схватил сверху донизу исчерканный лист и, не обращая внимания, что он лег предо мною полуперевернутым, прочертил одну линию, сделал мазок, другой, нарисовал глаз, да второй... Потом стер, потом опять прочертил...
       В кругу друзей и приятелей, из числа тех, от кого я никогда не боялся доносов и не ждал предательства, не раз я показывал тот листок, и привычно пожинал хвалебные отзывы насчет портретного сходства рисунков с оригиналами... Восторги сии служили мне горьким и очень слабым утешением: рисунки-то - вот они, а где ныне сами 'оригиналы', по памяти послужившие мне натурою... И вот что главное, по поводу самих рисунков: никто... почти никто не приметил портрета: рисунка чьей-то мужской кудрявой головы, опрокинутой навзничь, лежавшей почти посредине листа, почти наполовину измазанной темною полосою... И эта голова не влево смотрит, и не вправо. Поглядывает влево от зрителя, но совсем немного, не более, чем на четверть, в остальные три четверти смотрит на меня, как в зеркало. Да, это я, решительно я! И получился еще вернее характером и взглядом, нежели в зеркале! Там, прямо на темечке, осталось белое треугольное пятнышко: мой недосмотр, недотушевал, но я не решился его трогать, оставил, как есть, побоялся испортить весь автопортрет - оно ведь, пятнышко, ничему не мешает.
       Не беда, что портрет сей никому не виден, кроме самого меня... и кроме Зизи, внимание которой я нарочно к нему привлек. Она хвалила получившийся портрет искренне, от всей своей прекрасной души, как всегда, но мне этой похвалы в тот раз было слишком мало. И совсем-совсем не ей в упрек моя неутолимость, я был счастлив ее откликом... Но сам увидел, вдруг, что - да, могу еще лучше! И даже если мой пиитический дар действительно угаснет, или, хотя бы, поутихнет на какое-то время, я подтверждаю свое намерение: привлеку все свои силы в живопись!.. Автопортрет слушает шепоты и клятвы мои, благосклонно кивает и шепчет в ответ: можешь!
      И вот это открытие, сделанное при помощи автопортрета, привело меня в полный восторг, который, очень кстати будет сказать, покинул меня достаточно быстро для того, чтобы глупая голова моя не успела закружиться от глупой гордынюшки, прихлынувшей к глупому сердцу! Талант мой пиитический по-прежнему при мне, и было бы непростительною глупостью забросить его в пыльный чулан с тем, чтобы досрочно объявить всем окружающем о мой новой творческой деятельности живописца!
      В моем случае, было вполне справедливо рассудить следующим образом: я выбрал путь, я иду по нему, вперед и вперед, дальше и - если получится, то выше прежнего! А художества 'изобразительные' пусть подождут своего часа, это если ему, часу такому, суждено прозвонить в жизни моей. Рисовать мне нравится, стало быть, я и дальше, продолжу рисовать так, как обещал Зизи, то есть, как привык, до поры, не совершенствуясь: чаще всего профили, дружно смотрящие за мою левую руку! А учиться непременно продолжу - но только в словесности! Потому что - если принять во внимание мои неумеренные аппетиты на сей счет - я там пока еще подмастерье!
       Однажды рожденная мысль, признанная удачною, непременно ведет за собою соседок по впечатлению и рассудку, об этом знали еще древнегреческие философы! Я лишь проявляю готовность, вослед мудрецам древности, горячо поддержать сие наблюдение своими собственными опытом и разумом. Когда поэтов и музыкантов называют художниками, то зачастую имеют в виду их способность создавать и разворачивать живописные картины, сотканные ими из слов и мелодических звуков! Было бы странным, если бы я, вдруг, затеял опровергнуть это писательское свойство, одно из важнейших в нашем ремесле - то есть, быть художником. И все же, рассуждая на сию животрепещущую тему, позволю себе дать некоторые уточнения... или пояснения... даже силлогизмы (это кому как угодно будет воспринять их), также сотканные из слов.
      Не так давно, в прошедшем году, я закончил и опубликовал в 'Современнике' повесть 'Капитанская дочка'. Могу смело обозначить ее историческою, поскольку описываемые события в повести принадлежат недавней, но уже ушедшей эпохе, той ее части, которая зовется 'екатерининскою', а ежели еще точнее, то годам, породившим так называемый 'пугачевский бунт'! В своей повести я отнюдь не поскупился на самые разнообразные подробности: тут тебе и провинциальная жизнь, на примере семейства Гриневых, помещиков средней руки, и пьяница мусье, и скромный быт оренбургского захолустья, в том числе, служилого населения пограничных крепостей... Конечно же, заглянул пытливым оком и в логово разбойничьего повстанца, беглого казака Емельяна Пугачева... И даже государыню нашу, Екатерину Великую, слегка, и очень бережно, затронул живописною кистью словесника-художника...
      Теперь, кто бы из читателей моих ответил мне на коварный вопрос: как выглядел некий Савельич, верный слуга Петра Гринева, главного героя повести? Каков облик его и образ? Сей вопрос - игра в капкан, всего лишь, речевая фигура, ответа на него я не жду... Нет нужды хватать в руки повесть и шелестеть страницами: нигде, почти никакого, хоть сколько-нибудь основательного, портрета Савельичу моему вы не найдете! Его, согласно прихоти и воле авторской, попросту не существует. Кроме, разве что, характера и своеобразной, весьма холерической, почти навзрыд, манеры изъясняться с другими персонажами повести.
       Нет, конечно же, в повседневном обществе, меня окружающем, полно людей, так или иначе прикоснувшихся к моей человеческой обыденности: это мои хорошие знакомые, соратники по издательскому и писательскому ремеслу, друзья, родственники, соседи... Из их числа непременно обнаружатся те, кто признают в книжном Савельиче моего верного слугу Никиту Козлова! А раз так, то они мысленно поставят его перед собою и - опять же, с помощью слов - срисуют с него этого персонажа, моего Савельича! И будут в чем-то правы, а в чем-то нет! Художники очень и очень редко, в отличие от ремесленников, срисовывают точь-в-точь: талант и призвание, им присущие, с обязательною властностью увлекают их куда-то туда... в никому, кроме них, не ведомую сторону! Также и с Никитой, послужившим основным прототипом Савельичу.
      Приведу всего лишь одну между ними разницу, и на том остановлюсь, ибо затеял рассказывать историю с портретом для описания совсем иного открытия! Савельич, как и Никитушка, был грамотен, но стихов не писал, попросту не умел это делать. А Никита Козлов мой тоже не умел, но сочиняет!
      Так вот, это самое иное - тако же открытие, которое принадлежит мне и только мне, я сделал его сам: у всех великих прилежно учась, и уже никому из них не подражая!
      О, да, я бы мог наполнить строки повести моей подробными описаниями деревень, изб и дворцов, перечислением всех деталей одежды ротмистра Ивана Зуева, формы его курительной трубки, количеством зубов в пасти у разбойника Хлопуши, или у иного какого пугачевского 'сподвижника'! Но если в сцене знакомства Зуева и Гринева во время бильярдной игры, Зуеву, от моих авторских щедрот, все же перепали трубка, халат, длинные черные усы, звание гусарского ротмистра и тридцать пять прожитых лет, то маркер так и уснул под столом полным невидимкою! От того он таким невзрачным получился, что во мне писательского пороху не хватило? Или желания тратить его на ничего не значащие в повести пустяки? Нет сомнений, что Савельичу моему было бы никак не укрыться от моей авторской изобразительной прихоти, захоти я того...
       Да, я могу и умею рисовать словами, ибо словесность, поэзия и проза - не только мое призвание и мой талант, это, вдобавок, мое ремесло, а значит - я обязан уметь обращать чужое внимание на всяческие мелочи, во всем соблюдая подробность и обстоятельность, захоти я того! Ну, вот, к примеру!
       'Савельича звали Архипом. Фамилии, как и всякому дворовому человеку, ему не полагалось. Старик был старше меня, подопечного ему барчука, лет, этак, на двадцать с лишком, но он все еще сохранял в себе прямую осанку, немалую силу в руках и телесную статность. Темно-русая, но уже с изрядною проседью, а попросту говоря, пегая борода его росла, что называется, лопатою: от уха и до уха ровною стеною шла вниз, везде одинаковая по густоте и цвету, усы почти полностью были спрятаны в ней по сторонам рта, не закрывая при этом больших, словно бы надутых перезревшею кровью губ. Зато на голове его царила сильнейшая нехватка волос: по полной справедливости, такие обширные безволосые пространства именуются лысиною, даже и не плешью, и лысина эта, почти столь же бурая, как и жилистые руки его, гладко блестела, когда на ней не было шапки или картуза.'
      О, Карл Павлович! Как раз вовремя! Приходи, располагайся, господин волшебный живописец, как тебе будет удобнее! Вот, лучше прочитай эту страницу, да и напиши портрет Савельича, вместо моего! Ей-богу, уместнее выйдет! Подробностей приведено в достатке, так что есть где развернуться божественной руке мастера кистью по холсту! Поторопись, Бога ради, а то я сегодня же вечером сей листок сожгу. И вот этот заодно, и его не помилую! Так что, коли захочешь, Карл Павлович, то возьми себе и эти строчки за натуру:
      'Савельич был высок ростом: в любую дверь входил осторожно, пригибая голову, чтобы не задеть ею о притолоку, в плечах широк, при этом, талии Савельича легко бы мог позавидовать иной кавалергард. Серые глаза его выдавали в нем осторожность и немалую смекалку, и он то и дело щурил их, чтобы лучше видеть, поскольку дело шло к близорукой старости, однако очков не носил, почитая их за господскую привилегию, простому человеку вовсе даже лишнюю. Но, вот, голос его, который по всем статьям внешности должен бы быть басом, густым и раскатистым, как у иного дьякона из московского храма, звучал хрипловатым и весьма высоким тенором. Петруша Гринев с детства был привычен слышать голос дядьки своего именно таким, а незнакомые люди поначалу дивились столь необычному соседству голоса к остальным богатырским статям.'
      Гм... Над первым листком художник Брюллов думал, думал... и, все же отказался, меня решил увековечить. А на второй - сразу рукой махнул: дескать, оставь для пьесы театральной. Да, согласен: здесь уже простора для живописи меньше, нежели в первом примере, но зато для театральной постановки подсказок полно! Только, вот, еще не родились на свете балетные художники, способные придумать танцевальные па для Савельича, Пугачева и Василисы Егоровны!
      Господин Брюллов, все-таки, не польстился на мои щедрые посулы и скромно предпочел писать изображение с живой натуры, поэтому в готовом виде получился у него портрет поэта Пушкина, а не персонажа повести Архипа Савельича.
      Этих, вышеприведенных, и им подобных, описаний в повести моей совсем не так много, как мною изначально предполагалось, хотя и они кое-где присутствуют. Только, вот, скупость сия, дополню свое возражение, вовсе не потому проявлена, что мне красок и таланту жалко для создания картинок словесных! Просто я для себя твердо решил: если, вдруг, посреди очередной исторической повести, вздумается мне вставлять шекспировские страсти, романтические любови, особенно в преддверии трагической развязки, то, пожалуй, воздержусь перемешивать на одной странице описание оных, с рецептами, при помощи которых ключница моя обеспечивает на зиму засолку рыжиков лесных.
       Все должно быть соразмерно в картине, творит ли ее живописец, композитор, писатель... Кому какое дело до того, как выглядел в действительности Никита Козлов, прообраз Савельича, да и сам Савельич, уж ежели на то пошло! Если внешний вид изображаемого персонажа важен для сюжета, для описания эпохи, если повествованию польза от этого, тогда писатель сделал правильно, подробно обрисовав кустистые брови его и свистящий в ночную пору нос, а ежели нарисованный писателем образ никак не влияет на происходящие события, то... зачем?.. Лишний, никому не важный сор.
      Выберем для наглядного примера какую-нибудь из великих трагедий гениального господина Шекспира. Как выглядела Джульетта из дома Капулетти? Как выглядел Ромео Монтекки? Ему семнадцать лет, ей четырнадцать - это все, что нам об их внешности достоверно известно. Вероятнее всего, оба красивы и без видимых телесных недостатков, иначе с чего бы им по уши влюбиться друг в друга, да еще с первого взгляда?! Но на этом занавес для дальнейших подробностей, пополняющих образы двух главных героев - решительно задернут самим Шекспиром!
       Сцену ссоры на рынке города Вероны господин Шекспир выдумал полностью от себя, он щедро подбавил туда подробностей, живописуя безобразную ссору и драку представителей 'всеми уважаемых семей', а на внешность наших юных героев пожадничал! Почему? - Потому что здравый смысл подсказал ему сию соразмерность: он написал пьесу, но не повесть и не поэму! Театральная труппа не должна страдать от того обстоятельства, когда описываемая внешность персонажа не совпадает с обликом предполагаемого актера! А вот идет опера итальянского художника, волшебника нот, господина Россини! Попробуй-ка художник слова, господин Шиллер, во всех подробностях сочинить образ принцессы Матильды?! Спеть-то ее партию споют, талантливых певиц в театральной Вселенной всегда в достатке, но кто сумеет без урона, для самого действия и для зрительского впечатления, втиснуться в образ, не совпадающий ростом, возрастом и статью с певицею?!
      Те же самые законы сообразности и здравого смысла обязательны для писателя, причем любого жанра! Да, я могу в подражание Карлу Павловичу Брюллову и Федору Яковлевичу Алексееву, но словами, а не красками - изобразить во всех подробностях 'автопортрет Брюллова' или 'Вид Дворцовой набережной от Петропавловской крепости' ... Однако же, делать это без надобности сюжетной, или какой иной, не менее важной для повествования - не собираюсь и не буду!
       Ну, вот еще пример пустой описательной словесности.
      'Я стою по плечи в одичалом малиннике, среди редких почерневших комочков на ветках, высохших ягод малины, все еще уцелевших кое-где от происков осени и птиц, и со вниманием смотрю в сторону избы, все еще не решаясь выйти на открытое пространство. Изба - несомненно, что необитаема, причем уже давно: двор зарос чертополохом и полыньею, перила крыльца и ступеньки на нем сломаны, полуоткрытые ставни, все четыре, перекошены в разные стороны... В таких развалинах вполне способна прятаться вражеская засада, но... Вороны смело залетают между ставень внутрь избы, и столь же безбоязненно покидают черное нутро ее, как бы обозначая довольным карканьем, что никто кроме них не властен над недрами брошенного жителями сруба... Изба построенная из отесанных бревен, рублена по местному обычаю 'в угол', меж бревнами тут и там торчат клочки полусгнившей бурой пакли... Первоначальные сумерки, а вместе с ними туман, продолжают сгущаться: вот уже первые белесые ручейки его сокрыли от меня выщерблены в бревнах, потом, при помощи подступающей мглы, скрылись от взора и самые бревна той избы, оставался виден лишь двускатный ее силуэт и тонкорогий месяц, а вернее - рассеянный тусклый свет, исходящий от туманного пятна, вот, только что бывшего месяцем...'
      Господа читатели! Я ищу следы казачьего отряда, недавно проходившего где-то здесь, ищу самую дорогу, по которой он шел, весьма тороплюсь - и черта ли мне в клочьях пакли между бревнами!? Это никому не нужные подробности, служащие пустыми побрякушками талантливому, но, неопытному писателю, не умеющему, покамест, отличить главное от мимолетного.
      Так же и здесь: если уж мне вздумалось рассуждать о законах словесности, о том, как сопрягаются меж собою слоги, рифмы и звуки, то мой писательский пыл должен быть сосредоточен на этом предмете, а не на том, сколько венцов содержит повет сказочной избы на курьих ножках, и в какой партии примадонна N, ко всеобщему разочарованию, сорвала верхнюю 'ля'.
       Возвращаюсь к Савельичу, дабы не заболтаться окончательно посторонними пустяками. Сам негодую по поводу маловажных отступлений от сердцевины сюжета, а сам то и дело отвлекаюсь на примеры, мало кому любопытные, кроме одного меня.
      Я так для себя построил рассуждение творца: если моему далекому постороннему читателю, который в глаза не видел ни меня, ни моих знакомых, книга нравится, если он читает ее с жадностью, или, хотя бы делает это с любопытством, то уж, наверное, он, в своем воображении, представит персонажа в самом подходящем для себя образе. Например, мысленно рисует для себя Земфиру, которая полюбилась ему как читателю. Если ему нравятся миниатюрные барышни - она будет невысока, если он любит кудрявых пышек - то и Земфира предстанет перед мысленным его взором барышнею в теле, вроде моей Зизи, с головою в кудряшках. Если же книга скучна, и он, весь в нетерпении, стремится дочитать ее до конца, поскольку деньги на ее покупку уже потрачены, то ему глубоко безразличны все эти стати, страсти, одежды... При всем, при этом, я намерен подбрасывать примерным читателям моим разнообразные мелкие подарки! Так, если читателю понравилась повесть моя, или поэма, то весьма велика вероятность, что он захочет перечесть прочитанное. Читатель, впервые раскрыв повесть, захвачен ею, он спешит, он желает побыстрее узнать - что там дальше?! Прочитал, протер глаза, книгу закрыл. А потом, назавтра, или через месяц, а то и через год, он раскрывает книгу сызнова, чтобы прочитать ее всю, или найти желаемый отрывок. Он не спешит, он уже знает, что там будет дальше, читатель - перечитывает! И для себя отныне я считаю делом чести построить повествование так, чтобы, при перечитывании, читатель находил некие мелочи, на которые он, в первоначальной спешке, внимания обратить не успел... А тут, вдруг, обнаружил!
       Со мною случалось и так выстроить образ, что не бывает ярче, да только я сам к тому не стремился, ненароком вышло. И в превеликом смущении рассмеялся, когда узнал об анекдоте, который сам же своими действиями и породил... но не обрадовался, по всей правде говоря. Дело было на Урале, года три тому назад.
       А следует пояснить, что я с юных лет гордился своим знанием народной жизни. Народные сказания бабушек и нянюшек моих послужили тому причиной, охотничьи и дорожные рассказы Никиты, но я долго жил, будучи в полной уверенности, что всегда сойду за слугу, если понадобится, или так ловко растворюсь в базарной толпе, что никому и в глаза не бросится - выискать меня среди остальных мещан да крестьян.
       Поехал на Урал, поближе к яицким казакам, собирать сведения о пугачевских кровавых проделках, чтобы продолжить писать мою 'Историю пугачевского бунта'. Шесть десятков лет с той поры прошло, а его казни да грабежи с разбоями на Урале по-прежнему помнят! Пугач - он и есть от слова пугать! И зерно, и старост, и девчонок молодых от разбойников прятали - как такое забудешь!
       И вот, станица Бёрды, посреди Оренбургской губернии. Ищу очевидцев среди местных старух и стариков: вдруг еще живы те, кто сами видели и помнят события древних тех лет?! Нашлись и такие, на мое счастье. Я сижу за столом, карандашом помечаю в записной книжке все полезное из услышанного. Передо мною заготовленный местными властями список возможных очевидцев. Я их вызываю по одному, оделяю рассказчиков деньгами. Не сказать, чтобы очень уж щедро - но расплачиваюсь серебром, отнюдь не медью. Много любопытного я услышал и записал для памяти. Самые ценные рассказы поведала мне казачка, древняя старуха, которой в те годы было лет пятнадцать, или около того. Старуха недавние события то и дело забывает, а прежние времена помнит так, как если бы они вчера произошли! Шепотом рассказала мне про пугачевский клад, показала ту самую избу, которую я потом в повести своей упомянул... Под конец песни затеяла петь, которые в моде были у местного крестьянского 'бомонда' тех лет!
       Уж так она потрафила мне этими песнями да рассказами, что я ей дал червонец золотом, вместо серебряной мелочи.
       Наконец, все мои дела переделаны. Я преотлично пообщался с простонародьем, поскольку я всегда умею находить с ними общий язык, пару дней передохну в Оренбурге - да и домой пора собираться, в Петербурге меня жена и дети ждут.
       И вдруг... Шу-шу-шу, какие-то личности казацкой наружности, рядом чиновники местные, полиция... Даже поп откуда-то объявился: смотрит на меня с явным подозрением и вроде бы как от меня открещивается!.. Что происходит, в чем смута?..
       Все постепенно разъяснилось и - к моему возвращению в Петербург - стало тем самым анекдотом!
       Оказывается, я в ту комнату вхожу, где опросы проводил, а сам с холода, весь озябший! Шинель и сюртук с себя не стал, и шапку с головы не снял, на иконы, в дом войдя не перекрестился! Это непорядок! С уважением к хозяевам гости и приезжие так не поступают!
      А сам странный на вид! Добро бы ликом темный, так и на руках у него... Батюшки-светы! Это когти у него! Народ в Бёрдах смирный, поэтому вслух не ропщут, а за спиной судачат! Когти! Все их видели, не бывает такого обычая у православных! И серебро у него какое-то не такое... Аж блестит! Настоящее-то серебро иначе смотрится, вон, хоть у батюшки спросите, у него на груди цельный крест из серебра! Фальшивое серебро, не иначе... Или наколдованное! А Бунтовой нашей золотой червонец всучил! Хорошо, если тюрьмой старуха отделается, а то и в преисподнюю сей червонец ее затащит! Да по всем приметам: Антихрист в Бёрды припожаловал! Езжай, старая, в Оренбург, падай в ноги, повинись, кому надо, пока еще не поздно!
       Я, разумеется, обо всем этом и не подозревал, преисполненный сознанием собственной ловкости, в обращении с простым народом!.. На мое счастье, был при мне оберег, который оказался гораздо могущественнее всех народных предрассудков: личное разрешение государя на поездку и опросы. На том дело с 'когтистым антихристом' и завершилось.
       Я потом долго над историей той смеялся... И крепко-накрепко ее запомнил: с обеих 'поглядных' сторон. Второе Я хихикнуло - а первое покаялось!
      
      сентябрь 36
      
      ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
      
      
      'Inimici tui errata tua cum theiru probant risus.'
      Иначе говоря: 'Твои ошибки - врагам улыбки!'
       Приходится признать, что мудрые и гордые римляне, в древней 'максиме' своей, и поныне совершенно правы!
      Почти год тому назад, в феврале тридцать шестого года, чуть было не случился глупейший поединок - мой и князя Репнина-Волконского. Причем, исключительно по моей оплошности! Изначальная причина ее - клеветы, слухи, нашептывания, вплоть до прямого вранья, разносимые по всему свету легковерными или злонравными людьми. Чем лжа гуще, тем соблазнительнее для черни видеть пятна от наветов, пачкающие достойных и честных граждан, особенно, если те пользуются определенною известностью в обществе.
       Весь этот премерзко воняющий ком словесной грязи возник еще годом раньше, нарочно собранный светскими скарабеями, дабы зловонием своим задеть честь и чувства ни в чем не повинных и ни к чему не причастных людей. И, ко всему прочему, послужить добавочным поводом для дальнейших склок, ссор и враждебных выпадов.
      Так уж вышло, что однажды, некто Пушкин, то есть, аз езмь, написал на некоего министра, некую аллегорическую сатиру, под названием: 'На выздоровление Лукулла'. Да, каюсь, мой грех, mea culpa, моя вина: именно я, сочинив эту стихотворную аллегорию, послужил заводилою громогласного, но, по счастью, короткого скандала. Мне бы попридержать язычок, а господину Уварову бы смолчать, в упор не видя и не признавая себя в изображенном персонаже пиитической сатиры моей, но тот, к сожалению, прочитал, узнал и принялся подавать на меня жалобы! Я немедленно был зван в кабинет господина Бенкендорфа, на предмет исчерпывающих объяснений, и я их дал, призвав на помощь всю свою находчивость в разговорах, и доводы мои - с невольным смехом со стороны всесильного царедворца! - были приняты во внимание Александром Христофоровичем; а коли так, то все поначалу уверились, что сей конфликт полностью исчерпан. Ан, выяснилось, что совсем даже нет! Некий навозный жук, сбир, изгнанный за свое гадкое поведение даже из наемного войска агентов Третьего отделения, усердно пользовался любыми возможностями, дабы сеять вранье и пожинать ссоры, везде, где только возможно. Такой уж нрав он в себе взрастил, им себя и тешил.
      Вот, и в прошлом году этот господин, по имени Варфоломей Филиппович, а по странному парадоксу бытия носящий фамилию Боголюбов(!), не поленился: выкатил из зловонной норки своей новости годичной давности, и облыжно приписал выдуманные оскорбительные слова, но теперь уже не придуманным, а живущим на свете людям. Надобно при этом отметить, что несколько лет тому назад, у меня у самого были кое-какие сношения с этим Боголюбовым, касательно неких денежных книжных обстоятельств, связанных со мною, как с писателем и издателем - но и всего лишь. Насколько же совместимы получились - если судить с позиций чести - мое об нем мнение, и наши с ним совместные финансовые заботы? Но почему нет? Гордые князья и принцы, даже коронованные особы, с незапамятных времен имеют дела с ростовщиками или повытчиками, история знает тысячи примеров тому, но сие вовсе не значит, что они пожимают друг другу руки при встрече, или вместе трапезничают, или готовы породниться... Иначе говоря, я знал этого человека, но лишь по самым узким, бумажно-финансовым, поводам, и ни в чем ином - ни на кончик ногтя! - не выходя за рамки оных. А уж после всего того, что господин Боголюбов учинил своими изустными наветами противу моего доброго имени, я, свались мне в руки нужная власть, без колебаний, весьма существенно попортил бы ему шкуру, но отнюдь не пистолетною пулею! Розгами, а лучше ударами кнута бы наградил, оставив шкуры на клеветнике не более, чем кожи на святом, чье имя так опрометчиво дали ему при рождении. А, вот, уже на дуэль с господином Боголюбовым выйти - да ни за что на свете! Пачкать пулю из своего пистолета о его презренный организм?.. О, нет, здесь я, скорее, склонен следовать благородным обычаям европейской знати: убить, одарить и ограбить можно кого угодно, сражаться же на дуэли - только с равными.
      Вероятно, и скорее всего, я также был в чем-то неправ, когда сотворил наскоро, под горячую руку, своего 'Лукулла', так что, в сегодняшнем дне, когда скандальная горячка надежно иссякла, я готов сие признать, если кому-то понадобится видеть мое признание. Пусть не в полной, в какой-то мере, извиняет меня мое решительное согласие отвечать по всей строгости, за все свои возможные проступки и выходки, перед кем угодно, даже перед государем.
      Но моя готовность отвечать за свои слова, нечаянным и досадным образом совместилась с моим же легковерием к чужим словесам и наветам! Вот где всем ошибкам ошибка! Дело в том, что однажды и до меня докатился тот самый ком с наветами: дескать, мол, господин Репнин-Волконский, Николай Григорьевич, князь, боевой генерал, член Государственного совета - и вдруг взялся распространять оскорбительные для меня слухи! Немыслимо, казалось бы!.. Но еще более немыслимым, и, тем не менее, свершившимся событием, явилось мое позорное легковерие к услышанной сплетне! Я - поверил! Ох, уж, эта моя горячность! Мне бы вспомнить обещания на сей счет, данные когда-то господину Инзову - да где там!.. Наветам верить - что плевки лизать. И разумеется, глупейшая ошибка моя тотчас потребовала дальнейшего развития событий!
       И вот, в начале февраля прошлого года, я пишу письмо господину князю Репнину-Волконскому, с которым я даже не имел чести быть знакомым лично! Стараюсь писать отменно учтиво, и по-французски, как это принято среди благовоспитанных людей, которые привычно бывают в Большом свете, равные среди равных. Написано получилось коротко, но так, чтобы мое приглашение разрешить вопрос чести с оружием в руках, или без оного, выглядело очевидным и недвусмысленным.
       По-русски, это звучало бы примерно так:
      'Князь, Ваша светлость! С сожалением вижу себя вынужденным беспокоить Вашу светлость; но, как дворянин и отец семейства, я обязан блюсти мою честь и имя, которое намерен оставить моим детям.
       Я не имею чести быть лично известен Вашей светлости. Я не только никогда не оскорблял Вас, но по причинам, мне известным, до сих пор питал к Вам искреннее чувство уважения и признательности.
       Однако же, некто г-н Боголюбов публично повторял оскорбительные для меня отзывы, якобы исходящие от Вас. Прошу Вашу светлость сообщить мне, как я должен поступить.
       Я лучше, нежели кто-либо, осознаю расстояние, отделяющее меня от Вас; однако же, Вы не только знатный вельможа, но и достойный представитель нашего древнего и подлинного дворянства, к которому и я имею честь принадлежать, поэтому, как я надеюсь, Вы легко поймете настоятельную необходимость, заставившую меня поступить таким образом.
       С уважением остаюсь Вашей светлости нижайший и покорнейший слуга
       Александр Пушкин
       Прошло пять дней с того часа, как я написал это письмо. И надо ли пояснять, что все эти дни, в ожидании ответа, я сгорал от нетерпения и злости!
      Наконец, 10 февраля долгожданный ответ от князя пришел, и, тем самым, ярость мою напрочь растопил:
      'Милостивый Государь, Александр Сергеевич!
       Сколь ни лестны для меня некоторые изречения письма вашего, но с откровенностию скажу вам, что оно меня огорчило, ибо доказывает, что вы, милостивый государь, не презрили рассказов столь противных правилам моим.
       Г-на Боголюбова я единственно вижу у С. С. Уварова и с ним никаких сношений не имею, и никогда ничего на ваш счет в присудствии его не говорил, а тем паче прочтя послание Лукуллу, Вам же искренно скажу, что генияльный талант ваш принесет пользу отечеству и вам славу, воспевая веру и верность русскую, а не оскорблением честных людей. Простите мне сию правду русскую: она послужит вернейшим доказательством тех чувств отличного почтения, с коими имею честь быть
       вашим покорнейшим слугою кн. Репнин.'
      Ответное письмо, князя ко мне, было написано по-русски - и вот же поразительная странность нашего современного общества: оно, тем самым, ничуть не умалило наши с ним достоинство и честь - ни у князя, ни у меня! Оказывается, человек чести вполне может сохранять достоинство и благородство, изъясняясь, подобно князю, на ином языке, на русском! Который, в равной степени, оба мы - я и князь - преотлично понимаем!
       Я не стал дожидаться, покуда пройдут пять дней, и следующим же утром написал князю ответ на ответ, не испытывая душою ничего, кроме раскаяния, признательности и радости! Гм... разумеется, мое ответное письмо уже было написано также по-русски!
      'Милостивый государь, князь Николай Григорьевич,
       Приношу Вашему сиятельству искреннюю, глубочайшую мою благодарность за письмо, коего изволили меня удостоить.
       Не могу не сознаться, что мнение Вашего сиятельства касательно сочинений, оскорбительных для чести частного лица, совершенно справедливо. Трудно их извинить даже когда они написаны в минуту огорчения и слепой досады. Как забава суетного или развращенного ума, они были бы непростительны.
       С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, есмь милостивый государь Вашего сиятельства покорнейшим слугою. Александр Пушкин.'
       Кое-что меня смущало в моем втором письме, по-русски написанном, но, по здравому размышлению, я оставил все как есть, и не стал переделывать сиятельство на светлость. Почему? Потому что мне показалось уместным соблюсти определенную тонкость языковую, границу межу языками - французским и русским. По нашим русским геральдическим правилам, Ваша светлость - это обращение к герцогам, великим и светлейшим князьям, к которым наш весьма родовитый князь Репнин-Волконский, все же, не имел отношения. Но я-то писал письмо по-французски! А соблюдая русскую геральдику перевода (где князь это prince), и, при этом, обращаясь к русскому дворянину по-французски, мне пришлось бы сделать немыслимый выверт: ставить Votre grâce вместо Votre Excellence! Подозреваю, что сие могло сойти за язвительную насмешку, употребить которую по отношению к князю Репнину, даже в приступе ярости - у меня и в мыслях не было! Проще простого было бы использовать во втором моем, уже русском, письме к князю обращение: Ваше Превосходительство! Но и тут ощутился бы некий незначительный, но, все же, mauvais ton, дурной тон, с моей стороны, ибо в этом письме дворянин обращался к дворянину, отнюдь не как чиновник к чиновнику, который, вдобавок, старше его рангом!
       По-русски писано мною строго по русским же правилам: сиятельству! А уж как князь Репнин переводил для себя, а я для себя - те самые французские этикетные выражения в моем первом письме - это уже личное и приватное дело каждого из нас. Важно, что и по-французски сказанное, смысловых огрехов в себе не содержало.
       Все завершилось благополучным исходом: ссора наша с князем так и умерла, даже не родившись, чему я был несказанно рад, я бы даже сказал: рад вдвойне, ибо предыдущий февральский день того же года преподнес мне еще одну 'дуэльную' причину облегченно вздохнуть - и не тратиться лишний раз на пистолеты, не выстраивать из себя очередь к дуэльному барьеру, дважды, или даже, трижды!
      Прошедший тридцать шестой год чем-то напомнил мне мои кишиневские годы... Чем? Трудно обозначить сходство одною только фразою... Несдержанностью чувств, вероятно, которую породили невзгоды, идущие нескончаемою чередою... Обилием возможных, но, к счастью, несостоявшихся поединков.
      Только-только я с людскими вызовами управился, еще и месяца с того не прошло, как судьба обрушила на меня горе неизбывное: матушка моя, Надежда Осиповна, преставилась после мучительной болезни. Почти всю мою жизнь были меж нами отношения довольно прохладные: из своих детей она куда больше любила старшенькую, Оленьку, и младшенького, Левушку, в то время как я... и что мне... что чего-то, все же... недоставало в материнском чувстве. Да, гордилась мною, да, радовалась моим успехам, но... Но, вот, она тяжело занемогла в конце жизни - и болезнь ее вдруг совершенно растопила снег и лед между нами! Я всею душою осознал, что такое сыновья любовь - и получил в ответ отклик материнский, ничуть не слабее моего к ней! Я счастлив тем, что успел поведать ей об этих искренних сыновьих чувствах, сына к матери, услышать ее ответные слова. А она все равно умерла.
      Так уж вышло по независимым обстоятельствам, что я единственный из всей нашей семьи сопроводил прах ее в Святогорский монастырь, на кладбище, где она и была погребена. Кстати будет сказать, что себе я тоже купил там участок земли, почти рядом с материнскою могилой. Вполне вероятно, что, когда-нибудь, и я там навеки упокоюсь, сын подле матери.
      За два года до того, увидела свет 'История Пугачёвского бунта', но почему-то очень плохо продавалась. И если бы не 'Пиковая дама', принесшая мне кое-какие барыши, то даже не знаю... Чем семью кормить? У меня годовое жалование - вполне приличное для господина моих зрелых лет и небольшого чина - пять тысяч рубликов! Но все эти денежки, выйдя из казны, с осторожностью обходят меня по широкому кругу, не приближаясь ни на вершок к карманам моим - и тотчас шмыг обратно в казну! Осенью брал господин Пушкин ссуду, чтобы предыдущие долги погасить? Брал. Теперь отдавать надобно, день за днем, год за годом, неустанно.
      Было кое-что про запас отложено, да только опять же не деньги, и стихи с прозою, предназначенные для продажи через мой 'Современник'. Но азбука, пусть даже мои золотые буквицы, общим числом тридцать шесть - все еще не кошелек и не деньги, их, покамест, лишь выменять предстоит одно на другое. А жизнь повседневная ждать не желает, жалобно стонет на голодное брюхо, злата-серебра требует... да, хотя бы, и ассигнаций, главное бы побольше! Отсюда и растрепанность в чувствах, излишня горячность, порою и гневливость.
      Обратился ко мне с просьбою Ефим Петрович Люценко, почти земляк: он служил секретарем Царскосельского Лицея как раз в то время, когда я был лицеистом. Он сделал русский перевод повести в стихах Виланда: 'Перфентий или Желания'. Перевел, к Смирдину отнес, а тот ему отказал, не захотел её издавать... И Люценко подумал: вдруг Александр Сергеевич поспособствует?!.. И обратился ко мне с горячею просьбою.
      Что тут поделаешь... Решил попробовать помочь. Так, Ефим Петрович... Здесь не худо содеяно, но вот что надобно сделать без возражений, так это название поменять, а здесь, здесь и здесь убрать длинноты и неточности...
       Все одно отказ от издателя. Тогда я ему посоветовал обратиться к Модесту Андреевичу Корфу - дескать, он тоже нам обоим не чужой, свой брат лицеист, а влияния у него во властных кабинетах куда больше моего. Но даже и Корф о Смирдина споткнулся! Ладно, придумал я другой обходной маневр: ставлю свое имя на титульном листе книги, но не как автор, а как издатель книги Ефима Петровича Люценко.
      Решили дело: издали книгу! Но тут новая напасть обрушилась, уже на меня, а не только на Люценко: книга напечатана полностью, вот, разве что, имя автора перевода указать забыли! Ну, просто забыли, по недосмотру, без корысти и злоумысла! На титульном листе красуется всего лишь одно имя издателя: мое!
       Современные люди света о-очень добры к чужим ошибкам: меня обвинили, не более и не менее в том, что я присвоил чужой труд! Ага! Мало того, что господин Пушкин исписался, что его пиитическая муза с ним навеки поссорилась, так он еще в литературные грабители нарядился!
      Не диво, что вся эта подлая клевета не пошла на пользу моему здоровью, душевному, финансовому и любому.
      Но и это было еще не все!
      'Литературная газета' и 'Северные цветы' умерли вместе с нашим Дельвигом. Что оставалось живого и заметного на литературном горизонте? Разве что 'Библиотека дня', которую издавал мой недруг Сенковский, и где печатались исключительно мои недруги, вроде Фаддея Булгарина. Однако, я рассчитывал поправить свои дела выходом журнала 'Современник', тем более что меня горячо поддержали в том начинании литературные соратники и единомышленники. Полюбуйтесь, какая гроздь имен: Вяземский, Гоголь, Жуковский, Козловский, Тургенев... А тут, вдруг, скользкие намеки о постаревшем и угасшем светоче, ныне литературном грабителе, читай, о господине Пушкине!
      Разумеется, я не обращал ни малейшего внимания на все эти пересуды, граничащие с травлею, но они доводили меня до бешенства! Первое проявлялось на людях, второе - в одинокой тиши моего кабинета!
      Бешенство это копилось, копилось втуне, и однажды фонтаном выплеснулось в обществе, и капли этого бешенства нечаянно попали на господина Хлюстина, до того часа - моего доброго знакомого. Семен Семенович Хлюстин был не только гораздо моложе меня, но оказался и горячее в так называемых вопросах чести: слово 'свиньи' вдруг принял на свой счет, как раз во время беседы по поводу намеков Сенковского, для которого сравнение со свиньями и было приготовлено; к тому же, как выяснилось, по словам Хлюстина, что 'на его, Хлюстина, прощальный поклон я почему-то не ответил.'
      Мы в тот злосчастный день разошлись в разные стороны, по своим домам... - и пошла переписка! Разумеется, на французском языке! Я с удовольствием перешел бы на эпистолярный русский, как чуть позже, пару дней спустя, это случилось с князем Репниным, но это я забегаю вперед. А в письмах Хлюстину я наглядно продемонстрировал, что и во французском не худо разбираюсь. Прочитал, перевел, как умел: 'Милостивый государь. Я повторил в виде цитаты замечания г-на Сенковского, смысл которых сводился к тому, что вы обманули публику. Вместо того, чтобы видеть в этом, поскольку дело касалось меня, простую цитату, вы нашли возможным счесть меня эхом господина Сенковского; вы нас в некотором роде смешали вместе и закрепили наш союз следующими словами: 'нелепости свиней и мерзавцев' ...
      И все дальше, дальше пошли слова, и все жарче...
      Но я не остался в стороне, и я ответил господину Хлюстину - письмом, а также устно, через Соболевского... Через Соболевского же получил устный ответ и письмо, где, в ответ на мое предположение о возможном примирении, господин Хлюстин ответил предположением о возможном поединке... И все это выражено (письменным образом) в обе стороны отменным французским языком! Оба корреспондента, Хлюстин и я, сожалеют в некоторых пунктах о собственной несдержанности, но, при этом, кое-где в обмене репликами, оба равно чувствуют некие намеки на ущерб дворянской и человеческой чести собеседника... Выходит тупик, а, значит, и неизбежный поединок.
      Мой друг Соболевский Сергей Александрович, изрядный, таки, шалопай: поначалу подошел к своей миссии миротворца несколько небрежно, спустя рукава, однако же, видя, куда поворачивают события, и он встрепенулся, в конце концов: повел обмены мнениями более решительно и умело. Ему вполне удалось унять оба пожара: я и Хлюстин взяли назад все свои слова, могущие неприятно задеть чувствительность собеседника, а Хлюстин и я с этим примирительным поступком своего vis-à-vis согласились. Более того, после формального и окончательного примирения, мы с Хлюстиным уговорились, когда к этому придет пора, сотрудничать в журнале 'Северный зритель'. Надеюсь, что в будущем так и произойдет, к нашему взаимному благорасположению
      Был бы ныне жив Антон Дельвиг, он не преминул бы изузорить эти благополучно завершенные события всякими дурацкими подробностями, наполовину им же выдуманными, чтобы в результате собрать из них анекдот и смешить им наших общих друзей. Ну, да, для полноцветного анекдота не хватало самой малости, но она тут же явилась, как по мановению хвоста Золотой рыбки!
      Хлюстин, там же в начале февраля, собрался ехать в Тверь, а я, чрезвычайно довольный своим миролюбием, не растерялся и попросил его отвезти туда письмо, где в это время находился Владимир Александрович Соллогуб... Дельвиг, на правах старинной дружбы, непременно спросил бы меня - о чем письмо, господин Сверчок?
      - Да... так, милый Тося, мелочь, сущие пустяки: мой вызов господину Соллогубу на дуэль! Анекдот, ну, как иначе именовать подобные совпадения! Опять дуэль, третья, за один только февраль!
      Однако, случаются в жизни совпадения куда менее анекдотические, но, при том, гораздо более приятные!
       Стоило мне посетовать однажды... Нет, не так, лучше я в той истории с другого боку зайду! 'Пиковая дамочка' моя на какое-то время, увы, короткое весьма, заткнула глотки моим зоилам: оказывается, старик Пушкин, несмотря на свои тридцать пять беззаботно и безрассудно прожитых лет, сохранил кое-какие крохи своего выдающегося, в прошлом, таланта! Читать можно. Даже критик Виссарион Белинский, вообразивший себя главным громовержцем Всея Парнаса, признал, слегка покряхтывая от необходимости хвалить: 'Пиковая дама' - собственно не повесть, а мастерский рассказ. В ней удивительно верно очерчена старая графиня, её воспитанница, их отношения и сильный, но демонически-эгоистический характер Германна. Собственно, это не повесть, а анекдот: для повести содержание "Пиковой дамы" слишком исключительно и случайно. Но рассказ - повторяем - верх мастерства!'
       Верх, там, или не верх, но я этой полуповестью-картиною доволен как художник, да и продавалась книга очень хорошо, и даже вызвала недолгую моду на понтирование подряд: на тройку, семерку и туза! А некоторые, самые 'байронически' настроенные игроки, ставили на тройку, семерку и даму!
      Один из критиков услышал в моей 'Пиковой даме' внезапную иронию над большим светом, каковое замечание, по поводу внезапности, считаю странным: когда это я от светской иронии отказывался?!
       Обещанные мною анекдот и совпадения, повторно случились, но чуть в стороне от несчастной 'графини': 'Пугачевский бунт' мой, которому я так желчно пенял на нерадивость в продажах, вдруг переменил повадку и стал приносить мне оброку еще больше, даже, чем 'Пиковая Дама' и 'Бахчисарайский фонтан' вместе взятые! Да, такое тоже случается, на то и анекдот. И он меня порадовал, почаще бы так.
      Тут бы мне и затеять роскошную жизнь, но - нет! Нет, и еще раз нет! Жалование мое пятитысячное - на шесть лет вперед обречено погашать тридцатитысячную 'императорскую' беспроцентную ссуду, стало быть, здесь роскошь подождет. Зато сама ссуда, вкупе с предыдущею сорокатысячною, и остальные заимствования ждать неизвестности в сроках погашения не хотят и не будут! Старайся, брат Пушкин, издавай чужое, пиши свое - знай, не ленись, в струну постромки натягивай! И к картам обращайся пореже, пусть, себе, другие понтируют, хоть на туза, хоть на тройку с семеркою!
       Увы мне. В ответ на увещевания разума, повеления логики - у игрока вспыхивает надежда! Ну, а вдруг! Однажды улыбнется мне фортуна, обнимет меня крепко - и я в один присест отобью все мои проигрыши за все мои прошлые годы!.. Надежда на чудо - это ведь самая настоящая жажда, и мало чем неутолимая! Разум одно диктует, но отсутствие житейского здравомыслия перечит ему, и преуспешно! Еще с лицейских времен укоряли мои наставники, пеняли мне, что я, будучи неглуп, и находясь в полном разуме, не усерден в логике и математике. Увы, удрученно признаю, но теперь уж поздно исправлять лицейские отметки. А жажда отыграться во что бы то ни стало - она всегда рядом! Всем своим опытом заядлого игрока понимаю, что надежды на слепую удачу слишком мало, чтобы на нее всерьез рассчитывать, но сердце... но червячок азарта, который однажды в нем поселился... Что может сравниться с его живучестью, с его настойчивостью и прожорливостью?.. Разве что потребности семейные. Разве что словесность, главное призвание мое. Слава ему!
       Но и призвание - оно, иной раз, не уступает азарту жестоким коварством своим!
      Я слишком рано понял, в чем оно заключается - пиитическое мое предназначение. Арифметику, например, я только зубрил, а не учил, причем, с пятого на десятое, абы как, лишь бы мне Карцов не пенял за неуспехи. Зато стихи, словесность, отечественную, французскую, а позднее и английскую, - и вновь, и уже окончательно русскую - полюбил всем сердцем! Под чутким руководством Николая Федоровича Кошанского, а, зачастую, вопреки его же косности дремучей - но учился всею душой, всем сердцем! Однако же, таланту, для успешности пиитической, мало одного лишь биения сердечного: усердие надобно! Изо дня в день, из года в год! И уж в этом, в усердии, когда словесность направила в мою сторону свой окончательный выбор - не было мне отныне удержу! Не было удержу тогда, нет его и сейчас: продолжаю учиться и совершенствоваться, в гордой надежде стать первым учеником Аполлона среди всех сущих в русской словесности!
       А вот здесь оно и притаилось, преужасное коварство, на прихотливый вкус - горькое и сладостное одновременно! Сладость его я ощущаю через свой стремительный и вольный полет над скудостью бытия, и взлет сей так высок, что выше он облаков, выше гор, и все дальше, под самые звезды меня увлекает! Горечь же в том, что эту радость, эту безбрежную высоту и вольность достигнутого, мне просто не с кем разделить!
      Похвалы и восхваления - перечету им нет! Ругани и колючек тоже хватает, на сотню-другу. терновых венцов? - запросто! Но, чтобы истинного понимания тому, что создано поэтом... К примеру, стихи о любви. Сколько их мною написано!.. Я неоднократно пытался пересчитать, да все сбивался, едва ли на полпути! А, может, и раньше, нежели на полпути - с арифметикой у меня по-прежнему туговато!.. Множество стихов о любви... к разным девам, барышням, дамам, замужним и незамужним! Я и сам не раз упрекал себя в чрезмерной любвеобильности: вот, только-только удалось унять раны в кровоточащей душе, нанесенные неразделенной любовью, как уже новая влюбленность в нетерпении копытцем бьет, в наспех исцеленное сердце будущими рожками целится!..
       Где правда чувств, где кривда в них?! Всюду в любви я искренен перед самим собою, нигде не лгал! Отсюда и стихи. Но я уже упоминал о парадоксе любовной лирики: лучше всего она пишется на холодную голову! Любишь - люби! Нырнул - вынырни! Как только взялся за перо, чтобы чувство свое излить на бумагу - долой страсти, волнения и прочие терзания, пусть все они за дверью пока постоят! Склонился над столом, или катаешься по постели, с пером наперевес - теперь только и думай о том, чтобы здесь - слог из строки не вылез, здесь - рифму поправить, а здесь - чтобы замысел между строк в канаву не утек!..
       Но и в поэзии, точно так же, как и в жизни среди людей, царят жесткие законы: уже созданные стихотворения, при всех мыслимых и немыслимых стараниях поэта, в один стройный ряд никак не составить - одни лучше получаются, другие - увы... И главная-то горечь, как раз в этой неоднородности гнездится: люди превозносят до небес и одно, и другое, вышедшее из-под пера твоего, ставят их на пьедестал, в один 'божественный' ряд, но я хорошо понимаю - нет, не равны! Здесь хорошо написано, самому не придраться! А здесь дрянь вышла, не исправить, ибо уже в книгу заползла. Но зато вижу и осознаю сие творческое неравенство - зачастую, только я один. И отсюда получается горестный вывод: если они все, читатели, ценители и критики мои, не видят сего различия в достигнутом уровне, то, соответственно близорукости своей, должной, истинной высоты лучшего из них, также не замечают!
       Полюбил я одну прекрасную деву! Увидел еще девочкой, кивнул при встречах рассеянно, раз и другой, а когда выросла, вошла в невестин возраст - по уши влюбился, жениться на ней возжелал, руку и сердце предлагал! Было ей в ту пору двадцать лет, мне уже слегка за тридцать!
       Получил отпор, причем со всех сторон: и родня стоит против меня единою стеной, и дева наотрез отказала! Она в ту пору была уже фрейлиной императорского двора! Но, ведь, и я - тоже не пьяный мастеровой из подворотни! Отказала, а я смирился.
       Постепенно, пусть и далеко не сразу, сердечная боль притихла, потом вновь взбаламутила неутоленные душу и сердце, потом опять вошла в спокойные берега... Вот тут-то я и подкараулил собственную невозмутимость: вместо любовных страданий, ощутил холодный приступ алмазного вдохновения!
      
      Я вас любил: любовь еще, быть может,
      В душе моей угасла не совсем;
      Но пусть она вас больше не тревожит;
      Я не хочу печалить вас ничем.
      Я вас любил безмолвно, безнадежно,
      То робостью, то ревностью томим;
      Я вас любил так искренно, так нежно,
      Как дай вам Бог любимой быть другим.
      
       Восемь строк, пятистопный ямб, но при тех строках наличествуют как бы недочеты: глагольная рифма, страдательная форма причастия 'томимый', словесная анафора, прозвучавшая трижды - а все равно шедевр! В чем он, кто скажет? Ахи, охи, вздохи, рукоплескания - к чертовой матери! Где именно хорошо?!
       А вот! Написан самый стих - намеренно! - языком почти обыденным, без душераздирающих выкриков: в стихотворении нет ни одного восклицательного знака. Две отдельные фразы - полное стихотворение - собраны в восемь строк, и звучат они так, чтобы каждый из нас был способен вымолвить их на правах обыденной речи, нигде не запинаясь, совершенно свободно. Мужчина обыденными словами говорит женщине о том, что у него на душе, почти исповедуется, но и не ждет от нее ответного слова. Да, он говорит все это как бы мягкою прозою, а не декламирует звонким стихом, но, при этом, рифмы, размер, цезуры - всё на месте, сам Пушкин не придерется. Отвергнутый влюбленный словно бы стоит перед безмолвным портретом - и в негромких словах его нет ни экзальтации, ни упрека, только тихое и полное скрытой нежности прощание: с возлюбленной и с любовью. И так ли важно, когда и кому это поэтическое прощание было посвящено.
       Я видел и очень хорошо понимал, насколько 'высоко' удался мне этот стих, но радость мою слегка отравляла та самая горечь, о которой я упоминал. И горечь не имела никакого отношения к чувству отвергнутой любви: причина отравы сей - как раз в рукоплесканиях, ахах и охах, сопровождающих другое мое стихотворение, написанное в Михайловском за несколько лет до первого, также посвященное любви.
       Оно, как и 'Я вас любил...', не имеет заголовка, поэтому узнается читателем по первой своей строке: 'Я помню чудное мгновенье!..'
      Вот оно целиком:
      
       Я помню чудное мгновенье:
      Передо мной явилась ты,
      Как мимолетное виденье,
      Как гений чистой красоты.
      
      В томленьях грусти безнадежной,
      В тревогах шумной суеты,
      Звучал мне долго голос нежный
      И снились милые черты.
      
      Шли годы. Бурь порыв мятежный
      Рассеял прежние мечты,
      И я забыл твой голос нежный,
      Твои небесные черты.
      
      В глуши, во мраке заточенья
      Тянулись тихо дни мои
      Без божества, без вдохновенья,
      Без слез, без жизни, без любви.
      
      Душе настало пробужденье:
      И вот опять явилась ты,
      Как мимолетное виденье,
      Как гений чистой красоты.
      
      И сердце бьется в упоенье,
      И для него воскресли вновь
      И божество, и вдохновенье,
      И жизнь, и слезы, и любовь.
      
      Оно в два раза длиннее первого, написано моим любимым четырехстопным ямбом, так же перекрестною рифмою, так же с чередованием женской (безударной) строки с мужскою (ударною).
      В коротком, в две строфы, предыдущем стихотворении нет ни единого слова, описывающего внешность любимой женщины, да и не нужны там никакие описания, ибо автор говорит только о самом чувстве: о своей не до конца ушедшей любви. Зато в 'чудном мгновении' я был более щедр: 'голос нежный', 'небесные черты', 'мимолетное виденье', 'гений чистой красоты' ... Но, скажите на милость, чем вышеприведенные описания внешности отличаются от тех, которые каждой женщине всякий раз показывает зеркало?! Любая привлекательная дама, кроме маленьких девочек, вроде моей Машки, и кроме совсем уж древних старушек, очень даже просто запишут все эти восторги на свой счет... Кстати бы сказать, - уже и не уверен насчет исключения из этого Марии Александровны моей: повадилась в последнее время перед зеркалом скакать, в свои, далеко не полные, пять лет, рассуждать с важным видом о самых разных взрослых событиях!.. Впроччем, я отвлекся...
      То есть, все мои восторги влюбленного человека описаны в 'Чудном мгновении' самыми что ни на есть общими словесами, которые все мужчины-повесы привычно исторгают ленивыми голосами, и которые всем женщинам преотлично подходят! Был бы рядом со мною Сверчок лицейский, я бы его встряхнул, не шутя, и вопросил бы гневным, но елейным голоском: подскажи, Александр Сергеевич, что такое 'бурь порыв мятежный'?! Ты мне тут не отхахатывайся, а четко, ясно, словно у классной доски перед Яковом Ивановичем Карцовым в Лицее, ответь: сколько было описано в стихе бурь, и сколько на них пришлось порывов?! Это не придирка, не обучение счету, это мерный аршин твоего поэтического мастерства! Не готов отвечать... Далее пойдем. А ну, попробуй, произнеси вслух для любой своей знакомой, поприветствуй ее, в обществе повстречав: 'и вот опять явилась ты!' Да за такую 'светскость', хоть наедине, хоть при людях, небось и жена, не только любовница, тебя пощечиной пригладит, а то и зонтиком вдоль спины!
      'Я, - говорит, - ее забыл! И голос, и небесные черты'. Отменно! Годы-то шли, не спорю с написанным стихом, но, вероятно, не так уж и много их мимо вас с нею прошелестело, коли 'небесные черты' сохранились в неприкосновенности и сумели всколыхнуть прежнюю любовь. Но ты их все равно забыл, успел забыть! Влюбленный, называется! И еще, напоследок, затрещина:
      
      'В глуши, во мраке заточенья
      Тянулись тихо дни мои
      Без божества, без вдохновенья,
      Без слез, без жизни, без любви.'
      
      Если ты, после этих строк, господин Сверчок, не постыдишься вывести меня и тебя в Тригорское, то, ведь, получится, что, не иначе, как по глупости - пригласил на беспощадные суд и расправу остальному женскому обществу Эдема сего, столь радушно тебя и меня привечавшего все эти годы 'заточенья' ... К счастью, никто из нежных муз моих Тригорских, не принял четыре эти строки на свой счет! И никто из них никогда не узнал про другие, также деревнею навеянные, вовсе не обязательно, что именно Тригорским:
      
      Но ты - губерния Псковская,
      Теплица юных дней моих,
      Что может быть, страна глухая,
      Несносней барышень твоих?
      Меж ими нет - замечу кстати -
      Ни тонкой вежливости знати,
      Ни ветрености милых шлюх.
      Я, уважая русский дух,
      Простил бы им их сплетни, чванство,
      Фамильных шуток остроту,
      Порою зуб нечистоту,
      И непристойность, и жеманство,
      Но как простить им модный бред,
      И неуклюжий этикет?
      
      Очень хорошо написанные строки, но не бывать им в печати! Почему? Чересчур язвительные, или с рифмами непорядок? Нет, рифмами доволен, но - справедливости там нет: добро бы их Варфоломей Боголюбов настрочил, или Фаддей Булгарин... И сжечь их жалко, слова, образы - подлецы как на подбор, но талантливы! Пусть же томятся в бессрочном заточении, в черновиках, авось, я когда-нибудь их помилую.
       Надеюсь, на двух первых примерах, я достаточно изъяснил самому себе разницу между лирическим шедевром-исповедью, и дежурным мадригалом, сочиненным левою рукою за четверть часа... В котором мадригале, кстати говоря, лишь одна только строка принадлежит высокой поэзии! А именно - 'гений чистой красоты', которую я, ничтоже сумняшеся, одолжил у Василия Андреевича Жуковского, драгоценного моего учителя в поэзии:
      
      Ах! не с нами обитает
      Гений чистой красоты;
      Лишь порой он навещает
      Нас с небесной высоты...
      
       Само стихотворение решительно беспомощное, Кюхле нашему под стать, но образ превосходен!
      
      
      А 'Чудное мгновение' до того понравилось нашей публике, что даже романс из него получился! Если я правильно помню, композиторы Титов и Алябьев его на музыку положили, и даже еще кто-то. Но кто именно из художников музыкальных лучше справился - не берусь судить, сам не знаю, находясь в некоторой растерянности, поскольку стихом я по-прежнему не шибко доволен. Алябьевский 'Соловей', положенный на одну стихотворную строфу Дельвига - совсем другое дело, его-то я с удовольствием слушаю: главное, что текст в нем короток, а музыка - прелесть, и ее в романсе вдоволь.
       Близкие друзья меня, в минуты застольной откровенности, также и о любви не стеснялись спрашивать, словно бы о музыке речь: какая из любовей, мною пережитых, для меня самая важная, самая заветная? Первая, небось?
       Нет. Моя первая лицейская любовь, назовем ее, из соображений скромности, инициалами К.Б., на несколько лет старше меня, и мне, юнцу безусому, через стену из ее взрослых поклонников попросту было не пробиться. Да, любил, да, переживал... И до сих пор память о ней живет... но в прохладном сердце... В жизни моей бывали и пожарче любови... и не один раз!
       А ныне, это я и приятелям своим искренне говорю, и на исповеди готов повторить: жена! Вот моя главная любовь, отныне и навеки! Да еще и четверо детишек, в алмазный довесок к брильянту моему: Машка, Сашка, Гришка и Наташка! И, разумеется, женка моя. Наташа, Наталья Николаевна! Кто мне может быть дороже этих пятерых! Так я отвечаю всем желающим слушать, а сам - нет-нет - и вспомню что-либо стороннее заветное, испытанное ранее!..
       Однажды, дело было в Одессе, я пробежал пять верст по самой жаре с непокрытою головою, будучи весь в бешенстве от приступа ревности. Пена с губ так и летела клочьями в пыль! Так, по крайней мере, меня уверяет мой младший братец: дескать, я ему рассказал сей случай, а он записал для памяти. Да, что-то такое-подобное и я припоминаю: картуз мой ветром сшибло, а я мчусь, в приступе ревности, рычу на людей и небо, плююсь по сторонам, стенаю, вперемешку с площадной бранью, весь из себя злой, как солдат под шпицрутенами, и куда-то бегом спешу, скорее всего, на квартиру, чтобы от несносной жары укрыться. Но разрази меня гром, если я твердо вспомню, кто в тот день вызвал приступ моей ревнивой ярости? Одна из трех, это совершенно точно, но кто из них?
      K.S.? Или A.R.? Но, скорее всего, E.V.! Или... все-таки... K.S.? Не помню, хоть убей. Знаю лишь, что все три поводы к ревности давали.
       Да, мое 'волокитское' прошлое нередко и теперь напоминает о себе! Бывает, что и поныне на очередную красавицу с жадностью взгляну, но чаще - незаслуженно! - получаю упреки ревности от моей милой и нежной половинки. Я Наталью свою ревную - она меня! Мы с нею взаимные ревнивцы. И ревность ее бывает далеко не столь проста, как у невинной барышни на выданье! Однова, не так давно, подслушал - через первые и вторые руки - очередную сплетенку про себя. Есть у меня знакомая, фрейлина двора, воистину светская львица! Блистательная, умная, замужняя! Хладная!.. При том, не всегда и не ко всем неприступная: сказывают, во встречной сплетне, что Николай Киселев, добрый мой приятель, успеха у нее добился. Но сие не важно: поскольку она в меня вовсе не влюблена, равно как и я в нее. При этом, горячо дружим и с удовольствием обмениваемся на визитах словами острыми да мыслями умными. Про нас с нею пустили лживую сплетню, с тем расчетом, разумеется, чтобы она и до ушей моей женки дошла.
       Когда мы жили в Царском селе, Александра Осиповна частенько к нам захаживала. Я еще в кровати валяюсь, а в дверь уже тук-тук! Здрассти, бонжур!
       Женка моя тоже дома, где-то внизу, на первом этаже, и я даже не сомневаюсь, что она вполуха, но к нашей беседе прислушивается... Так, на всякий осторожный случай... Но не препятствует визитам: дамы встретятся, обменяются кивками да улыбками, Александра обязательно позволение на визит ко мне испросит, Наталья всегда его даст...
      Заходит госпожа фрейлина, располагается, а на мою небрежность в одежде ни малейшего внимания, как это и положено в большом свете. Если у меня есть что-то готовое из сочиненного - читаю вслух, а она замечания отпускает.
       Гостья мне замечание, а я тут же ответ: благодарность либо возражение. Примерно поровну получалось. На мою манеру декламировать стихи она чаще всего фыркала: дескать, из рук вон плохо читаю! А я и не спорю - я ведь поэт, не актер-декламатор, чай! Были бы слова и строки хороши - вот что мне главное. Но я в те поры больше на сказки налегал, и сказками слушатели мои оставались почти всегда предовольны - сказки-то проще на уши понимать. А из стихов Александра изволила похвалить 'Подъезжая под Ижоры'.
      Стих так себе, средней руки, я его наскоро сотворил, да так никогда толком и не поправил, просто руки не дошли. Но почему они собеседнице моей понравились - я очень даже знаю. В некоторых строках она себя узнала:
      
      'Легкий стан, движений стройность,
      Осторожный разговор,
      Эту скромную спокойность,
      Хитрый смех и хитрый взор.'
      
      Вдобавок, так уж сложилось, что это четверостишие - лучшее во всем стихотворении, да и в самом деле портрет с нее списан. Хитра и очень осторожна во всех высказываниях, кроме словесности.
       Хорей я не люблю, тем более, четырехстопный, очень уж он мне плясовую напоминает. И наша госпожа Россет, кстати говоря, никаким боком не будучи литературным критиком - просто на слух! - верно почуяла 'веселость' размера!
      - С чего бы, спрашиваю, 'Ижоры' эти вас веселят? Что в них такого прельстительного, кроме вас?
      - Да так, - отвечает - ежели их вслух декламировать, они как будто подбоченились, словно плясать собрались. Почему бы вам строку не исправить и положить туда 'словно подбоченясь'?
      Я обещал ей задуматься над этим, но попросту соврал: если я во все хореи начну 'словно подбоченясь' вставлять, тем более, в четырехстопные да трехстопные, то и для других слов и стихов места не останется, да и эти сломаю размером чуждым.
      - А вот еще вопрос: Александр Сергеевич, ты случайно не ведаешь, чем это господин Полевой не угодил государю, что так наотмашь прихлопнул его 'Московский телеграф'?
      - Под столом у царя не сидел, но, похоже, ответ знаю. Мой крестник по некоторым эпиграммам, господин Уваров, который, как известно возглавляет наше народное просвещение, посчитал журнал проводником революции, всегда разрушающей цивилизованное общество. А поелику господин Полевой Николай Алексеевич не любит Россию, то и журналу конец!
       Обычные наши с госпожой Россет беседы, она их ценит, и я тоже.
      Так вот, Наталья моя, во всех этих случаях, очень хорошо осанку держит: никаких скандалов, даже близко к этому, и мне, и собеседницам моим, не закатывает, да только, ясное дело, ревнует меня. Пусть и не ко всем подряд ревнует, но сие очевидно любому. Нет, конечно же, приступы ревности женки не к шуточным словам 'и влюблюсь до ноября', а горечь ее направлена совсем к другому обстоятельству.
      Александра, которая Смирнова-Россет, волнение жены моей заметила и однажды ей вполголоса, тет-а-тет: зря ты, дескать, ревнуешь. Мне что Пушкин, что Плетнев - все едино! Я даже на Василия Андреевича Жуковского смотрю без жара и страсти! У меня иной предмет в сердце поселен. Причина моего внимания в том, что с твоим мужем очень познавательно общаться, он очень умен и талантлив.
      А Наталья в ответ возражает, с глубочайшим таким вздохом, но спокойно: я тебе верю, и ему здесь всецело доверяю, но мне обидно, что у вас с ним веселые крики да шутки, часами напролет, а со мною он зевает!
      Вот оно что!
       Наталья Николаевна моя тоже, ведь, далеко не глупа, подметила сию разницу в отношениях совершенно правильно. Да, вот, только я свои зевания, вздохи и завывания, звучащие под бочком у моей прекрасной женки, не променяю на обольстительные комплименты десяти тысяч красавиц, равных Александре Осиповне или даже превосходящих ее! Она моя жена! И мать моих детей! Что может быть для меня главнее и дороже?!
       А самые разговоры да фривольности!.. Ну, если она проследит как следует, с кем я способен подобные беседы заводить - сердце лопнет, ко всем ревновать!
      Намедни с овощной торговкой препираться затеял, а потом комплиментами ее утешил, и еще ей на прилавок лишний пятак набросил, за яблочко моченое, когда-то наливное! И даже с самим царем один на один беседы веду... Государь в разговорах проявляет недюжинное внимание ко мне, а также и некоторую деликатность, но - никогда не замедлит указать на дистанцию между нами, если, вдруг, ему кажется, что я готов ее нарушить: и словами, и жестами мигом окоротит! - за ним не застоится!
      - Ай да царь, ай да царь,
      Православный государь!
       Александра Осиповна всегда меру знает в гостевании: собирается уходить, а я все время в памяти держу, что женка там, внизу... своими делами занята, но и внимания моего мужнина ожидает!
      - Постойте, говорю, красавица ненаглядная, Александра свет Осиповна!
       Она тотчас же, мне вослед, перескакивает на Вы!
      - Слушаю вас, Александр Сергеевич!
      - Вы знатная дама при дворе, ах, почти принцесса! Так не возьмете ли меня с Натальей к себе на придворные дроги, прокатиться под полуденным солнышком по Царскому селу?
      - Да буду просто счастлива!
      - Тогда соблаговолите спуститься вниз, в порядок себя привести, носик попудрить, bourdalou и все такое, и если женушка моя не будет против, то так и сделаем. Вы с нею словом перемолвитесь - а двумя и не успеете! - как уж я одет буду и к вам стремглав спущусь! Вприпрыжку! Вы рядом сидеть будете, а я впереди, на перекладине, почти за кучера, только к вам обеим лицом, а не... гм...!
      - Ох-х, когда же вы повзрослеете, Александр Сергеевич!
       Мне самому весело пускаться в такие путешествия, но и женка моя сразу предовольною становится - и соседством, и придворным 'экипажем', и что муж теперь у нее на глазах ...
       Стремглав не стремглав, но - пока я оденусь, пока Наталья детишек перецелует и нянькам строгие наказы раздаст... Рано или поздно - поехали!
      - Что, душа моя? Что ты мне рукав теребишь?
      - Александр! Только, чур, сей раз, на этой прогулке, ты не будешь кучеру зубы заговаривать: нам с Александрой Осиповной очень уж скучно выслушивать все ваши сермяжные народности, про лошадей, да про кузню.
      - А про овес и цены к нему - разрешишь?
      - И этого бы не надобно, а то мы с госпожою фрейлиной словно бы на Сытном рынке очутимся, вот-вот к лаптям прицениваться начнем... И чур, ты феску свою надевать не станешь, народ ею пугать...
       Я кивнул, со всеми упреками легко согласный - солнышко в небе, настроение-то все одно хорошее. Но я и сам вовсе не собирался к лаптям прицениваться, тем более что ни мы втроем, ни кучер - лапти не носим: башмаки, да сапоги, да туфельки. А шпильку моя Наташка подпустила также от хорошего настроения, шутка ее состоит в том, что я редко когда упущу возможность поупражняться в простонародном разговоре, особенно в нынешнем городском, да и деревенским не побрезгую. Раньше я у бабушки Марии Алексеевны знания почерпывал, потом у Родионовны моей, еще у Никитушки... Но Никита ныне все больше у Павлищевых обретается, а бабушка моя и мамушка, Родионовна, увы, обе уже на том свете... И уж если та и другая не в раю, то даже не представляю, для кого он там построен!
       Упражнения в беседах, городских да сельских, мне нужны для моих трудов литературных, поскольку вся основа нашего языка зиждется здесь, в глубинке народной! Там весь корень словотворчества живет, отнюдь не в эпистолярности французской и немецкой! Там и сказки, и былины! Я из мамушкиных побасенок и песенок три изрядные сказки выудил и вырастил, в поэмы развернул! Две сказки уже напечатаны: "О царе Салтане", "О мертвой царевне и семи богатырях", а третья: "О купце Остолопе и работнике его Балде" - хотя и написана: да никак препоны цензурные не пробьет. Там, видите ли, о священнике православном сказано в сатирическом ключе, как будто священники наши не такие люди, как мы с вами.
      Я и дальше надеюсь в народных сказаниях замыслами поживиться! Но, при этом, стараюсь не забывать, как в Бёрдах смуту произвел, своими повадками, якобы 'темными'. Да, стараюсь-то стараюсь, но побольше бы мне в том усердия! Я ведь, и до этого разные обещания давал, неудачно искупавшись в омуте народном. За несколько лет до приключения в Бёрдах, было у меня почти точь-в-точь такое же, гораздо более опасное, а где толк от пережитого? Накопленный мною жизненный опыт довольно плохо мне годится в учители, приходится с грустью сие признать.
       Во время моего второго кавказского похода, вздумалось мне посмотреть поближе местное население. Мы, всем войском и обозом (я в обозе, разумеется!), медленно продвигаемся среди гор, делаем частые остановки - воды набрать, провизии, почиститься, помыться, отдохнуть.
      Впереди осетинский аул. Я слезаю с лошади, и шагаю впереди, поближе к дувалам и местным жителям. Одет, как и положено завзятому поклоннику Байрона: длинный темный плащ, красная феска, та самая, про которую моя женка не преминула вспомнить, в руке преогромный посох. Все вокруг меня боевые офицеры, а среди русских - один я в штатском виде.
      Все деревенские люди любопытны, что у нас, что на Кавказе, потому что новости туда нечасто приходят, потому что у них свежих впечатлений из стороннего мира всегда нехватка. Осетины местные тотчас набежали со всех сторон, окружили нас, в меня пальцами тычут, что-то спрашивают.
      Переводчик объясняет поочередно - им и мне:
      - Что за странный русский?
      - Это важный человек. Большой человек.
      И тут меня пронесло. Гм... Хорошо, хоть, словами и кривлянием, а не в портки... Хотя... как знать, чем оно могло всем обернуться... непонятно, что и лучше было бы...
      - Скажи им...
      Переводчик послушный моей выдумке, громко объясняет, что я шайтан, пойман в горах, вырос среди русских, живет среди них. Осетины слегка оробели, переглядываются... А я пальцы скрючил, ногтями длинными помаваю, рычу, глазами сверкаю, словно бы жертву себе высматриваю! И вдруг - прыг прямо в толпу! Женщины визжат, дети плачут, мужчины разбежались по обочинам, камни подбирать да в нас кидаться!.. Решили изгнать обратно в ад, при помощи побивания камнями! Казаки насилу меня отстояли.
      В том кавказском походе, когда изо дня в день видишь вокруг себя одни и те же лица, невольно происходит сближение с теми или иными попутчиками, товарищами, с кем делишь кров и пищу, усталость и опасности... И откровенность, в том числе и писательская... Ее также становится больше, нежели где-то в литературных салонах, под звуки фортепиано или скрипок. Один из моих товарищей в кавказском путешествии, как-то спросил меня: почему именно Байрон и Шенье, а не Батюшков и не Жуковский, сделались светочами для меня, почему я не под их литературным влиянием делал свои первые шаги на пиитическом поприще?
      Задавать подобные вопросы куда легче, нежели на них искренне и здраво отвечать, но я попытался!
      Во-первых, как я сам считаю, подражание мое Байрону - как бы и не вполне подражание: английская и французская словесность той поры, ее каноны, более отвечали требованиям современности, нежели вирши Сумарокова и Ломоносова, подлинных гениев, но уже уходящего Екатерининского времени! Поэтому я старался... не подражать, но учиться у Байрона, у Шенье того же... Разумеется, и без подражаний на первых порах не обошлось. И это двое также почти наверное подражали кому-то, на первых своих шагах...
      Что же до Батюшкова и Жуковского, то отсутствием подражания моего этим поэтам, весьма мною любимым и уважаемым, я, как ни странно, обязан представителю совсем иного ремесла, военного: знаменитый гусар Денис Давыдов! - вот кто, вослед Байрону и Шенье, показал мне путь к собственному пониманию поэзии! И это 'роковое' знакомство случилось еще в лицейские годы. Данис Давыдов писал гораздо иначе, нежели все его увенчанные лаврами соперники 'во словесности', придерживался других канонов и правил: он их попросту выдумал для себя сам! - и меня самобытность сия восхитила! Я понял, что ежели я хочу и дальше следовать поэтической стезею, то я должен... как бы... торить, протаптывать ее самостоятельно! Тогда и стихи мои будут оригинальными и не станут подражанием ранее открытого.
      Тем не менее, повторюсь, так и не было мне толку от пережитого: история в оренбургских Бёрдах наглядно это показала. Не только словесности - разумом надобно учиться пользоваться, господин Сверчок, чтобы применять его во всю силу, чтобы впрягался он в надежную пару к жизненному опыту! Не о прошлом сожалеть, неповоротливою мудростью своею, а вперед стремиться, пока умен и молод.
      Зрелость и опыт знают подлинную цену слову и поступку. Но уже поздно.
      
      октябрь 36
      
      ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
      
      
      Ревность неустанна и ненасытна, ревность - та еще прорва! Беспочвенная ревность - она, по крайней мере, несет в себе какие-то намеки на разумный смысл, но ревность, обоснованная... гм... уже сложившимися обстоятельствами... В ней больше нет никакого проку, она всего лишь повод назначить дуэль, способную 'омыть запятнанную честь кровью противника!'. Омыть, или отмыть - невелика разница, когда уже все произошло.
      Мы, лицейские, все до единого, еще с 'царскосельских' времен, только и грезили об том, как бы швырнуть скомканную перчатку в лицо подлому обидчику (негодяю, затаившему самые грязные намерения, но еще не успевшему свершить свое подлое дело! И чтобы вспыхнувшая, подобно взрыву пороха, ревность была бы порождена... такою... все еще беспочвенною клеветою...), гордо встать к барьеру и метким выстрелом низвергнуть противника в бездонные адские глубины!
      Но еще лучше - самому пасть в поединке, отвечая ЕЁ прощальным слезам и мольбам горькою улыбкой на окровавленном челе... На красиво окровавленном челе, так будет точнее.
      - Погоди, братец Жанно! Сам же говоришь, что пуля поразила грудь! - Так откуда же окровавленное чело?
      - Да, все очень даже просто: павший возлюбленный, в свои последние мгновения, рукою схватился за сердце, ан рука уже вся в крови. А потом, почти без сознания, провел ею по лицу.
      - Вот как? Тогда откуда же тебе знать, что вышло красиво?! Зеркала-то нет под рукою?
      - Отстань, чертов Француз!.. Стремянку, вон, лучше держи!..
      - Держу, держу. И еще, господин Пущин... Кому-кому, а уж тебе я не посоветую на дуэли выходить.
      - Отчего это?
      - Размерами выдался крупноват. В большую-то мишень куда как проще попадать. Очень даже легко на дуэли тебе в пузо целиться. Большой Жанно - ты и есть Большой! Жанно!.. По-нашему - ты Иванушка! И лицо вряд ли красиво измажешь - ишь, ручища-то какая здоровенная, прямо окорок!
      - Ну, всё, Обезьяна! Чтобы я еще хоть раз с тобою вызвался свечи в зале гасить! Да я лучше с Вилей Кюхлей в пару встану! Или с Тошкой Дельвигом: он, хотя бы, молчать способен!
       Кюхля, Жанно... Как вы там сейчас, мои дорогие 'сибиряки'?! Эх!.. Хоть бы кто весточку от вас прислал!.. Бог даст - свидимся когда-нибудь, еще на этом свете, обнимемся!.. А с Тосей Дельвигом уже и не приведется...
       Взрослая жизнь у нас у всех оказалась совсем иною, чем мы представляли себе в те лицейские годы. А для кого-то из нас и - увы! - гораздо короче обычного века, простому человеку отмеренного... хотя бы и Дельвига вспомнить - он даже до 'возраста Христа' не дотянул... И дуэли, те самые, о которых мы в отрочестве грезили - совсем-совсем иначе смотрятся в действительности, нежели в мечтаниях...
       Граф Владимир Соллогуб, как мне нарочно подчеркивали секунданты, юноша из очень хорошей семьи, по рассказам - учился в Дерпте на философском факультете.
      Потом, разумеется, его притянуло в Петербург, он стал завсегдатаем светских салонов, волокитою, а по совместительству музыкантом, сочинителем и бретером, сиречь задирою. Будучи восемнадцати лет от роду, он многое успел свершить на сем увлекательном поприще, и даже вздумал влюбиться в замужнюю даму из высшего света. В нее - без взаимности, хотя и ничуть не унывая, потому что не забывал усердно волочиться за более доступными красавицами.
       При всём том, о безответной любви к божественной N не слышали от него только ленивые и от рождения глухие. Однажды, на светском балу, Соллогуб оказывается поблизости от моей жены, и они завязывают обыкновенную светскую беседу. Наталья моя подтрунивает над жаждой влюбленного юноши, который во что бы то ни стало пытается все разговоры переводить на предмет своей страсти, и тот начинает на помаленечку сердиться на свою собеседницу, поскольку шутки эти задевают его за живое. Он сетует, что, де мол, ей-то хорошо над чувствами шутить, поскольку она замужем, и ей не о чем долее волноваться... Потом разговор переходит на театр, и они обсуждают одного своего общего знакомого, господина Ленского. Но не моего литературного 'воспитанника' - не персонажа 'Евгения Онегина', а Дмитрия Тимофеевича Воробьева, московского драматического актера императорской труппы с театральным псевдонимом Ленский (не в мою ли честь выбор?).
       Соллогуб, на правах завсегдатая кулис, рассказал ей историю успеха господина Ленского, Наталья моя сообщила в ответ, что его игра ей кажется талантливой, и она с удовольствием ходит на музыкальные спектакли, в основном, французские водевили, с участием господина Ленского. Она его впервые увидала и оценила еще тому лет пять, в спектакле по 'Горю от ума', в роли Молчалина, где Ленский, тогда еще совсем молодой юноша, снискал свой первый заслуженный успех.
       А Соллогуб, подтвердив его успешное реноме в театральной среде, еще расхвалил его как талантливого драматурга и переводчика
       Наталья моя и сей юный театрал, граф Соллогуб, еще поболтали немного, о том, о сем, да и разошлись, каждый по своим делам и заботам. Казалось бы, вот и конец этой истории, пустой и мимолетной...
       Но как рождаются в свете слухи и сплетни?! Кто-то что-то услышал, что-то не так понял, да и передал дальше понятое как сумел, также с утрусками услышанного смысла. Из уст в уши, из уха на язык, с того языка на другой язык... всё в мире сплетен скоро движется, словно бы летает, особенно, когда утонченные светские дамы, засучив рукава и закусив удила, берутся за нелегкое дело пересудов!
      По ним вышло так: Наталье Николаевне Гончаровой-Пушкиной вскружил голову модный водевильный актер Дмитрий Ленский, и она, воспользовавшись знакомством Ленского с Соллогубом, жадно выспрашивает его о подробностях жизни и актерства! Граф Соллогуб уступает ее любопытству, но при этом весело упрекает за неприличное для замужней женщины увлечение. Однако же, он, Соллогуб, мало того, что шутливо пеняет ей, так еще и дальше пересказывает, желающим слушать, новость об ее интересе к господину Ленскому. Таким образом, граф Соллогуб вдруг получился главным источником и распространителем слухов, порочащих поэта Пушкина и его красавицу жену! Сплетня сия, разумеется, доходит и до меня, тем паче, что ее несут ко мне с разных сторон, как пчелы в улей, прямо-таки наперегонки!
      Добро бы, один кто мне сообщил - так, ведь, нет орды целые: и скопом, и в очередь становятся! От доверительных намеков отбою нет! Я не глупец, я понимаю, что вранья - в сплетне этой - плещется под самую крышечку, потому что, незадолго до этого, Наталья мне уже все рассказала в подробностях, как и о чем шла та беседа с Соллогубом. Но сплетня, а равно и клевета, однажды разбежавшись по всему свету, становится для общества точно такою же истиной, как и смена дня и ночи в сутках! И если слухи эти не раздавить немедля, тем или иным решительным способом - они так и затвердеют навеки в незыблемую правду!
      Но как с ними расправиться, с клеветами несносными? Мне - что, теперь, бегать по гостиным и опровергать слухи правильным и громогласным пересказом беседы? Итог выскочит ровно противоположным, а насмешкам в мою сторону конца и краю не будет! Нет, выход, конечно же, есть... Однако, и он послужит непременною забавою жадной до слухов и зрелищ толпе. Выход глуп, да выбор невелик.
      Постылое проклятье светской жизни! Деваться мне отныне, после этой дурацкой истории, попросту некуда: сажусь к столу и в тысячный раз, наверное, сочиняю куда-то, по очередному адресу, всеми ожидаемое письмо с очередным вызовом на дуэль!
      Почта все не доходит до своего адресата: господина Соллогуба нет уже в Петербурге. Он хоть и граф, но, при том, исполнительный чиновник по министерству внутренних дел: получил от своего начальства очередное предписание - отбыл в город Тверь, на долгое проживание.
      Вот тут-то я и припряг Семена Семеновича Хлюстина, с которым мы сообща - вот, только что! - от другой намеченной дуэли избавились, причем, как раз за сутки до того, когда мы, уже с князем Репниным-Волконским, еще одну, уже третью 'дуэльную' досаду с плеч сбросили! Что за чертова чушь!
      И всё это февраль тридцать шестого года, куда там Кишиневу с Одессою! Три дуэли в один ряд - как романтично я живу, не правда ли?! А ведь я уже далеко не мальчик! А у меня матушка тяжело захворала!
      Из доверительной корреспонденции узнаю: о вызове на дуэль Соллогуб узнал, находясь во Ржеве. Светская молва по-прежнему не умолкает, вот ее новое изобретение: господин Пушкин шлет обидчику вызов за вызовом, а граф Соллогуб скачет, как заяц, по городам и весям, лишь бы только вызов тот на руки не получить! Позор!
      Слухи, а также и письма доходят, наконец, до Соллогуба - и тот, разумеется, в ужасе! Но не потому, что вызов получил, он к этому привычен не многим менее моего, хотя и очень молод, а от бурного потока хлынувших на него сплетен, слухов, насмешек, обвинений! Его, дворянина, кто-то и за что-то обвинил в бесчестии, а он ни сном, ни духом! И еще письмо от самого Пушкина с вызовом! Как все это понимать, у кого бы спросить???
       Соллогуб, наконец, снова в Твери, но вместо того, чтобы исполнять свои прямые обязанности по службе, он вынужден срочным образом прояснять обстоятельства скандала, в который он, сам того не ведая, оказался по маковку вовлечен! Он вступает в подробную переписку со своими корреспондентами, и постепенно дело начинает для него проясняться! Но понятнее оно так ему и не становится! - Это он мне сам позднее рассказывал, с горьким смехом, как бы вновь и вновь переживая в памяти несообразия тех ужасных дней.
      Получив те или иные разъяснения от посторонних лиц, Соллогуб пишет, наконец, письмо господину Пушкину. Я его получаю и читаю. Соллогуб мой вызов принимает, но виновным себя не считает! Потому что все дело обстояло так... Далее граф предоставляет мне подробные разъяснения тому, как все происходило на том балу в действительности.
       Вот, ведь, подлость нашего светского бытия! Наталья моя то же самое рассказывала мне! И в письме, почти слово в слово, Соллогуб за нею повторил! Очевидно, что вся причина скандала - препустой пшик на ровном месте! А я - все одно объяснений не принимаю! И не потому, что не верю, или не хочу верить, а потому что попросту не могу! Хомут неписаных светских законов и правил уже прочно сидит на шее моей: пааш-шел, милай!
      Некий поэт написал однажды: 'обычай деспот меж людей'. Ах, это я и написал?! Ну, тогда тем более, что толку далее бесперечь молоть языком! Пишу ответ Соллогубу: '...вы позволили себе невежливость относительно жены моей. Имя, вами носимое, и общество, вами посещаемое, вынуждают меня требовать от вас сатисфакции за непристойность вашего поведения. Извините меня, если я не мог приехать в Тверь прежде конца настоящего месяца'.
       Но, рано или поздно, я в Тверь приеду, коль скоро чиновник Соллогуб не вправе отлучаться от места службы для улаживания дел, которые, к тому же, властью категорически не одобряются!.. И вот он - очередной парадокс нашего лицемерного гражданского общества: дуэль, быть может, ему и простят, а дисциплинарные нарушения по службе - нет!
       Позднее, когда все уже утряслось, Соллогуб, возымев настоятельную потребность вволю выговориться, что вполне извинительно и понятно для столь молодого человека, рассказывал мне, чуть ли не со слезами на глазах, как он пистолеты в лавке покупал, как бумаги в порядок приводил: днем, на службе, деловые, а ночами - личные, для семьи.
       Ждет, пождет меня в Твери. Уж февраль прошел, март прошел, распутица на дорогах прошла - Пушкин все не едет!.. Ну, у меня тоже были на задержку весомые причины... самые что ни на есть горестные, я о них упоминал.
       Проводил я Надежду Осиповну, родительницу мою дорогую, разделался с самыми неотложными делами да бумагами, приезжаю, наконец, в Тверь. А Соллогуб - словно меня в том подстерегал: на два дня по службе в Москву умчался!
       Я, остановившись у 'Гальяни', день прождал, для приличия, другой, все честь честью - и в Москву уехал. Соллогуб, тем временем, возвращается в Тверь, об этом узнает - и опять весь в ужасе! Получается, что - да, уклоняется от дуэли! Еще чуток - и он останется для всего общества - решительно в бесчестии, навеки!.. Соллогуб стремглав мчится в Москву, мне вослед.
       И вот, представим себе картину, без малого, копию тех, которые господин Ленский представляет на московской сцене водевильной: где, где, где именно господин Пушкин остановился, будучи в Москве?! Ах, у Нащокина?! Воротниковский переулок? Немедленно к нему!
       Ночь, не ночь, все разбужены восклицаниями почти обезумевшего гостя!
       Выхожу в халате, заспанный...
      - Отменно, вызов мой вами принят, вижу. Хоть сейчас. Кто ваш секундант?
      - Э-э... Мой секундант ныне в Твери остался. А в Москве будет... скорее всего... князь Гагарин.
      - Ну, а мой - вот, господин Нащокин.
       Всё, дело слажено, осталось только назначить день и час, выйти к барьеру. Но друг мой, Павел Войнович, хоть и тоже весь из себя заспан, однако же, на разум попроворнее меня и Соллогуба в ту ночь оказался, не отпустил нас от себя! Мигнул тотчас Вере, молоденькой жене своей, а у той сна уже ни в одном глазу: все сразу поняла, ринулась в поварню!
      - Господа, господа! Уж коли мы здесь так внезапно и мило встретились, все вместе, прошу пройти в комнаты, почаевничаем и обсудим всякие-разные оставшиеся мелочи. Что толку на потом откладывать? Никто не против? По ночному времени - всюду не прибрано -приглашаю всех лучше на кухню, попросту, по-московски, без чинов...
       Никто не против, вошли, куда сказано, расселись, чаю ждем.
      - Гм... Господа, пока мы тут в ожидании... Позвольте задать один маленький вопрос?.. Вам обоим? Благодарю, Александр Сергеевич... Благодарю, Владимир Александрович... Вопрос таков: вы оба, хотя бы понимаете мелочность причины, побуждающей вас к смертельному поединку?..
       Тут плотину прорвало: поднялся гвалт на всю поварню, даром, что главных участников оного все лишь двое: Соллогуб и я. Мне извиняться не в чем совершенно, а Соллогуб извиняться наотрез отказывается, ибо виновным себя не считает!.. Но пистолетов рядом нет, а до кулачной схватки дело почему-то не доходит.
       Мы втроем выдули два самовара чаю, с московскими же пряниками, любимым чайным лакомством семьи Нащокиных.
      Так что мы их, пряники те, все до единого подобрали в ту ночь, под жаркую беседу! Постепенно охрипли, и к утру основательно притомились... Потому что все всё понимают, но главный вопрос по-прежнему еще не решен: как бы так вывернуться из обстоятельств, превратившихся в капкан, чтобы не случилось ущерба чести для каждого их нас?!
       И вдруг хитроумный Нащокин предлагает презабавный выход из сего тупика, военную операцию под названием 'клин клином'!
      - Сделаем так: граф Соллогуб напишет Наталье Николаевне, с позволения мужа, разумеется, 'этакое прекудрявое французское письмо', где все разъясняется наилучшим образом для обеих сторон! Ну а мы, подобно охотникам в засаде, распределяемся по номерам: я, с одной стороны...
       Пусть не сразу, но мы с Соллогубом вникли во всю предложенную хитрость, далее развернутую в подробностях! Граф тотчас письмо сие пишет, я его читаю - ни единого замечания сделать не пришлось, ибо граф умен, да и по-французски изъясняется преотлично! Прочитав, беру письмо с собою. Все мы в улыбках, дуэль отменяется.
       В чем же заключалась прехитрая выдумка Нащокина? Он среди нас первым сообразил, что против повадок светского общества, можно выпустить 'на поединок' точно такую же светскую повадку, именуемую страстью к сплетням, слухам и клеветам!
       В московском обществе сам Павел Войнович впряжется коренником: рассказывать анекдот о происшествии, случившемся посреди ночи у него дома: о том, как два пылких и благородных дворянина, в 'дуэльной', просто сумасшедшей неразберихе, в погоне друг за другом, столкнулись лично у него в доме, и, все же, сумели разобраться в постигшем их недоразумении: обменялись примирительным рукопожатием!
       В петербургском же обществе за дело возьмутся втроем: Соллогуб и я, как рассказчики одного и того же (и чтобы без разночтений, по твердому уговору!), и моя Наталья, которая 'под величайшим секретом' покажет некоторым из подруг, из тех, кто поумнее, извинительное письмо Соллогуба!
       Понятное дело, что и наши выстроенные засады и бастионы противу сплетен - вовсе даже не гарантия того, что слухи с клеветами сами собою угаснут... Но: слухи против слухов - каким из них верить? Одно дело, когда все сплетники до единого, построились в каре и прут на тебя стеною, а другое дело, когда сплетники разбиваются на партии и начинают спорить друг с другом! Тут недолго и самим вляпаться в большие неприятности: либо одна сторона переданной сплетни к барьеру позовет, почувствовав себя оболганною, либо другая, а то и спорщик вызов пришлет - либо самому виновнику сплетни, либо супругу сплетницы той, которая вышла виноватою.
       Все мы, в большом свете обитающие, очень жаркие поборники дворянской чести, но подставлять свой лоб под пулю, ради только достоверности чужой клеветы - поспешит далеко не каждый.
       Уже чуть позже, когда все волны от тех событий более или менее улеглись, я спросил у Нащокина - как он так ловко придумал? Может, он тоже книжки тайком пишет, к примеру: о коварных дворцовых либо иезуитских интригах?..
       Павел Войнович рассмеялся и охотно мне все объяснил. Он давно обратил внимание, что все дуэльные события не происходят без деятельного вмешательства посредников. Ремесло посредников - важнейшая часть всех переговоров для враждующих или противостоящих сторон, идет ли речь о дуэлях, сватовстве, кавказской политике, европейской политике... И однажды, наш Нащокин задумался: а почему бы все вопросы не напрямую решать? И быстрее должно бы получиться, и без вольного или невольного вранья при передаче посланий в любую сторону... И так, и этак мыслями кроил... Нет, без посредников толку гораздо меньше будет! Во-первых, когда одна сторона доводит свои резоны - условия, или просьбы, или требования, все едино - другая сторона получает какое-то дополнительное, противу прямых переговоров, время, возможность переварить полученные сведения, обдумать их, дабы ответить наиболее выгодным для себя образом.
      Далеко не всегда хорошо обдуманное обстоятельство разрешается успешно, но, все же, гораздо чаще, чем когда услышанное застает врасплох и требует немедленного ответа. Пусть не всегда, но - чаще, увереннее! А кроме того, посредники почти всегда - распространители более достоверных слухов и сведений, нежели, когда их сеют и жнут так называемые 'третьи лица'. Или, если обозначать 'третьи лица' напрямую, в наших 'светских' условиях, то это равнодушная к бедам чужим, досужая толпа! Толпа, которой в великую радость обсуждать очередной - чужой! - конфуз либо скандал. Если же речь идет о политических посредниках, то они, тем или иным способом, но почти непременно, вовлекают в происходящее граничащих с ними соседей, что также, как это ни странно, придает устойчивость сложившимся ранее отношениям. Переводя с дипломатического языка на обыкновенный - войны случаются тем реже, чем больше соседей-свидетелей на зачинщика с пристрастием наблюдают, держа оружием наготове.
      - Брат Нащокин! Излагаешь ты свои мысли обстоятельно и кудряво, не хуже, чем Соллогуб в том своем письме к Наташке моей, но объясни мне: ежели, вдруг, соседи не сумеют охладить враждующие стороны, а напротив, сами вовлекутся, тогда что?
      - Стенка на стенку тогда получается. А там уж кто кого! Сначала Наполеон форсирует реку Неман, а потом реку Березину.
       Ох, я хохотал над этими нащокинскими сравнениями, так уж они мне по нраву пришлись! Но, по правде сказать, в случае с войной Двенадцатого года, не шибко много соседей на нашу сторону прибежали, по крайней мере сначала... Все больше на сворах у Наполеона усердно горячились, и тогда же Барклаю с Кутузовым их всех без пощады остужать-осаживать пришлось.
       Мне бы вспомнить совсем иные случаи, также весьма частые, когда посредники не помогали, а, разве что, напротив, препятствовали разумному исходу, но - не догадался в тот час, очень уж меня нащокинское остроумие восхитило.
      Однако, сам тот случай, который получился бы в противовес нащокинскому наблюдению о посредниках, он как раз со мною и случился, просто я о нем забыл, а позже и не с руки было вспоминать. В роли такого посредника там выступил секундант Шереметев, покуда его в разум не вернули.
       В Москве я не только у Нащокина любил гостить, семья князя Александра Михайловича и княгини Екатерины Павловны Урусовых была мне также весьма по сердцу. В двадцать седьмом году, будучи в Москве, я к ним заезжал непременно, едва ли не каждый день. У князя три дочери, все три красавицы, просто на диво! Младшей в те поры было всего лет двенадцать-тринадцать, она видела во мне петербургскую знаменитость, и наше с нею знакомство ей ужасно льстило. Тем более, что этот ее личный знакомый - поэт и таинственный изгнанник, сосланный за какие-то провинности самим царем!..
      Я же большую часть своего внимания отдавал старшей дочери, Марии. Но и среднюю среди них, Софию, вниманием не обделял, потому как все они были премилые барышни, приветливые, веселые, бойкие на язычок! Умницы, все, кроме Софии... Так что мне всегда было о чем с ними поболтать! Их, всех троих, тогда называли 'украшением московского общества' Да так оно и было.
       Дом Урусовых славился своим гостеприимством. Кто там только не побывал из знаменитостей ли, из обычных людей! - Всех перечислять - памяти не хватит. Но для моей поучительной истории вполне достаточно одной фамилии: Некто Соломирский Владимир Дмитриевич, в те поры артиллерийский офицер, двадцати пяти лет от роду, яростный англоман и байронист, истово подражающий знаменитому англичанину в стихах и в манерах. И там, и там - не сказать, чтобы с ловкостью. Тем не менее, мы с ним были до поры добрые приятели.
       Но вот незадача, причина которой стала мне понятна не сразу: чем дальше мы с ним встречаемся в доме Урусовых, тем неприветливее он со мною разговаривает, весьма односложно под конец: да, нет, не знаю...
       Искреннее всех привечала меня младшая, Наталья: все пыталась казаться предо мной взрослою дамою, а обе старшие, Мария и Софья, улыбались мне одинаково приветливо, Мария мои шутки понимала глубже, Софья смеялась чаще.
       Однажды, в московском свете появился приблизительный перевод вольтеровского четверостишия:
      'Не веровал я троице доныне:
      Мне бог тройной казался всё мудрен;
      Но вижу вас и, верой одарен,
      Молюсь трем грациям в одной богине.'
       Сей 'любительский' перевод впору бы пришелся Соломирскому, главному обожателю княжны Софии, но приписали его почему-то мне.
       По этой ли, по иной какой причине, но безнадежно влюбленный в Софью поэт и офицер Соломирский стал смотреть на меня с ревностью, и преугрюмой!
      Увы - мне и моим страстным мечтаниям: ревность его была совершенно беспочвенной! Я, конечно же, заметил перемену в его отношении, а также уразумел постепенно причину перемены... При других обстоятельствах, она, беспричинная ревность, была бы для двух великосветских шалопаев совершенно извинительным и основательным поводом к немедленной дуэли, но я в те дни еще не спешил сбросить с себя остатки рубища отшельника, не успел вволю насладиться воздухом свободы, пусть пока еще только московской... Да и сам Владимир Дмитриевич Соломирский, со всеми его чудачествами, был мне, скорее, симпатичен, нежели неприятен. Одним словом, я решил сохранять в отношениях с ним добродушное неведение, а самому при том держаться настороже. Но все одно не уберегся, поскольку от беспочвенной ревности и на дне морском не спрячешься!
       Дело было так: однажды я пошутил в сторону графини Бобринской Анны Владимировны, почтенной светской дамы, в душевных достоинствах которой с юности души не чаял, а уж она меня опекала, почти как родного внука, и прятала, как могла, от всех светских невзгод и промахов, и тем горячо напоминала мне мою бабушку, Марию Алексеевну. Шутка моя была не из злобных, а в рассказе, где она прозвучала, не звучало даже намека на язвительность: я выразился в том смысле, что в Большом свете у графини есть важный титул: любимая тетушка императора! Государь Николай Павлович действительно относился к ней с огромным уважением, обращался с нею всегда почтительно!
       И вдруг! Все вокруг еще улыбаются шутке моей, а ко мне вплотную уже придвинулся Соломирский:
      - Господин Пушкин! Считаю, что вы только что проявили неуважение к вышеупомянутой особе! Будет правильным, если же вы принесете извинения в ее адрес, поскольку она ничем не заслужила злословия с вашей стороны!
      Сей краткий монолог не застал меня врасплох. Я преотлично понимаю, что наш артиллерист всего лишь пользуется первым попавшимся предлогом, дабы завязать ссору с успешным, по его мнению, соперником в вопросе любви (к Софье, разумеется, не к Анне Владимировне Бобринской) и страсти. Поэтому продолжаю разговор именно о старой графине.
      - Господин Соломирский! Рассказ мой был короток, но, все ж таки, заметно длиннее какого-нибудь четверостишия, и вы имели всю возможность остановить меня при первых же словах услышанного вами злословия! Вы того не сделали, но напротив: до конца выслушали мой рассказ. Вы даже не упомянули ранее, что сами знакомы с графинею. А теперь оказываете протекцию ей самой и чести ее. Поясните же пообстоятельнее ваши ко мне замечания?
      Соломирский разинул, было, рот, но не стал ничего пояснять, развернулся и ушел из гостей. Все тут же и забыли сей обмен репликами, в том числе и я.
      На другой день, а вернее утром, в восьмом часу, меня разбудил посланец с письмом, а в письме том не более и не менее, как вызов на дуэль! Я бываю зол спросонок, особенно когда меня беспокоят по пустякам - и тут же даю письменное согласие! Отправляю. Не проходит и одного час, как опять у дверей визитер! А я опять спросонок! Это уже секундант Соломирского, Алексей Васильевич Шереметев, личность заметная в столичных кругах. Слово 'личность' здесь соблюдает верность в прямом и переносном смысле: он, Шереметев, гораздо смуглее на внешность, нежели я, даром, что арапов замеченных у него в роду не было. Предлагает обговорить условия, и я готов, но, по неписаным правилам дуэльного кодекса, здесь и с моей стороны должен быть представлен секундант, именно секунданты обустраивают все подробности будущего поединка. Представил требуемое имя, оно всем нам подошло, откланялись друг другу.
      На дворе все еще утро, но тут уж не до сна: собираюсь, еду на квартиру к моему доброму приятелю московскому: к Муханову.
      Мы с Павлом Александровичем коротко сошлись на совместном увлечении русской историей. Сам он московский дворянин из рода Мухановых, помещик, боевой офицер, археограф-любитель. И надобно отдать должное нашим властям: кровное родство с участником декабрьского мятежа на Сенатской площади, Петром Александровичем Мухановым, родным братом Павла Александровича, никак и ни в чем ему не повредило! Не однажды отличился в русско-турецкой войне, был награждён золотым оружием с надписью 'За храбрость'! Таких наград 'паркетным' офицерам никогда не выдают! Прапорщик, поручик, штабс-капитан, полковник... Венец воинской карьеры Муханова - 'директор Варшавской квартирной комиссии'.
      По отдельности, слова: директор, Варшава, комиссия, квартира - мне, разумеется, небезызвестны, однако же будь я проклят, если сумею, из них, собранных вместе, уяснить для себя полный смысл этой его деятельности. Разве что, подготавливать по-интендантски зимние квартиры для русской армии?.. Мог бы и спросить его самого, но поленился, да и не любит господин Муханов вспоминать подробности воинской своей службы. В чем, кстати говоря, очень уж отличается от большей части ветеранов боевых действий.
      Выйдя в отставку - живет, не тужит, в Москве, а заодно помещик губернии Тамбовской. Личная храбрость по-прежнему при нем, имел неоднократную возможность в том убедиться. А уж об Матушке-Истории рассуждать - мы с ним - вероятно, месяцами подряд способны, без перерыва на еду и сон!
      - Павел Александрович, так и так, прошу быть в этом недоразумении моим секундантом. Глупое происшествие, сознаюсь, но куда мне деваться? А на Москве в эти дни я только лишь к тебе и могу обратиться с надежностью. Прошу глубочайшего извинения, сударь, что уже Вас в секунданты назначил, Вас же об том и не спросив. Так что, если ты против - то еще в праве отказаться, а я тогда...
      - Ой, да перестань! Александр! Ты как ребенок, право!..
       Муханов не сплоховал, мне даже пикнуть долее не позволил: тотчас на все согласился, и я, успокоенный несколько, отбыл к себе, то, да се... приготовить бумаги на случай, если...
       Павел Александрович мне потом рассказывал: еще пыль по дороге после моего отъезда осесть не успела, как Шереметев явился: условия дуэли обговаривать!
       Шереметеву льстило, что его в секунданты выбрали, да еще в столь важном деле, как дуэль со знаменитым на всю Россию поэтом Пушкиным!
       Муханов, мгновенно согласившись стать моим секундантом, самой дуэли решительно не желал, о чем и сообщил в доверительной беседе Шереметеву, своему собрату-секунданту: Пушкин - это Пушкин, случись с ним что - позору будет по самые брови - и Соломирскому, и обоим секундантам. Но Шереметев о мире и думать не желает: как это так - упустить подобную возможность?! Дуэль среди равных никогда никому не позор! Да в его дуэльном послужном списке сей поединок может остаться едва ли не главным за всю жизнь! Назначить дистанцию подлиннее, шагов на двадцать пять... А если и накажут остальных участников, то вряд ли жестоко. Небольшую же опалу можно и перетерпеть ради такого случая. Ну, или пусть прилюдно извинится: Пушкин перед Соломирским! Тоже заметное событие для московского света! Имена поединщиков и секундантов сразу станут у всех на слуху! Всё ведь слава!
       Но у Муханова светлая голова, он, хитрец, зашел с другого козыря. Дескать, секундант Шереметев имеет право знать одну значимую особенность этой истории с Софьей: господин Пушкин, несмотря на всю свою знаменитость - служит прикрытием для другой... куда более значимой... особы. Какой, какой... Не важно какой. Если бы Соломирский мог, он бы, сражаясь за свою любовь, вызвал бы на поединок ту самую особу... Но росточком не вышел, и руки коротки! Подобный вызов был бы противу всех мыслимых правил и законов! Поэтому зачинщик и завел речь о Бобринской, а вызвал Пушкина, также в Софью слегка влюбленного, чтобы там, в Петербурге, знали, в кого он вызовом и яростью метил, но, при этом, придраться к нему, Соломирскому, никак не могли бы. Что? Что - все-таки кто? Не важно, кто, повторяю тебе! За примерно такие же безрассудные вызовы, не по адресу брошенные, по другим, правда, поводам, пятерых повесили, а остальных на рудники: это как раз тех, к кому сия особа проявила милосердие. Соломирский-то, может, и соберется с духом идти до конца, намекая, своей дуэлью с Пушкиным, на другую цель, на того, к кому он... не смеет прикоснуться, но Шереметев, слепой секундант, за что собирается отдуваться?.. К тебе вопрос, Алексей Васильевич!
      - Ах, вот оно что?!
      - Вот - оно и то, дружище Шереметев! Уж в этом я преотлично разбираюсь: мой брат, Петр, получил двенадцать лет каторги за куда меньший злоумысел в сторону особы той. Ладно, это наши с ним семейные дела, никого другого не касаются, давай дальше условия поединка обсуждать, коли ты не против от этого и на нем настаиваешь.
      - Гм... Да, я нисколько и не против, любезный Павел Александрович! Но, знаешь... я - вот что подумал... не лучше бы, все же, дело миром уладить? Мы секунданты, и обязаны обо всех думать, а не только о нас с тобою, все необходимые обстоятельства в холодный расчет принимать.
      - Ха! Алексей Васильевич! И я тоже - совершенно одного мнения с тобою! И я тому рад!
      - И я рад. Это хорошо, что мы, оба секунданта, одинаково мыслим в данном вопросе чести. Но как быть с моим подопечным?.. Он в ярости, и запретил мне смягчать условия.
      - Тогда давай вместе дальше думать.
       Подозреваю, что Муханов, в их секундантском тандеме, в самом деле, как и было рассказано им, играл первую скрипку придумщика, но и Шереметев, услышав его намеки-предостережения, соображать отнюдь не ленился, ибо все знают: Николай Павлович - натура благородная, но, при том, очень даже мстительная, и мягкосердечием еще в юности отнюдь не отличался! Как услышит что-либо против своей воли, как хватит кулаком по столу царскому - летят клочки по закоулочкам! Кто только не просил перед ним за участников Сенатской площади?! - Бесполезно! Хотя, господин Соломирский, в угаре своей ревности, вполне способен и здесь не испугаться - безумец он и есть безумец! Однако, секундант мой, Павел Александрович, и на безумца упряжь нашел! Поэтому, когда они с Шереметевым все как следует обдумали, то Шереметев явился Соломирскому с секундантским донесением, и - под величайшим секретом, на правах старого друга! - рассказал о новой сплетне, рожденной в связи со вчерашним вечерним скандалом! И сплетню ту, всеми возможными способами надобно срочно унимать!
      - Владимир Дмитриевич! На правах искреннего друга, позволю себе передать тебе последние новости, услышанные мною отовсюду! Московский свет начинает горячо обсуждать пикантную подробность: оказывается, двадцатипятилетний офицер Владимир Соломирский, страстно влюблен... в кого бы вы думаете?.. Нет, покамест, не знаете! Его рассказы о любви к С.У. - дымовая завеса, а истинная страсть его - шестидесятилетняя Анна Бобринская! Именно так! Все видели: господин Пушкин изволил о ней пошутить, а господин Соломирский тотчас взвился, как огнедышащий дракон, и вызвал господина Пушкина к барьеру, на смертную дуэль - не более и не менее, как на десяти шагах!
      - О, Боже! Что они такое несут! Но я же вовсе не имел в виду...
      - Пока еще есть к тому возможность, Владимир Дмитриевич, слухи эти следует срочно прекращать, вместе с дуэльным вызовом!
      И тут, вдруг, глубоко задумался наш господин Соломирский, а задумавшись, встал перед нелегким выбором, в точности, как витязь на распутье: столь странным образом защищать свою - даже ему совершенно очевидно, что неразделенную, безответную! - любовь? От вожделений государя-императора, который явно зарится на княжну Софью Урусову?!.. Можно было бы, ради самого чувства чести, да, вот, семья и общество не поймут... обе семьи не поймут... Но, при этом, якобы защищать якобы честь якобы своей, а на деле - выдуманной сплетниками шестидесятилетней возлюбленной... Лучше самому немедленно застрелиться, нежели стать шутом гороховым в глазах всей Москвы!
      Ай, да секунданты, что Муханов, что Шереметев, вы хорошо ведь придумали, разбойники этакие, как нас с Соломирским примирить.
      - Владимир Дмитриевич, не спи! Надобно что-то срочно предпринимать, время не ждет! Вот и господин Муханов, секундант господина Пушкина считает, что эти сплетни - чести никому, ни одной из сторон не добавят... разве что, славы... да только, вот, кому нужна такая слава?.. Тебе, мне, нам всем? Что?.. Поверят, непременно поверят! Общество московское с зимы истомилось по новым скандалам, они там в любую чушь уже поверить готовы! Гм... Да, совершенно так, я достоверно убедился: другой секундант, господин Муханов, того же точно мнения, что и я. Вот что мы вместе с ним предлагаем...
      Я в те весенние дни гостил в доме Соболевского, моего задушевного приятеля, верного друга, весельчака и умницы, а прозывалось место, просторная московская площадь старинная, презабавно: Собачья площадка. Наши секунданты, в то же утро, сообща насели на Соломирского и сумели его убедить в том, что наилучшим исходом против всего клубка интриг и несообразностей послужит немедленное примирение сторон. Последней соломинкой, сломавшей спину этой преглупой ссоре, послужил довод Шереметева о том, что всем известны благоприятные отзывы со стороны господина Пушкина о музе Соломирского... Мда... Здесь Шереметев хоть и перестарался слегка, но все одно не соврал, вернее, прямо не погрешил против истины: я на самом деле однажды положительно отозвался об увлечении молодого человека стихами Байрона, усердным поклонником которого и сам являлся в юные годы... И если его стихи пока еще не верх совершенства, то нет нужды упрекать в замеченных недостатках всех и каждого: огрехи даже и у меня случаются чаще, нежели бы мне того хотелось... А вообще - все люди в той или иной степени одержимы грехом тщеславия: без тщеславия не было ни зависти, ни подвигов, ни искусства, ни общества самого. Дело сдвинулось в положительную сторону.
       Далее, секунданты наши уговорились на время разделиться: Шереметев повез Соломирского к Соболевскому, сиречь ко мне, а Муханов отдельно туда приехал, буквально минуты спустя.
       Теперь уже переговоры следующим образом пошли: Соломирский отстраненно молчит, согласно предварительной договоренности обоих секундантов, а Шереметев и Муханов меня преусердно обрабатывают! Я почти сразу... но, вынужден признаться, все-таки, не сразу, однако же смекнул, что вся история клонится к успешному примирению. Для виду выразил те или иные сомнения, соблюдая все светские приличия, а тут и хозяин дома Соболевский, в присутствии которого беседа шла, перемигнувшись с Мухановым, к переговорам присоединился: горячо насел на меня (а также и на Соломирского), стакнувшись доводами с секундантами!
       Ну, и где нам, вдвоем с предполагаемым противником, было устоять противу такого отряда!?
       Я, под самый конец переговоров, уже преотлично разобрался во всех 'секретных' маневрах, эскарпах и контрэскарпах, но разоблачать никого не стал, ибо сам был рад такому исходу всею душой!
       Утро, там, не утро - не беда, коли причина позволяет: Соболевский гикнул, крикнул! - слуги уже стол накрывают, шампанское несут!
      Мы с Владимиром Дмитриевичем Соломирским - в точности, как московские купцы да офени при свершенной сделке! - хлопнули по рукам, дружно ухватились за бокалы пенистые... И пошла гульба до вечера! Друзья отныне! Слово 'друзья' носит здесь приблизительное значение, правильнее бы - приятели, но, в такой удачный для всех нас день, и друзьями назваться не во грех.
       А слухи, эти навозные мухи - они так и не народились в должном опасном количестве, им для того, чтобы крылышки расправить, времени попросту не хватило.
       Друзья - хорошее, доброе слово. Иногда, будучи один на один с собою, особенно в ночи, как сейчас, например, задаю себе вопрос: а много ли у меня друзей? Если вспомнить мои лицейские годы, а паче того, годы и месяцы сразу после выпуска - то да, премного! Пальцы загибать - так и пальцев не хватит, на руках и на ногах! Но годы идут, обстоятельства жизни сами постепенно изменяются, и мы все тоже. Этот друг уехал куда-то и пропал бесследно, этот умер, тот подлостью заразился и уже отныне враг!..
       А тут и слава моя пиитическая подоспела: завистников образовалось - пруд пруди! Кто просто завидует исподволь, кто злопыхательствует, доказывает, что белое - это серое, а стихи не талантливые, но жалкое подражание другим, да еще дрянь по своим достоинствам! Считался друг - ныне стал недоброжелатель, а то и прямой недруг!
       Был у меня друг, ныне покойный, Антон Антонович Дельвиг - вот он был друг самой высшей пробы: ничто рассорить нас не могло, даже его жена, Софья, Софья Михайловна, которая тоже, кстати говоря - по ее собственным словам! - 'С ума от Пушкина сходила!'
       Но не сошла же, осталась в полном, хотя и легкомысленном, разуме. А захоти я того... Но я не захотел, истинный друг - это на всю жизнь друг! Дельвиг знал об этом ее увлечении поэтом Пушкиным, и, само собою, что разум Дельвига и его самого задевали, жалили отзывы супруги, потому что о его собственной поэзии и о нем, она никогда такого не писала и не говорила... Знал, но пропускал мимо души и сердца! И никакого подспудного зла не копил в мою сторону!
       Он женился, а я в ту пору был по-прежнему опальный холостяк - общение наше утратило прежнюю живость, но сохранило чистоту и пылкость: мы стояли горою друг за друга, и в словесности, и в обществе...
      Вот еще друг по полному праву: сразу после ссылки, сошлись мы близко с моим давним знакомым, Соболевским, Сергеем Александровичем. Случилось так, что был он в приятелях с моим братом и с Павлом Нащокиным, с которыми вместе обучался в Благородном пансионе, а стал моим другом! Да, он мой близкий друг, но дружба наша с ним совсем иначе построена, по другим привязанностям, нежели с Дельвигом.
       Задушевная беседа - она потому так и зовется, что собеседники соприкасаются душами, открывают их друг другу, веря, что никто сию открытость не предаст, не отдаст на поругание толпе посторонних зевак... Вот, с Дельвигом так было: мы могли часами болтать о чем угодно - о пережитых сновидениях, о телесных недомоганиях, о страхе перед смертью, о любовях, прошлых и настоящих... Он исповедывался мне, я ему, и оба свято хранили услышанное от всех посторонних ушей. Зачастую, в наших исповедях не содержалось ничего предосудительного или тайного, однако было осознание той невидимой, но прочной нити, навек связывающей воедино две братские души.
       Почти то же самое происходит и в нынешней дружбе моей с Соболевским: всегда с полной откровенностью беседуем, о чем только нам вздумается, но есть и значительная разница! О тонкостях и муках любовных переживаний, моих, связанных с Анной Олениной, я легко мог рассказать Тосе Дельвигу, и ни за что не стал бы обсуждать это чувство с Фальстафом - так я иногда обзывал Соболевского. А он, между прочим, никогда не обижался ни на Слепую Ворону, ни на Фальстафа, ни на Калибана - по-моему, он даже гордился этими своими прозвищами. Зато я мог ему нашептать ухо секрет - и не важно, трезвым или на пьяную голову, в письме или в беседе - щегольнуть очередным своим 'альковным' успехом! И чем грубее звучала форма хвастовства моего, тем громче был его одобрительный смех: я эти его ха-ха-ха! - даже сквозь строки писем преотлично слышал! То же самое и от него ко мне. Надо ли пояснять, что никакие из моих или его откровений дальше нас двоих - ни единой капелькой не просачивались? Поясню: обменялись словами, и теперь только мы с ним знаем нечто такое, о чем бы он, или я - ни в стихах, ни в прозе, ни жене и не брату! Все в письменных архивах навечно погребено. А еще философия наша с ним, в обсуждении законов общества и природы, вплоть до пороков государственного устройства, была куда более циническою, нежели у нас с Дельвигом.
       Да, я порою жалел, что доверил письму те или иные откровения, но - что сделано, то сделано, остается лишь надеяться, что у моих корреспондентов, и у Соболевского с Дельвигом в том числе, хватило рассудка, чтобы письма с личными подробностями предавать огню, как я это делаю время от времени.
       А кое-что, увы, написано мною так, что и пламя не поможет... Это только для публики, для всяких разных персонажей, вроде Вигеля, Соболевский выглядел бездушным насмешником, бессердечным циником и безудержным гедонистом, но мы, его друзья, знали за ним совсем иное. Он был щедрым и отзывчивым человеком, великим умником, надежным другом, он боготворил свою мать, и, наверное, не было в целом свете сына, более почтительного и нежного к родительнице своей. Он безумно переживал после неудачного сватовства к княжне Александре Трубецкой - я один видел эти его слезы, которые пусть и не лились потоками, но медленно и тихо выбегали из покрасневших глаз, капля за каплею... Тогда, после решительного отказа, у меня хватило такту его утешить, напоить водкою, тем самым смягчив его горькую досаду, хотя бы на один вечер... Но - эх!.. Вот что я написал ему, узнав о смерти матери его, Анны Ивановны Лобковой, слово в слово помню, да у меня и черновик сохранился: 'Вечор узнал я о твоем горе и получил твои два письма. Что тебе скажу? Про старые дрожжи не говорят трижды; не радуйся нашед, не плачь потеряв ... Перенеси мужественно перемену судьбы твоей, т. е. по одежде тяни ножки; все перемелется, будет мука. Ты видишь, что, кроме пословиц, ничего путного тебе сказать не умею. Прощай, мой друг'. И что я ныне могу сказать, кроме матерных поговорок, о себе тогдашнем, писателе-написателе письма сего?..
      Привычка обмениваться нарочитыми грубостями и цинизмами сыграла в тот день со мною шутку, весьма несвоевременную и неудачную. Не знаю... право, не уверен в себе, но - если бы я получил такое утешение после смерти матушки моей... вполне возможно, что прочная дружба наша дала бы преглубокую трещину... А Соболевский сумел 'переварить' это мое письмо без каких-либо возражений и последствий - друг, значит, друг! Однако же, и у меня хватило разума, пусть и несколько запоздавшего, делами и поступками загладить мое эпистолярное бездушие...
      Муханов. Павел Александрович - добрый мой приятель! Когда понадобилась нужда секунданта выбрать - я ни секунды не сомневался ни в нем самом, ни в согласии его на это важное событие. И здесь, в преддверии желаемого мирного исхода, не далеко всякий друг подойдет, даже из числа близких! Соболевский - нет. Нащокин - нет, оба только все дело испортят гусарствами своими!
      Нащокин, Павел Войнович. Друг? - Друг, и очень близкий! И если с Соболевским у нас порою возникали перебранки - исключительно шутливые, беззлобные, то с Павлом Нащокиным даже и того не случалось! Почти как с Дельвигом! Разве что, Дельвиг был домосед и добродетельный лентяй, а Соболевский с Нащокиным предпочитали и предпочитают разгулы, балы и прочие безобразия!
      Иван Малиновский, Вильгельм Кюхельбекер, Иван Пущин - друзья? Безусловно! - лицейские, но да! А после того, что с Кюхлей и Жанно случилось - все одно: друзья навсегда, навеки, даже если мне с ними не судьба повстречаться в этой жизни. Однако же, вместе будем надеяться на встречу, покуда живы!
      Петр Андреевич Вяземский - старший друг, несколько прохладный - но друг! Ему, его супруге я многим обязан!
      Если бы женщин, которые вне моего семейного круга, можно было записывать в друзья, то я выбрал бы двоих: Веру Федоровну Вяземскую и Прасковью Александровну Осипову-Вульф. Обе они заметно старше меня, однако, сие ничуть не мешало и не мешает нашим дружеским отношениям.
      С Прасковьей Александровной я познакомился летом семнадцатого года, почти сразу же после окончания Лицея, когда я ненадолго приехал в Михайловское.
      Помню, как я подумал тогда: это Михайловское вполне милое местечко, и соседка из Тригорского приятная дама, с ней легко поболтать и посмеяться о самых разных вещах... В возрасте уже, ей под сорок, но - вполне, очень даже вполне... мила, свежа... Кто бы мог вообразить, что через несколько лет я сведу куда более близкое знакомство и с нею, и с самим Михайловским, глухим селом на краю света и Псковской губернии!.. И если бы не Тригорское, со всеми его обитательницами, то мое Михайловское можно было смело назначить моей темницей, узилищем.
      Годы и годы прошли с тех пор, однако наши отношения с Прасковьей Федоровной - пусть и несколько поменялись, но остались по-прежнему теплыми, воистину дружескими... Если только возможна дружба в этом мире между женщиною и мужчиною, которые, когда-то, вдобавок... Кого больше любила Прасковья Александровна - меня, милого юношу Сашу Пушкина? Или знаменитого поэта Александра Сергеевича Пушкина? Думаю, что поровну, того и другого: весь мой опыт зрелого мужа подсказывает, что эти свойства, определяющие сущность человека, очень друг на друга влияют: любовь женщины к мужчине загорается куда как быстрее и пылает ярче, если этот человек знаменит - талантом ли своим, знатностью, богатством... да мало ли чем, из того, что составляет привлекательность в глазах противоположного пола.
      Обратное тоже верно: красивых и богатых аристократок мужчины любят и платонически алчут гораздо сильнее, нежели нищих красавиц-простолюдинок. Но, ежели плотскою страстью - в мечтах или на деле - примерно с одинаковой охотою, без оглядки на разницу в сословиях. Мой друг Нащокин, Павел Войнович совсем не таков: взял, да и влюбился! А полюбив - женился! Притом на простолюдинке, и, вдобавок, на цыганке - и оба счастливы навек! Но много ли у нас в обществе, пронизанном насквозь тщеславием и гордынею, таких Нащокиных?
      Всему свету, наверное, известно, как влюбчив поэт Пушкин! - и сие невинное, в общем-то, обстоятельство служит неиссякаемым источником злых шуток да насмешек за моею спиною! Впроччем, не стану, да и не желаю спорить: да, влюбчив. Был таковым... до женитьбы... По крайней мере, я сейчас так думаю, что был... надеюсь, что и наперед не ошибаюсь.
      Был влюбчив. А если составить и сравнить, один подле другого, списки влюбленностей - моих и в меня! - разница убедительно покажет в мою пользу. То есть, наоборот: в меня они чаще влюбляются, нежели я в них!
      Но грош цена в базарный день всем этим влюбленностям в знаменитость: сегодня барышни, жалобными воплями терзающие уши мои, простирают руки мне вослед, с раскрытыми альбомами в них, в исступленной надежде получить несколько дарственных строк от самого Пушкина Александра Сергеевича!.. Но и сегодня же, через час, а то и меньше, они, те же самые почитательницы, будут разбирать на все корки небрежный вид моего сюртука и стоптанные сапоги, я уж молчу про наметившуюся плешку на затылке моем!.. Прасковья Александровна, при всех ее женских и провинциальных особенностях, далеко не такова, оттого и дорожу отношениями с нею, и считаю их дружескими.
      Второй мой друг женского полу - госпожа княгиня Вера Вяземская, И с Верой Федоровной Вяземской поддерживаю теплейшие отношения, со всем имеющемся во мне беспорочным пылом! Она всегда со мною пытается обращаться, как тетушка с любимым племянником. Причем, все годы нашего с нею знакомства, без перемены!
      Мы с нею познакомились в Одессе, где скоро должна была закончиться 'южная' ссылка моя. Она жила одна, муж в ту пору был вынуждено привязан к Москве.
      Мой холодный, однако, верный и надежный друг, Петр Андреевич, показывал мне как-то письма своей супруги, что она в те поры думала на мой счет:
      '... считаю его хорошим, но озлобленным своими несчастьями; он относится ко мне дружественно, и я этим тронута; он приходит ко мне даже когда скверная погода, несмотря на то что, по-видимому, скучает у меня, и я нахожу, что это очень хорошо с его стороны. Вообще он с доверием говорит со мной о своих неприятностях и страстях.'
       Красотою женскою, врать не стану, Вера Федоровна поражать окружающих не могла и раньше, в молодости, но, при всем том, была и есть смела, умна, остра! А хохотушка!.. Если она смеяться над чем-либо начинает, то ей просто удержу нет, и почти всегда я принимаюсь ей в том подражать, не в силах устоять, хохочу еще громче нее! Не знаю, поглядывала она в мою сторону, как на мужчину, способного в нее влюбиться... или, хотя бы, просто по-мужски увлечься ее довольно скромными прелестями - нет, не знаю, не берусь судить. Но я никогда и ни разу не приступал к ней с 'нескромными намерениями': равно, в случае успеха или неуспеха, меня бы потом совесть за Петра Андреевича сгрызла!
       Зато - да, о неприятностях своих могу смело ей рассказать, не боясь от нее кривотолков и пересудов. И от нее смело ждал того же, но в душевных излияниях она всегда выходит скупее моего. И до сих пор сердечно сожалею, что тяжелая болезнь помешала ей быть на нашей с Натали свадьбе посаженной матерью.
       Что еще можно сказать о друзьях моих женского и мужеского пола?
      Когда они есть у тебя - это превеликое, мало с чем сравнимое, благо отдельной человеческой жизни. Не берусь без ошибки воспроизвести фразу по латыни, да и автора сейчас не вспомнить, однако правильно сказано древними: 'Деньги сильнее и надежнее дружбы, но не стоят её!'
      
      ноябрь 36
      
       ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
      
      
      Заботы и досады бывают хитрее любого из нас! Чаще всего, именно так и есть в нашей повседневности.
      Казалось бы, вот только что, месяца не прошло, когда я был в очередной раз принят государем императором, моим личным цензором! На встрече той, его величество, будучи в отменном расположении духа, в очередной раз намылил мне голову, и уже после того недоверчивым, но милостивым кивком одобрил мое невнятное обещание вести себя в обществе без шалостей и проказ.
      Впроччем, я и без его благопожеланий имел точно такие благонамерения: одно дело, безобразничать на весь свет, когда тебе нет еще и двадцати, а совсем другое, когда тебе уже под тридцать...
      Своим чередом тянется обычный светский прием в одном из модных в ту пору салонов, на Галерной, у старой графини Анны Владимировны Бобринской, о которой я не так давно упоминал, как о причине едва не случившейся со мною неприятности, назревшей при участии некоего поэта, байрониста-любителя.
      И половины часа не прошло, как я там появился, а уже мечтаю измыслить предлог, чтобы поскорее место сие покинуть, а в другое перебраться: в какое-нибудь такое, больше подходящее нынешнему настроению, чтобы по-холостяцки поужинать там с друзьями или приятелями... Нет, нет, отношение мое к Анне Владимировне самое почтительное и теплое, со всею искренностью, просто сегодня мне хотелось бы наблюдать что-либо иное, менее чопорное: накрытый стол, бутылки, смех и шутки - все то, чего мне так не хватало на Псковщине. Улыбаюсь, киваю знакомым, и, при этом, неспешно размышляю о своих намерениях, сиречь о планах литературных на историческую прозу, для исполнения которых мне надобны будут: ассигнования, пропуск в государственные архивы, высвобожденное для работы время, ясный и хладный разум, независимый от карт, вина и легкомысленных красоток... Взгляд мой равнодушно скользит по стенам и лицам... Вдруг, я замечаю неких молодых людей, составивших из себя чуть ли не танцевальную пару, так уж они увлеклись совместною беседою... Французика этого я знаю, видел в свете уже не раз: сей смазливый господинчик - какой-то там секретарь во французском посольстве, а юную даму... Так, ведь, я тоже ее знаю: Варвара Дубенская, фрейлина двора, мы на позапрошлом балу танцевали с нею мазурку!.. Надобно поближе поздороваться, барышня премиленькая, посматривает прямо на меня и улыбается приветливо!..
      И тут я слышу!.. Совершенно разборчивые слова, произнесенные по-французски, исторгнутые из уст этого... как его... Лагрене, точно! Чиновник из французского посольства, господин Лагрене! Покосился в мою сторону, потом явственно так, хотя и в полголоса, прошипел - он ей! - 'Renvoyez-le! - Прогони его прочь!' - И тут же повернулся ко мне спиною!
      Вот ведь какие демонстрации высокого светского штиля доводится слышать и наблюдать! Вероятнее всего, он таким странным образом захотел обозначить для меня свою власть над нею... В то описываемое время, в том обществе, она уже считалась его невестою... Может, он вообразил, что я свататься к нею направляюсь?
      Что ж, надобно помочь месье Лагрене, избавить бедную барышню от возможной светской неловкости! Я разворачиваюсь на каблуках - и к двери!
      Поужинать - я поужинал где-то, но уже не ища себе компании, наскоро, без вина и без особого аппетита, а утром, чуть свет, стал думать, к кому бы мне обратиться за посредничеством и помощью. И здесь все не так просто бывает: кто-то в отъезде, кто-то далече, в Москве, или еще где живет, кто-то - явно, что оробеет, если от него потребуется в секунданты идти... Вспомнил! - Напишу-ка я Путяте, доброму приятелю моему, и, вдобавок, человеку проверенному, надежному, отнюдь не робкому. Так и поступил! Сочинил два письма: записку по-французски, с тем чтобы Николай Васильевич мог показать ее в оригинальном виде этому наглецу Лагрене, а ему самому короткое приглашение, и прислал на дом к Путяте кучера с дрожками, чтобы ему не хлопотать лишнего, не тратиться на деньги и суету, а сам уселся ждать.
      'M'étant approché hier d'une dame, qui parlait à m-r de Lagrené, celui-ci lui dit assez haut pour que je l'entendisse: renvoyez-le! Me trouvant forcé de demander raison de ce propos, je vous prie, monsieur, de vouloir bien vous renre auprès de m-r de Lagrené et de lui parlier en conséquence. Pouchkine'.
      'Вчера вечером я подошел к даме, которая разговаривала с m-r де Лагрене, тот сказал ей достаточно громко, чтобы я услышал: прогоните его прочь! Считая себя вынужденным спросить причину этим словам, я прошу вас, месье, будьте любезны вернуться к г-ну Де Лагрене и поговорить с ним соответствующим образом. Пушкин'.
      Долго мне ждать не пришлось: Путята на мой зов примчался стремглав! Чтобы легче шла беседа - уселись завтракать. Каюсь, я проявил некоторую несдержанность, объясняя Николаю Васильевичу, отчего же я так взбесился. И действительно - в чем была причина гнева моего? А вот в чем: я не привык, чтобы обо мне, пусть и за глаза, отзывались как о собаке! Даже государь, время от времени проявляя ко мне явное свое неудовольствие, всегда очень сдержан в словах, советах и повелениях, а тут, вдруг, возвышает голос никому неизвестный за пределами полудюжины салонов французский месье, у которого из всех личных достоинств - только лишь смазливая рожа!
      - Александр Сергеевич, а точно ли вы слышали от него сии слова?
      - Точнее не бывает. Уж по-французски я понимаю не хуже, чем он говорит. Поезжайте смело, Николай Васильевич, предварительно можете показать эту записку французу... да для начала непременно так и сделайте, чтобы он своими глазами убедился в словах моих, и не успел придумать никаких уловок к отказу! Тогда и вам будет проще потребовать от него должного удовлетворения. И нам всем уже останется лишь согласовать необходимые условия для дальнейшего.
       Почему же из всех друзей и приятелей я выбрал для столь важного поручения именно Путяту? Если поискать поусерднее - так, ведь, наверное, не все вдалеке от Петербурга живут или как раз на водах отдыхают? Все просто: Николай Васильевич Путята нигде и ни в чем, в том числе и в деликатных вопросах, подобных нынешнему, не был замаран ложью или бесчестием, он далеко не трус, да и собутыльник неплохой. И, что было весьма востребовано в тот день и час: он с этим Лагрене в коротких отношениях, он с ним, как и со мною, добрые приятели! Стало быть, при его участии все обойдется без ненужной огласки, что очень и очень важно в моем нынешнем положении.
      - Так что, я на вас надеюсь, Николай Васильевич! Кучер и дрожки в полном вашем распоряжении, отпустите, когда надобность в них отпадет. Записку желательно ему на руки не отдавать! Вряд ли он захочет с ее помощью доносы на меня строчить, но...
      - Не сомневайтесь во мне, Александр Сергеевич! Так что я - отправляюсь?
      - Ничуть не сомневаюсь. С Богом!
       Вот ведь странность человеческой натуры: жду я, жду, покуда вечер сменится ночью и, наконец-то(!) утром, есть не хочу, спать не могу... Но, как только передал Путяте записку - и к ней, на словах, поручение - так с моих плеч словно гора свалилась: хорошее настроение тотчас ко мне вернулось, и, вместо опасения перед возможным смертным исходом, одна только улыбка на устах! Также и аппетит вновь проснулся, причем, почти сразу после нашего совместного с Путятой завтрака! Много есть вредно: живот фигуру портит, так я обманный голод моим любимым варенцом несколько унял. От Путяты я ждал вестей всего лишь в виде записки, присланной с кучером, а вместо этого Николай Васильевич сел в мои дрожки, поместил рядом с собою Лагрене и привез его ко мне! Первая мысль моя была: 'Как так?! Что это нам Николай Васильевич удумал? - что мы, у Демута на заднем дворе стреляться будем? С одним секундантом на двоих?! О-очень оригинально!'.
       Однако ситуация сразу же прояснилась: господин Лагрене приехал приносить извинения и просить мира. Он долго и сбивчиво, мешая французские и русские слова, объяснялся, и, наконец, прямо попросил его извинить за неверно понятые звуки французской речи. Я, в отличие от него, не стал разражаться длинными тирадами, выдержал приличную паузу, но, при том, вполне короткую, не томительную, кивнул, да и протянул ему руку, молча. Он ее пожал, тем дело и завершилось. Никаких объятий, никакого шампанского... Единственная любезность с моей стороны - предоставил ему дрожки и кучера, чтобы он домой не пешком возвращался. Да, уж! - в то утро и почти целый день, кучер мой только и знал, что моих vis-à-vis туда-сюда возить.
      - Ну, рассказывай, Николай Васильевич, каким образом оно все совершилось? Явно, ведь, что благодаря одному тебе так вышло! - я, от хорошего настроения, вызванного удовлетворительным исходом сего conflit, даже на ты перешел, а Путята, умница, не растерялся и немедленно подхватил:
      - Все слава Богу! Я велел доложить о себе, дескать, по крайне важному делу. Он меня принял. Я ему тут же записку под нос... Потом ее отнял, когда он прочитал... несколько раз подряд по ней, ведь, носом провел... А когда все уяснил - так широко рот отворил, Александр Сергеевич, что туда твои дрожки вместе с лошадью и кучером бы поместились! Я-то вижу, что сие с превеликого перепугу, а он начинает доказывать мне, что безмерно удивлен! Что он, Лагрене, никогда не произносил приписываемых ему слов, что, вероятно, господину Пушкину дурно послышалось, а уж он, Лагрене, в отношении господина Пушкина, самого знаменитого поэта России, императорского любимца, даже помыслить не позволил бы себе ничего подобного! Это не более чем досаднейшее недоразумение, и он готов принести за него все возможные в таких случая извинения! Тут я не растерялся и говорю: 'А готовы ли вы, милостивый государь, повторить то же самое самому господину Пушкину?' Смотрю - головой трясет, в знак согласия, а сам от ужаса бледнее моли! Ну, а как же, мало того, что убить могут, так и служебной карьере на всю жизнь конец! Тут я погрузил его в дрожки, уселся рядом, чтобы он по дороге никуда не выскочил, но привязывать не стал - и вот мы здесь. Дальнейшее ты видел и слышал!
       Посмеялись, поболтали еще немножко, для приличия, от вина Путята решительно отказался, мне тоже пить не хотелось... И от перенесенных волнений, удачно завершенных, у меня в глазах - словно бы песком туда плеснуло...
      - Александр Сергеевич! Прошу простить меня великодушно, но мне пора!.. А ты ляг, да и поспи, вон, как зевота мучает, и глаза у тебя красные, подушку просят!
      - Да, твоя правда, с недосыпу, наверное!..
       Путята не захотел ждать, покуда мои дрожки от Лагрене ко мне вернутся и его отвезут - на своих ногах отбыл, весьма счастливый тем, как ловко он исполнил дружеское поручение, но, при этом, ни с кем не рассорился, с обоими спорщиками устоял в приятелях. И я также доволен остался, только до постели добежал - уже сплю. Проснулся ближе к вечеру, и первая мысль в голову: а записку-то Николай Васильевич французу не отдал, нет... И мне также не вернул... Себе оставил.
       Присаживаюсь к столу: кто сгрыз мое перо?! Утром еще целехонько лежало! Стал вспоминать... Нет, все в порядке, огляделся: никто за столом не хозяйничал, и в комнате не было никого, кроме самого меня. По утрам, я вдохновением обуянный, валяюсь на кровати, когда вдоль, а даже когда и поперек! - бывает, что до полудня, а то и позже! Но сегодня вскочил спозаранок, и мне было не до стихов: записку сочинял, две записки, не в постели, сидя за столом, все чин чином. И так это меня злость душила в те утренние минуты! А в письме посторонние чувства проявлять невежливо, да и недостойно. Так, я ее, злобушку свою, на писчей бумаге вымещал - целую стопку заранее нарезанных листов исчеркал, изорвал... Ну, и перу гусиному досталось от меня как следует: сгрыз до самых пальцев! Эту - в корзину, к обрывкам бумажным, а новое затачивай теперь, и лучше бы впрок иметь два-три, и никогда не жди, пока это другие за тебя сделают.
       А я и не жду, всегда стараюсь запас наготове держать: перо, бумага, чернила - это же все предметы и орудия моего ремесла. Хотел, было, отправить, Путяте вослед, просьбу, чтобы он вернул мне записку, а сам вижу, что сие неправильно будет! Понятно, что он ее себе в коллекцию намерен сохранить, как это барышни делают, с пиитическими экспромтами в альбомы... Ладно, пускай так, я не против. Тем более, что ничего меня порочащего, или выставляющего в смешном свете, записка та не содержит... Сохрани ее для потомства, Николай Васильевич... Да хоть со сметаною съешь, мне все едино!
      Сижу за столом, ненужные строки зачеркиваю, нужные в голову нейдут... как всегда у меня, когда я пуст, или организм не свеж, или когда нытьем да кряхтением вдохновение у Аполлона выпрашиваю... В руке у меня по-прежнему обглодок, - так Ваня Пущин называл гусиные перья, которые побывали у меня в руках и в зубах. Как же так? - Я ведь его собирался в корзину выбросить! О, да, но чем же я тогда писать буду - запаса-то вдруг и не оказалось! Очень редко такое случается, но на сей раз!.. А от этого моего обглодка чернильные капли так и летят во все стороны! Что-то мне эти брызги из-под пера напоминают, где-то я такие небрежности видел... И вспомнил! На дуэли, вот где я их видел! Та дуэль была самою необычною, из когда-либо мною пережитых, поскольку она велась не на пистолетах, не на шпагах, не на вытягивании смертного жребия... На словах и вслух произнесенных мыслях она велась! - и я ее проиграл! И, пожалуй, что, поражению своему рад - оно для меня, для надежд моих, гораздо лучше победы оказалась. Дуэль с царем!
       Возвращаюсь из псковской ссылки своей, в Петербург, но делаю вынужденный крюк через Москву, согласно высочайшему повелению. На сердце трепещет уже прочитанное письмо, догнавшее меня по дороге.
      'Творец небесный, что же с Вами будет? Ах, если бы я могла спасти Вас ценою собственной жизни, с какой радостью я бы пожертвовала ею...' - Анна Николаевна Вульф мне его написала.
       Как же так?! Я сам далеко не мальчик, чужие сердца разбивал не однажды, на своем шрамов да ожогов не счесть - а все равно женщин понять не в силах! Анна Вульф очень привлекательная барышня, умная, с доброю душой... Я ей предложил руку и сердце - решительно отвергла, попытался вне брака установить с нею более тесные отношения - отвергла, пусть и не столь решительно, а все же твердо, без уловок и завлекающего кокетства... И тут, вдруг, такое письмо! Я непременно постараюсь отблагодарить ее за столь душевное участие, когда пора придет. Если она придет.
      Его Императорское Величество изволили меня помиловать, однако, перед тем как дальше отпустить, государь пообещал мне личную аудиенцию. И я, пусть и не столь отчаянно, однако тоже допускал, что нынешняя милость, сменившая прошлую немилость, может вновь вывернуться прежнею стороною...
      Я сразу же вспомнил свое письмо Петру Александровичу Катенину, которое было написано мною за десять дней до декабрьского мятежа двадцать пятого года, его черновик - вот он, предо мною:
      'Как верный подданный, должен я, конечно, печалиться о смерти государя; но, как поэт, радуюсь восшествию на престол Константина I. В нём очень много романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем Барклаем напоминают Генриха V. - К тому ж он умён, а с умными людьми всё как-то лучше; словом, я надеюсь от него много хорошего.'
      То есть, Константин умен, в отличие от братьев своих, а потому наиболее предпочтителен для меня в императорской 'должности'.
       Мысли-грязнули бывают у всех: я, грешным делом, заподозрил государя в том, что он, тем или иным способом, то мое письмо в руки получил, и теперь подготовил мне расплату: поманив меня прощением и свободою, примет меня, поскольку пообещал, а при встрече якобы передумает, разгневается - и сошлет навеки в чертову даль, куда-нибудь к Муравьеву-Апостолу!..
       Вышло не так. Москва утопает в золотом сентябре. Тепло как летом, но лист уже вянет. На небе солнце, а я весь в тихой ярости пребываю! Это мне, наконец, поэту Пушкину, после молчаливого ожидания моего, объявили повеление Государя немедленно предстать перед ним! Мне бы ликовать, а я, напротив, негодую: как же так, я свободный душою человек, не раб и не холоп, а вдруг вся жизнь и судьба моя зависит от прихоти одной единственной персоны: захочет - помилует, а в прихоть войдет - сдует меня из жизни прочь, как пылинку с рукава! Захочет - назначит встречу, захочет - передумает. Эпиграмму, что ли, сочинить, да в лицо ему высказать? Этак мне и Брут в отчаянной решимости позавидует!
      Оделся, как и подобает по этикету, нос и подбородок гордо задраны, кровь кипит, еду, почти обреченный, словно бы гладиатор в клетку со львами... Ох, много чего я себе напридумывал, пока ехал...
      И вот я в Кремле, в Чудовом дворце. И вновь ожидание. На сей раз ждать пришлось вполне приличное для моего самолюбия время, то есть, совсем недолго! - приглашают в кабинетные покои. Впервые вижу близко перед собою нынешнего царя. С прежними уже доводилось встречаться, правда, Павла Петровича я помню больше по легендам и рассказам, сам в те поры очень, очень молод был, если разобраться: еще даже и разговаривать не умел... И тотчас же первое удивление, оно меня почти оглушило: я государя представлял себе как grand Brunet, а он высок, но светловолос! Но, еще до того, глупейшая мысль: не этого ли белокурого человека мне гадалка прочила в погубители? Гадалка, чье гадание сам я и выдумал! Если так, то выходит, что даже и я в пифии гожусь!
      Второе же удивление - возраст! Александр Павлович был немногим моложе моего отца, а, значит, в полном согласии с человеческим восприятием, точно так и воспринимался мною: именно представителем старшего поколения. То же самое и с Великим князем Константином Павловичем. Но Николай Павлович, летами своими, был сего на три года старше меня, и даже чуть меньше этого, если с месяцами считать, при том, заранее, внутренним взором своим, я видел его как бы ровней по возрасту его предшественнику и родному брату, царю Александру. А ведь разница между ними составляла почти двадцать лет, целое человеческое поколение, и я ее знал, разницу эту, вернее, понимал умом - но не чувствами!
      И сейчас, вместо воображаемого ровесника моему отцу, я вдруг увидел перед собою отнюдь не старого, тридцатилетнего светловолосого мужа в усах, в военном мундире, стройного, статного, на голову выше меня, с прекрасною выправкою! Чело его не хмуро, но и не улыбчиво: государь спокоен и прост. И совершенно явно, что не в гневе.
       Первые слова его, прозвучавшие в ответ на мое 'этикетное' приветствие, помню наизусть и буду помнить всегда. Он сразу же, без предисловий, взял, что называется, быка за рога:
      - Как же так? Оказывается, и ты враг твоего Государя, ты, которого Россия вырастила и покрыла славой?! Пушкин, Пушкин, это не хорошо! Так быть не должно.
      Сказал и замолчал. Пора и мне что-то ответить его величеству, а у меня и дар речи пропал, и язык словно бы отнялся: стою перед ним истуканом, и в ответ молчу. Один миг молчим, другой, третий.
       Государь сжалился надо мною и первый прервал неловкую паузу.
      - Что же ты не говоришь, ведь я жду? - Его величество сводит брови вместе, как бы в некотором нетерпении, вызванном заминкой моей, но спокоен по-прежнему.
      Я, наконец, опомнился и отвечаю, стараясь, чтобы голос мой был столь же ровен и ясен, как и прозвучавший в словах государя.
      - Виноват, Ваше Величество. Виноват, и жду наказания.
      А он мне возражает, по-прежнему сохраняя строгое спокойствие:
      - Я не привык спешить ни в чем, также и в назначенных наказаниях, и, если могу избежать этой повинности, всегда бываю рад. Но вот чего я неизменно требую от всех верноподданных государства России: сердечного и полного подчинения моей верховной воле, а ежели говорить о нас с тобою, то я настоятельно требую, чтобы ты не вынуждал меня к строгости, чтобы я с легкою душою мог и дальше позволить себе снисхождение и милость ко всем провинившимся! Но вернемся к тебе. Ты ни единым словом не возразил на упрек во враждебности, проявленной к твоему Государю, скажи же откровенно: почему ты враг ему?
       Тем временем, я успел вернуть себе присутствие духа, и этому упреку уже был готов - языком, и разумом. Вот мой ответ, дословно:
      - Простите, Ваше Величество, что, не ответив сразу на Ваш вопрос я дал Вам повод неверно обо мне думать. Я никогда не был врагом моего Государя, но был врагом абсолютной монархии!
       Каюсь, я был уверен, что государь, наконец, вспылит, в ответ на эти мои дерзкие слова, но я самым сокрушительным образом опять ошибся. Он довольно свойски хлопнул меня по плечу и хохотнул, словно бы так и поджидал этих моих слов, чтобы разразиться зажигательной речью. Почти так оно и вышло. По большей части он говорил, а я почти все время слушал и молчал. Когда же он прямо спрашивал ответа - я отвечал, как умел.
       С этой минуты наша беседа приняла... непринужденный характер, если таковое определение возможно в личном разговоре одного из подданных империи и наивысшей из всех возможных, в пределах государства, персоны! Особенность подобных бесед состоит в том, что они напоминают два монолога, которые разбиты на куски, выстроенные в очередь. У государя эти монологи длиннее, у подданного гораздо короче. У государя в этих кусках могут содержаться вопросы, в устах подданного вопросы нежелательны. Подданный в данном случае - это я. Упаси Бог кому бы то ни было перебивать Николая Павловича! Я однажды, пару лет тому назад, в одной из бесед забылся на миг, насмелился перебить - и тут увидел гнев государя, на мой взгляд, несоразмерный величине 'проступка', однако непритворный, вот-вот грозящий жестокою опалой! Но он тогда сдержался, а я одумался. Однако, и государь, надобно отдать ему должное, даже в ту первую встречу, мои слова слушал внимательно, с уважением. Один раз только перебил, когда речь зашла о конституционной монархии! Но император сделал сие коротко и вежливо, тотчас позволив мне завершить начатые фразы. Он спросил меня: ведаю ли я кто более всех противился отречению Константина Павловича от престола? И, видя, что я нахожусь в замешательстве от столь щекотливого вопроса, сделал мне признание, что того человека звать Николай Романов, младший брат Константина Романова, а ныне государь Всея Руси. Я немедленно заподозрил, что государь откроется мне и в том, что содержание моего письма к Катенину давно известно... однако ошибся: ни словом, ни намеком... Может, и впрямь не читал.
      - Пущин. Иван Иванов сын Пущин - твой, кажется, приятель был?
      - Да, Ваше Величество, приятель и друг, вместе в Лицее учились.
      - Ох, и друг у тебя! Он, ведь, был далеко не последним среди бунтовщиков, тогда, в декабре. Это он, на двоих с Рылеевым, должен был потребовать от Сената, чтобы не присягать мне, объявить все правительство низложенным, и прочитать революционный манифест! Пощадили бы они меня, победив? Думаю, нет. Как я тогда удержался, чтобы не пристегнуть твоего друга к тем пятерым, повешенным - сам на себя удивляюсь! Может, повлияло на меня, на мое милосердие, что он бежать от суда и петли не пытался! Предупреждая твои возможные ходатайства, Пушкин, друг Пущина, скажу тебе откровенно: покуда я жив, он из каторги не выйдет. Разве что, лет через десять-двадцать, если не забуду, заменю ему каторгу на сибирских рудниках ссылкою, примерно, в те же края. Молчи. Об этом более ни слова, не то не на шутку рассержусь.
       Вот еще одно важное наблюдение, цену которому я осознал чуть позднее, всего лишь через несколько дней после нашей встречи с ним.
       Если... гм... считать законнорожденных детей его величества, то их, к сегодняшнему дню, народилось семеро, а ко дню встречи, первой нашей с ним, четверо:
      Александр, Мария, Ольга, Александра.
       Девятого сентября, на следующий же день, после того как государь встретился со мною, супруга государя, царица благополучно разрешилась от бремени пятым ребенком, будущим Великим князем Константином. Все царское семейство с волнением ожидало приближающийся час, но - во время самой нашей встречи, вот-вот, уже - накануне этого события, угадать чаяния государя на сей счет и заметить в нем возможное нетерпение, было решительно невозможно! Я об этом обстоятельстве, разумеется, не ведал, близко не подозревал, и наша беседа шла своим чередом.
       Ободренный разрешением государя, я пошел в своих словах дальше. Поговорили о французской революции, о том несчастии, которое она принесла Франции и французам, я был вынужден согласиться, хотя бы, разумом, если уж не сердцем, со справедливым рассуждением о необходимости раздавить ядовитую змею прошлогоднего декабрьского мятежа, во избежание скорого повторения оного, но тут же продолжил высказывать свое убеждение по поводу необходимости так называемых конституционных и иных реформ.
      - Что ж, продолжай, господин карбонарий, говори все, что считаешь нужным, излагай прямо и ясно. Ты видишь: я слушаю очень внимательно и без злости.
       И я продолжил. Я высказал то, что считал собственными убеждениями, выношенными мною не за день и не за два, но как раз после долгих размышлений, прочитанных книг, продолжительных споров с единомышленниками и противниками.
      Беда нашего Отечества в произволе и самоуправстве властей, от самых низших, до... тех, что существуют в столичных городах. Чиновничество повально развращено своекорыстием, раболепием перед высшими над собою и вседозволенностью перед низшими. Они охотно пользуются тем обстоятельством, что государь, сколь угодно работящий и деятельный, не способен одновременно пребывать в Одессе и в Москве, на Урале и в Петербурге. Даже величайший правитель наш, император Петр, так и не сумел растоптать до основания все гнездовья мздоимцев и обманщиков. Те же, кому власть доверяет часть своего могущества, слишком часто им злоупотребляют для собственной выгоды. Так, что, и поныне во всех пределах нашего огромного государства нет надежного пристанища для всеобщей справедливости. Сбиры, доносчики, шпионы повсюду - им веры больше, нежели кому другому, пусть даже безупречному в своей честности человеку, но, при том, не стоящему на вершинах местной власти. Касается это и жалкой лачуги крестьянина, и дворца вельможи-временщика, прочность положения которого зависит лишь от прихоти того, кто воздвигся на горе власти еще выше, нежели этот вельможа... Те же, кто повелевают всеми, кроме Бога, в своем Отечестве, бывают глухи и слепы, но не от того, что сами развращены или погрязли в пороках, а потому, что стоны, жалобы и мольбы отчаявшихся граждан до них просто не доходят, сквозь непробиваемую броню из других своих подданных, свивших себе гнезда потеплее на всех ступенях трона. Поэтому не удивительно, что однажды в государстве зарождается отчаяние и измена. Или, напротив, общество, явное или тайное, ставящее себе цель силою свергнуть подобную несправедливость! А свергнув, установить взамен законы, единые и обязательные для всех! Дабы явным образом обеспечить решительно всем и каждому: защиту со стороны закона и неминуемость его требований! Искоренить продажность, взрастить нравственность, разрушить оковы сословного рабства, обеспечить, наконец, свободу - обществу и человеку!
      Я сказал сие, а сам стою прямо - и уже ничего не боюсь! Да, предо мною государь всея Руси, Его Величество Император! Полный титул нашего самодержца и тогда, в тот год, я был способен лишь прочитать на листке, и не в силах выучить наизусть, ибо он размерами едва ли не с моего 'Медного всадника! Ныне он звучит так:
      'Божиею поспе́шествующею милостию Мы Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса-Таврического, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли́, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северныя стороны Повелитель и Государь Иверския, Карталинския, Грузинския и Кабардинския земли́, и Армянския Области; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая'.
      Ф-ух! - Устал, отдышаться надобно! Мой титул на несколько буквиц покороче, нежели царский, он прежний - что тогда, что сегодня: поэт Пушкин.
      Но я этим титулом дорожил и намерен дорожить впредь: ни перед кем не сгибаясь, никому не продаваясь, никого не предавая!
       Стою, и вновь ожидаю вспышки высочайшего гнева, в ответ на своеволие и дерзость. А государь вдруг повернулся ко мне спиною (мы оба стояли у окна, лицом к лицу) и пошел вглубь кабинета, к своему письменному столу.
      - Низвергающий меня указ собрался писать, в очередную ссылку прогонит! - догадался я, и вдругорядь ошибся, самым сокрушительным образом!
       Его величество достал из ящика стола porte-feuille, раскрыл его и стал в нем искать. По-моему, он даже что-то напевал, но без слов, словно бы мычал...
      - А, вот оно! - Государь высвободил из стопки бумаг два листа, скрепленных между собою, и протянул их мне. - На, прочитай. Это недолго, здесь всего лишь несколько фраз. Всем известно, что твой французский очень хорош, всяко получше моего, так что тебя не затруднит. Читай без спешки, даже и вдумчиво: мне это важно, и я свободно подожду.
      Чтобы ты менее затруднился, скажу заранее: это мое упражнение на ремесло царствующей особы, написано, когда мне минуло шестнадцать лет. 'Учись!'. Такова была воля царственная моего старшего брата, твердо высказанная мне и моим наставникам, и я ей покорно следовал. Перед тобою мое 'Письмо к профессору морали Абелунгу, сочинение о Марке Аврелии'. Читай же.
       Таким было мне ясное повеление от государя, даже приказ, произнесенный мягким, почти примирительным голосом, однако же, то был недвусмысленный приказ, и я, немедля ни секунды, взялся ему следовать.
      Постепенно, по мере чтения оного сочинения, мой разум озарился пониманием того, что́ мне хотел сказать его величество. В первые секунды чтения, мое внимание все еще рассеянно, мои глаза почти бездумно бегут по строкам, начертанным на уже слегка пожелтевших от времени листах, я вижу мельчайшие капли чернил, разбрызгиваемые пером юноши, Великого князя Николая Павловича... А потом, вдруг, начинаю вникать в смысл начертанных знаков!
      Через несколько лет, усталый, невыспавшийся, только что избежавший дуэли с секретарем французского посольства, я буду смотреть на почти такие же разбрызги чернильные, и вспоминать сегодняшнюю дуэль с государем, которая только что началась, в Чудовом дворце, в его кремлевском кабинете... в сентябре двадцать седьмого года...
      '...осознавший свои обязанности государя, изумленный непомерной тяжестью их, Марк Аврелий исповедуется самому себе:
      '... испугавшись моих обязанностей, я решил выяснить для себя способы, чтобы успешно их выполнять, - и мой разум ужаснулся вдвое! Я увидел совершенно отчетливо, что моих сил и способностей не достанет для исполнения долга в полной мере'.
       'Для того, чтобы государь мог наилучшим образом и полностью исполнить свое предназначение, он должен видеть и понимать все, что происходит рядом с ним, или в тысяче верст от него, чтобы все государство лежало перед ним, как на ладони, чтобы мыслью своею он мог объять все происходящее во всех уголках подвластной ему земли. Необходимо, чтобы взору его было доступно и подчинено любое свершаемое государством движение, чтобы ухо его чутко воспринимало все стоны, все жалобы и крики его подданных; чтобы его мощь была под стать его неумолимой воле для сокрушения врагов, внешних и внутренних, угрожающих общественному благу.
      Но государь - всего лишь человек, он часть природы и так же бессилен перед нею, как и самый последний из твоих подданных слаб перед тобою, венценосцем. Истина и ты. Между вами обоими, Марк Аврелий, вырастут горы, разольются реки и моря; иной раз, тебя будут отделять от истины только стены твоих дворцов, - и она все-таки не пробьется сквозь них. Ты взалкаешь посторонней помощи, но она не истребит твою собственную слабость. То, что ты доверишь в чужие руки, будет идти непростительно медленно, или напротив, чересчур поспешно, или вовсе обратится в неверное. Ничто не выполняется в точности так, как государем, сиречь тобою, задумано, все что ты видишь или слышишь - искажено исполнителями до неузнаваемости: мелкие заслуги выпячивают, пороки скрывают, преступления покрывают и оставляют безнаказанными...
      И вот уже государь, вечно обманутый, перед всеми слабый, всегда под влиянием тех, кого он почитает своими ушами и глазами, и кто всегда готов его обмануть или предать, пытается жить и править, неумолимо раздираемый на части неведением с одной стороны и жаждою поступка с другой...'
       Я, наконец, дочитал последние строки и стою, как громом пораженный! Большую часть того, что я минуты назад пылко высказывал в лицо его величеству, в полной уверенности, что открываю перед ним истинную картину происходящего в Отечестве нашем, юный Великий князь Николай Павлович написал в своем учебном 'упражнении' еще четверть века тому назад! Каково!
      Но и это было еще не все, государю стало угодно добить лежачего, не до смерти, правда, а так... почти бережно...
      - Некий правитель, - вновь заговорил мой царственный собеседник, - живший после Марка Аврелия, но задолго до меня, выразил свою высочайшую волю вот в такой максиме, тебе уже знакомой: 'ЗАКОН ОДИН ДЛЯ ВСЕХ И ВСЕ РАВНЫ ПЕРЕД НИМ'. Кого я имею в виду?
      Я только плечами в ответ пожал, боясь попасть в глупое положение. А про себя подумал, с некоторым понятным сомнением: ну, не Петр же Великий? Ибо Петр известный крутым своеволием своим, ставил себя выше всех законов, принятых им самим, или учрежденных его предшественниками... Или, все-таки, он?
       Ответ государя на свой же вопрос был таков:
      - Мой родной отец, Павел Первый. Ты удивлен?
      - О, да государь.
      - Мало того! Император Павел Петрович искренне хотел, и даже попытался ослабить и ограничить рабство крепостническое: запретил навсегда отнимать детей у родителей и отнимать жён у мужей, то есть разделять супругов и семьи при продаже помещиками своих крепостных как было принято до него. Указ от 16 октября 1798 года, можешь на досуге почитать. Он же впервые ввел для крестьян личную присягу императору: 'Все ра́вно мои подданные и всем я ра́вно государь. Павел I' И это еще не всё! 'Человек - первое сокровище государства, и труд его - богатство; его нет, труд пропал, и земля пуста, а когда деревня не в добре, то и богатства нет. Сбережение государства - сбережение людей, сбережение людей - сбережение государств' - вот что говорил Павел Петрович, император вся Руси, лютый крепостник, вздорный самодур и мой родной отец.
       При этом, неповоротливая махина целого государства сильнее воли одного человека, пусть даже и верховного сюзерена этого самого государства. На 'вдруг', одною лишь силою указа, его не развернуть в желаемом направлении. Ты понимаешь, что я хочу этим сказать?
      Я молчал, чувствуя, как краснеют мои щеки, лоб... А что я мог ему возразить?! Однако, дату указа я запомнил, и потом проверил. Государь не солгал... гм... как я о том втайне надеялся...
       Вот так я проиграл царю в словесной дуэли, прямо в его кабинете. Юношеское 'упражнение' государя, его рассказы об указах своего отца, Павла Первого, прострелили меня навылет, но я остался жив. Он взял из рук моих свое письмо, бережно упрятал на место, куда-то в глубину стола, и мы с ним потом разговаривали еще с полчаса. После этого он меня отпустил восвояси.
       Что обращает на себя особое внимание в поведении царя, по крайней мере, для меня - это благородная простота в обращении, хороший русский язык... Мы с ним во время первой нашей беседы, также и во всех последующих, никогда на другой язык не перескакивали, только на русском изъяснялись. Это при том, что языки он знает, и не только французский с латынью. Он своим строгим... но устным, правда, повелением - запретил всем своим подданным говорить 'не по-русски' в пределах Двора.
      И я ему однажды выдал 'тайну': де, мол, стоит лишь государю оказаться чуть вдали от общества, как французская речь там немедленно входит в свои права! Реже английская и немецкая. Единственное исключение - латынь: на ней говори сколько хочешь, даже в присутствии его величества! Но таких умельцев слишком мало: одна-две трескучие фразы, и наш очередной латинист, вроде меня, тихонько сник, уже на французский переходит, тайком от государя... Кто именно? - Не помню, Ваше Величество, напрочь не помню. Иногда это я, все остальные нарушители выветрились из памяти моей.
      Разговор состоялся на балу, в одно из февральских воскресений позапрошлого года. Его величество расхохотался, в ответ на мои слова:
      - Я знаю эти ваши проделки, но уж такова природа человеческая: хитрить, обманывать, всех, вплоть до государя! Господа Бога словами не обманешь, но многие даже и здесь пытаются, с надеждою в рай обманом прошмыгнуть. Да только Бог не голубь, на руку не сядет. Однако, все же, польза от моих запретов несомненная: на своем родном языке должно всем говорить без труда и опаски, и в этом поэты русские, такие как ты, Пушкин, должны мне быть мне верные помощники. Первейший же из всех - наш великий баснописец, Иван Андреевич Крылов, не в обиду тебе будет сказано. А-а! Ведь хорошо, и очень даже кстати, что мне он вспомнился: завтра же велю ему пенсию удвоить: давно так сделать пора. Я проверял по ведомостям - ныне его пенсия - три тысячи на ассигнации. Будет шесть. Надеюсь, что не разорюсь от своего мотовства.
       И государь вновь рассмеялся. Остальные присутствующие в концертной зале на нас с завистью посматривают, думают, небось, что это он в мою сторону прещедро свои деньги да милости мотает! Рад за нашего Крылова, он и гораздо большего достоин. Эх, мне бы кто ассигнования удвоил!.. Нет, я и так не обделен вниманием государя и министерства финансов, а все-таки, не возразил бы ни единым словом несогласия против удвоения!
      Иван Андреевич Крылов для него первый!.. Пусть так, мне вовсе не в обиду царские ранжиры: я-то знаю, кто в России на самом деле среди поэтов первейший!
      А, вот еще что из любопытного в особенностях государевых: если он меня в чем-то упрекает, или, будучи 'единственным цензором моим', проявляет недовольство тем, что я написал, а он прочитал, - то государь непременно укажет, предложит или посоветует, как что исправить. Ну... предположим... в том, что касается словесности, поэзии, даже Его Величество Император не указ мне, ежели я с чем-то не согласен, а в целом - не отрицаю: замечания его и подсказки почти всегда содержат зрелые зерна разума! Обсуждать что-либо с ним полезно. И еще из весьма удивительного для меня. Уже после того, как он хлопнул меня по плечу, но еще перед тем, как произнести передо мною долгую речь об устройстве государственном, государь осведомился вполголоса - не испытываю ли я потребности в удовлетворении тех или иных телесных надобностей, и, если да - меня проводят в должное место, а он подождет, поскольку разум обоих собеседников в важном разговоре должен быть ясен и свободен от ненужных докук. Я поблагодарил, восхищенный его предусмотрительностью и вниманием к людям, однако же отказался за ненадобностью. Но, при этом, понимал, ясно чувствовал, что и согласившись - не вызвал бы его досады, ибо он предлагал просто и искренне: он человек - и я человек.
      Ладно, все это пустяки, хотя и очень важные, однако, пора и к делу приступить. Чертовы перья! Как они так быстро, и главное, без пользы истрепываются! Вот же, только что, глазом моргнуть, доставили мне в запас целый их пучок! Вчера. Нет... позавчера... или ранее?.. А в пучке-то двадцать пять штыков! И где они?..
      О! Есть одно!.. И почему оно одинешенько лежит, в угол закатилось?.. Ага, понятно, здесь слуги недосмотрели: оно больше под левую руку годно, потому как выбрано из правого крыла!
      С этими перьями следует правильно обращаться, для того целая наука надобна, тем паче: если пером по бумаге водить - твое главное в жизни умение. Иначе говоря, когда ремесло твое - канцелярский писарь. Или поэт. Я в свое время полюбопытствовал насчет перьев у одного чиновника в министерстве иностранных дел. Приехал за положенною мне порцией жалованья, и, как это обычно у нас бывает, пришлось потерпеть, ожидаючи манны небесной. В помещении, где меня попросили обождать, трудился, бодро пером скрипя, некий коллежский регистратор, кажется, его звали Петр Иванович... или Семенович... Он обо мне как о поэте наслышан, но сам ничего моего не читал, все некогда. Слово за слово - и мы разговорились. Выяснилось, что сей невзрачный господин - великий дока по обращению с гусиными перьями! Через то и славен по всему департаменту! Он мне целый урок преподал, покуда я пребывал в ожидании. Жаль даже, что беседа прервалась, вместе с принесенным жалованием, и лекция не успела завершиться, но и уже услышанное мною весьма меня порадовало и позабавило. Кое-что, разумеется, я и до него знал, имел какое-то представление... К примеру: ежели кончик заточенного пера слишком остер, то и штрих получается очень тонкий, слабенький, а если кончик широк, то и черта получается толстою и неровною. А, вот, изобретение европейских мастеров: машинка для механической очинки - мне совершенно не была известна. Петр Иванович не поленился, вынул ее из шкафа и даже показал в действии, и поведал, что она давно изобретена, еще до войны с Наполеоном, но, по его словам, у нас в России изобретение решительно не прижилось: и штрих получается груб, и перьев много зря портит. А потому что постоянный переписчик служебных бумаг сам обязан уметь точить, если желает, чтобы все получалось как надо, без порчи документа.
      Тут я с ним полностью согласен: рисую ли я пером, а не карандашом, просто пишу стихи или письма - перья для себя предпочитаю затачивать сам, другим стараюсь не доверять. Другое дело, что я с детства усвоил некую последовательность действий по очинке того же пера, и никогда над мелочами не задумывался, а тут... целый университет за столом сидит предо мною. 'Профессору' моему лет пятьдесят, не менее того, а он по-прежнему чиновник четырнадцатого класса, и судя по всему, в тайные советники его произведут не скоро. Но он не унывает, и того 'разрядного' признания ни от кого не ждет, уверяет, что и ныне, в малом чине, его считают весьма ценным приобретением для министерства! Почему? - У него редкий среди писцов талант: пишет очень скоро, при этом, почерк хорош - ровен, тверд и разборчив, а уж в умении перья затачивать ему во всем департаменте равных нет! От самого Карла Васильевича Нессельроде к нему нарочных за перьями шлют. Потому, за все заслуги его, и платят ему вдвое больше против обычного, да еще и наградные к праздникам подбрасывать не скупятся: к Рождеству, к Троице, к Пасхе...
      Я одолжил у него перо, листок бумаги - надо же чем-то заняться, безделье свое прогнать, и набросал на листке некоторые заметки писчего искусства, все подряд, которые ранее знал и о которых до этого не слыхивал. Он через плечо ко мне на листок взглянул - и даже изволил похвалить твердость и разборчивость почерка моего!
      - Предки наши со времен Гостомысла предпочитали именно гусиные перья, не лебяжьи, не страусиные и не вороньи. Тако же и в Европе.
      - Перо вываривалось в щёлочи, чтобы весь жир с пера слез, иначе бумаги не напасешься, все в пятнах будут. При том варить надобно около четверти часа. Но и не более того! Потом высушить.
      - Вываренное и высушенное перо выдерживается в горячем песке, но не раскаленном, а песок должен быть так горяч, что даже привычная рука едва терпит, чтобы досчитать до десяти. Вот теперь перо готово к очинке.
      - Следует брать наружное, маховое перо из левого крыла гуся, желательно второе, третье и четвёртое от края. А кто из писарей левша, тому из правого крыла.
      - С пера обрезается часть бородки для того, чтобы пишущему было удобнее браться за стержень, обрезается и заглаживается чисто, не то пальцам будет колко. Строку, либо лист исписать - так и небрежная обрезь не беда, а ты попробуй-ка, целый день пером помаши!
      - При очинке, очень важна точность среза - как у наружной стороны, так, и вкупе с нею, и на внутренней, чтобы желобок вышел ровным полукругом. На самой середине того желобка - очень острым перочинным ножичком проводится надрез, для образования расщепа. Иные называет его ощепом.
      - Расщеп всегда, на всем дальнейшем очинке, должен делаться особенным 'расщепным' ножом, нарочно к этому приготовленным, а не первым попавшимся, должен оставаться точно посредине кончика, иначе перо не годится. По крайней мере, для беловых бумаг иное недопустимо!
      - Самый сложный прием, который многим писцам за всю их службу так и не дается в полной мере - вести ровные линии справа налево и снизу вверх, так, чтобы не образовывалось мелких брызг чернильных! В свое время, еще при государе Александре Павловиче, господин Каподистрия за брызги за такие нещадные выволочки давал! Карл Васильевич тоже строг на чистое письмо, но, все же, полегче будет.
      - Для каждого почерка постепенно составляется свой способ очинки: с другого стола взять случайное или незнакомое перо - почти неминуемо пойдут огрехи в тобою написанном. Для внутреннего пользования так-сяк, а для важных бумаг - ни в коем случае!
      И так далее, и тому подобное... Петр Иванович в полную силу красноречия вошел, ровно Демосфен соловьем разливается, но... Здесь за мною как раз пришли, да и лист я весь исписал своими пометками... Ух, как много мелких правил, оказывается, приходилось и по сию пору приходится соблюдать канцелярским искусникам! У нас, у поэтов, все несколько проще, да мы и сами люди незамысловатые: сгрыз перо - бери другое, пиши им хоть на газете, хоть на простыне, музы все вытерпят!
      Чуть не забыл вспомнить... Как только аудиенция моя у государя завершилась, тот же фельдъегерь меня обратно отвез, и последствия происшедшего события были предъявлены мне почти сразу! Двор царский очень уж походит на проходной двор, вылепленный из прозрачного стекла: все всё видят, слышат, осязают, обоняют...
      Так, например, я, сиднем сидя у себя в Михайловском, а до этого служа мелким чиновником в Одессе при Воронцове, а еще раньше в Кишиневе при губернаторе Инзове, узнавал через третьи-пятые уста и руки о столичных сплетнях. Пусть и с запозданием, но - узнавал. И вовсе не как паук в паутине, цепко держащий в паучьих лапах все звенящие нити шпионской паутины своей! Нет, точно такой же обыватель, как и все подданные Российской империи, так же слышал стороной пробегающие вести, и так же их обсуждал... не веря в правду, принимая вранье за истину... Александр царствует - о нем больше сплетничаем, Николай взошел на трон - ему косточки перемываем. Когда ко мне известность пришла - я превратился в предмет обсуждения, но не всеобщего, а так... кое-что, кое где... Но за привычками государей наших я следил пристрастно, словно бы провидел, что с одним из них судьба меня сведет, и довольно близко.
      Государь Николай I был аскет в быту своем: не курил, не обжирался за столом, никто и никогда не видел его пьяным, ибо водке он предпочитал легкие вина в весьма умеренных количествах. В карты не играл, на охоту не выезжал, рыболовством не увлекался. Зато много ходил пешком, и в этом наши с ним вкусы были похожи.
      Что он любил и знал - так это военное дело и военное строительство. Лично занимался строевыми упражнениями и прочей шагистикой с оружием в руках.
      Однако, за эти пристрастие никто из нас государя в оловянные солдатики не определял! При Александре первом, в светских салонах, когда речь заходила об армейских порядках, только и разговоров было о развращенности и распущенности гвардейских офицеров! Офицеры Семеновского полка понуждали к своей выгоде солдат - быть, скорняками, сапожниками, чуть ли не офенями! А сами на службу ходили реже, чем в бордель. Государь Николай всю эту вольницу прихлопнул, завел во всей армии жесткую дисциплину, воистину палочную подчас.
      Одно очень важное отличие Николая от своего предшественника: рабочий день его длился 16-18 часов в сутки, здесь он стремился подражать Петру Великому. Я однажды высказался в одном из писем, в том смысле, что да, в нем есть сходство с великим предком, Петром Первым, но больше, все же, он схож с юным прапорщиком-подражателем. Тем не менее, работать он любил, как и Петр, и привлекать к себе талантливых людей также умел... гм... по себе знаю.
      Просыпался в 7 утра, первые доклады принимал уже в 9.
      По воскресениям был богомолен, службы никогда не пропускал.
      Николай I также обладал способностью привлекать к работе талантливых людей. Отличался хорошей памятью и большой работоспособностью...
       Государь продолжает свою речь, я его слушаю, а сам исподволь поглядываю: на него самого, на одежду его, на убранство кабинета - все мне страсть как любопытно, тем более воочию узреть, а не через слухи.
      Взял государь колокольчик в руки, велел свежей водицы принести, уставшую глотку смочить... Приносят, он себе наливает и мне предлагает! Честь преизрядная, отказываться не смею, да и не хочу - горло от волнения пересохло. У слуг дворцовых всегда лица каменные, в глазах ни проблеска мысли, движутся ровно и бесшумно, живые механизмы, а не люди!.. Да только, вот, дуракам на таких позициях нипочем не устоять! - разум и хитрость потребны, как охотнику или зверю в диком лесу!
      Мы с государем жажду утоляем, двух глотков сделать не успели, а там, за стеною - уже шу-шу-шу разлетаются быстрее ласточек! Я, хоть не слышал этого и не видел, но доподлинно знаю наперед! Да и знакомые потом рассказывали, что там, за стенами кабинета происходило.
      - Простите великодушно, Ваше Величество, в горле запершило, не расслышал вопроса?
      - Что пишешь, спрашиваю напоследок, а то чуть не забыл. Что новенького написал? Опять противу царя, небось?
      - Нет, Ваше Величество. Ныне я редко пишу: цензура уж больно строга, только и следуют в мою сторону, что запреты да окрики!
      - Хо. Зачем же тогда ты пишешь нецензурное?
      - Я... Ваше Величество, я не вполне ясно выразился впопыхах: цензоры не пропускают и самых невинных вещей, они очень предвзяты, ко мне, к стихам моим.
      - Угу. Я подумаю над сем. А вот что! Я сам буду цензором твоим, отныне все мне посылай, что из словесности сочинишь! Ты понял?
      - Да, Ваше Величество, и весьма тому рад!
      - Пора нам прощаться, дел еще много впереди у меня. Днями я учредил Третье отделение личной канцелярии, а во главе поставил Бенкендорфа Александра Христофоровича, будешь со мною через него сноситься: ты ему письма шлешь, он мне докладывает. И обратно то же самое. Ну, с Богом!
      И мы расстались.
      Фельдъегерь по дороге к дворцу, если его взгляду верить, готов был сам меня в Сибирь на каторгу везти! Обратно же - разве что руки не целовал мне на полном скаку, сунув для того лицо в окно кареты!
      А как же иначе! 'Господин Пушкин отныне - признанный всем обществом гений, дворянин из ближайшего окружения Императора! Государь во всеуслышанье сказал: 'Пушкин - умнейший человек России!'
      - Господин Пушкин! Господин Пушкин! Александр Сергеевич! Мы вас совсем из виду потеряли! Ни гонцами, ни почтою - да и почта у нас та еще кляча! Наконец-то вы здесь! Пожалуйте к нам на бал! Просим! Ваш приезд к нам в Москву - великое событие в жизни общества нашего! Мы вас так ждали, так ждали!..
      Да, да, разумеется, они меня ждали - все глазоньки проглядели: а где там господин Пушкин, скоро ли прискачет ли к нам на бал из села Михайловского!? Звонкая слава - тонкая отрава!
      
      декабрь 36
      
       ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
      
      
      Моему здоровью нравятся пешие прогулки. Бегом передвигаться также умею и могу, подолгу и весьма резво, да и в наездниках совсем не худо себя чувствую, но пешеходную стать люблю более всего. Иду, скажем, из Петербурга в Царское село. Мои спутники устали к концу: им бы сейчас к трактиру поближе или же сразу в гостиницу, поесть, попить да вздремнуть... А мне хоть бы что! Могу, не присаживаясь, к подушке не прикладываясь, развернуться - и тотчас обратно! После такого похода и я утомлен буду, но останусь здоров и весьма доволен! А ежели прогулка неспешная, без цели, вдобавок и осенью, поближе к ее золотой середине, без сырости и дождя!.. Ух!.. Радость и сила наполняют меня так, что и богатырю Святогору не снилось!
       От всех забот не размаяться, разве что во сне, а все же: встал я пораньше, оделся попроще, взял тяжелую палку, на ходу руки упражнять, да и побрел куда глаза глядят, к Елагину острову, например, в архитектурные владения царского любимца, зодчего архитектора Росси Карла Ивановича! Сюртук нараспашку, шапка на затылок!.. И сразу же забыты - пусть даже на какие-то часы! - все мои несчастья, издательские, денежные, семейные - я вновь молод, свободен, вдохновлен! Грязь ли, морось - если в меру! - ничто не мешает радости моей.
      Слякоть. Дождик. Осень лезет целоваться, ум воспрянул, идеи так и вьются вокруг, и все чирикают: меня, меня схвати, вот она я! Любую из нас выбирай! Очень уж редко бывает, чтобы после такой прогулки я не запутал в силки новую идею для нового стиха, а то и для поэмы!
       Ум устал - идеи приуныли. Отдохнул душою - ум воспрянул.
       Или так еще бывает: еду на почтовых, свободным уже человеком, в Псковскую губернию, где я однажды ссылку избывал! Предположим, повидать родные места, либо за какой-то другой незавершенной надобностью. Станция. Пока они там лошадей распрягут, да пока новых заложат... а то еще и очередь из путешествующих составилась!.. Если дело днем, если дорога и небо позволяют, то нет мне сил терпеть, сиднем своего часа ждать; условился со смотрителем, вывернул на дорогу, да и пошел вдоль по прогону: не отставай, догоняй, почтарь! Если оказия возникнет - с попутчиками-богомольцами общаюсь, пахота или покос вдоль дороги - и там словечком со страдниками перемолвлюсь! Мужички смотрят: одежда вроде как господская, а говор свой, или почти свой. Почесали языки о том, о сем, новостями да благими пожеланиями обменялись - им в нечастое развлечение, чтобы с юродивым барином на равных поговорить! А мне - так еще и в выгоду, я по ремеслу моему обязан знать все тонкости и оттенки русской речи, я же писатель, сочинитель, поэт. Иначе говоря, письменный сказитель!
       При этом, я уже давно убедился, что народная речь не только на завалинках деревенских лясы точит да в лаптях по дорогам ходит-бродит. Особенно женщины в наших семьях главные мастерицы родную речь хранить, кружева из нее вязать! Почему именно женщины? - ведь, и у мужчин должны быть язык и память? Да, верно, и мужчины-сказители отнюдь не редкость, взять, хотя бы, меня, или моего Козлова Никитушку в кураже, но женщины, все же, чаще сказки да песни в памяти хранят, да они и головами трезвее. Иная женщина даже коней в повозку без труда запряжет, но, все-таки, для мужчин сия обязанность уместнее. Так природой от веку заведено: одним одно по плечу, другим другое по духу! Мужчины и женщины - они как вода и земля, как огонь и воздух, почти ни в чем не равны между собою, но для совместной жизни одинаково потребны и желанны. Это они, Мария Алексеевна и Арина Родионовна - родная бабушка моя и нянюшка-мамушка, изрядные сказительницы обе! - 'сказочную' науку мне преподавали.
      И я прилежно им внимал, их усердию - своим с готовностью подражая.
       А вернувшись из ссылки, подружился с московской фамилией Ушаковых, особенно со старой Софьей Андреевной, и часто ездил на Пресню, к ним в гости. Ну, как старой - годами ей уже за пятьдесят, но разумом востра, телом по-прежнему бодра, хворями особенно и не обременена.
      Николай Васильевич и Софья Андреевна Ушаковы, тогда были, да и по сию пору остаются весьма заметным очагом в жизни старой аристократической Москвы: гостеприимные хозяева, по-московски открытые, тароватые, очень даже неглупые! А еще у четы Ушаковых полно детей: кроме сыновей, есть также две дочери-погодки: Екатерина постарше, Елизавета помладше, обе умницы и красавицы. Екатерина одно время считалась чуть ли не моею невестою. С ними, с юными барышнями, я запросто свободное время проводил, бездумно и весело, зато с их матерью, Софьей Андреевной, у нас составились особые отношения, я бы сказал философические: о чем только мы с нею не спорили, сойдясь в гостиной комнате один на один!
       Написал я не так давно 'Сказку о царе Салта́не, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди', проще ежели: 'Сказку о царе Салтане'. От Арины моей Родионовны я довольно много мелочей для сказки той подобрал, но и Софья Андреевна не осталась в стороне: своими песнями да приговорками помогла изрядно! Я ей за то безмерно благодарен! Она и по сию пору большая охотница до старинных сказаний, всегда готова - что слушать, что самой рассказывать, и в этом почти не уступает наставницам детства моего, бабушке и 'мамушке'.
       И однажды мы с Софьей Андреевной горячо заспорили!
      'Здравствуй, рыцарь мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный?'
      - Софья Андреевна! - говорю. - Воля ваша, но слово 'рыцарь' мне здесь уши терзает. Песня-то очень даже хороша, я ее записал с ваших слов, но, вот, 'рыцарь' ... Хотя бы 'лыцарь' - пусть и неграмотно звучит, так, зато более по-нашему... 'по-нашенски'!
      - Нет, лыцаря нам здесь не надобно... Николай Васильевич, ты куда?
      - Да ну вас, с вашими песнопениями! Я лучше на двор выйду, воздухом свежим подышу. А и в конюшню загляну: мнится мне, что у Мышака опять с копытом вот-вот будет неладно.
      - Ай, да иди уж, коли соскучился по лошадям от умных разговоров. Картуз только не забудь надеть, а то опять просквозит - в кашель весь изойдешь!.. Да, вот! И забыл бы, кабы не я! Ну, а как ты предлагаешь, Александр Сергеевич? Сокол, что ли? Или витязь?
      - Витязь? - Нет. Сокол? Хм... ну... получше будет... О! есть! Княже!.. Нет! Князь! Софья Андреевна, певец из меня никакой, но одну строчку я пропою фальшивым голосом, вы уж не обессудьте: 'Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный?'
       Ушакова смеется: повторила вслух, пропела за мною на один мотив, попробовала другой.
      - Ишь ты! Ладно, пусть будет так. 'Князь ты мой прекрасный' Я постараюсь запомнить... память-то дырявая уже, дело к старости идет...
      - Да вы и поныне прекраснее самой Афродиты! И еще. Софья Андреевна, матушка, голубушка... Только, чур, не сердиться за мои наскоки!.. Ведь, я сейчас еще одну сказку думаю написать, а фразы сии к себе в сказку хочу пристроить. Потому и так, и этак слова поворачиваю...
      - Я на тебя никогда и не сержусь! У меня прежняя твоя сказка, 'Руслан и Людмила', на полку издавна поставлена, вон она, вся зачитана! Катькою особенно, да и я не отставала. Даже Николай Васильевич сподобился, хоть и не до конца добрался... Он все меня заставляет вслух ему читать, а то ему недосуг, вишь ты, с очками управляться! А я? - на тебя чтобы сердиться... на Пушкина? - нет, не посмею. Ну, говори, чего хотел?
      - 'Что ты тих, как день ненастный?' - Здесь неправильность. Ненастье подразумевает собою тучи, дожди, град или метели, грозу, бурю, молнии с громом! Ненастье получается вовсе даже не тихое!
      - Ну, сударь ты мой... Хорошо, а ты бы как хотел?
      - Я? А вот как! Ненастья при солнце никогда не случается! Мороз ли, ветер, но, если солнце на чистом небе - никто никогда погоду такую ненастьем не назовет. Небо нахмурилось - уже дело иного роду! Стало быть, лучше так:
      - 'Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты хмур, как день ненастный?'
       Софья Андреевна моя очки на лоб подняла, а самый лоб приморщила... задумалась.
      - Нет, батюшка мой, Александр Сергеевич! Ты себе как пожелаешь, а я 'тих' на 'хмур' менять и не подумаю! Песня сложена еще задолго до нас, и превосходно поется, так что я ее прежним порядком вспоминать намерена, и никак иначе. А князя вместо рыцаря оставлю, здесь ты меня убедил.
       Чуть позже, у себя дома, и я над строкою призадумался, старой Ушаковой вослед. Бывает ненастье тихим, да, бывает. Тучи собрались, ливня еще нет, ветра нет, но дождик слегка накрапывает... Уже непогода, хотя до ненастья не дошло. Но здесь другая заминка! Слово 'хмур' из уст девицы... наверняка она царевна... может быть, даже... Царевна Лебедь! Нет, слово 'хмур' - оно вернее по смыслу, нежели тих, но грубовато звучит, не по ее устам! А так бы хорошо буквицы 'р' убрать в словах той строки, всего две остались! 'Здравствуй', 'Прекрасный!' Нет, в этом слове 'тих' никаких замен! Здесь мягкость, нежность произнесенного будет поважнее погодной правдивости. Стало быть, послушаем Софью Андреевну, оставим как есть, пусть будет 'тих':
      'Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный! Опечалился чему?'
       Хорошо помню один из дней, с тихою непогодою на дворе: валяюсь в постели, грызу перо, продолжаю думать над 'ненастьем'. Отщипнул от него частицу 'не' - получилось 'настье'. Пока гостил в Москве - стал по книгам да архивам искать, чтобы совсем уже не бездельничать. Нашел: в седую старину, еще до Ивана Калиты - да, существовало такое слово: 'настье'. Означало сухую, солнечную погоду без бурь. Какой я молодец - ведь точно так Софье Андреевне и сказал про ненастье, своим умом до истины дошел! Всё! Исчезло навсегда слово 'настье', которое без частицы 'не'. Взамен его в языке нашем существует другое слово, более современное: 'вёдро'. А, может, и оно когда-нибудь состарится и уступит место иному... Язык - своим словам - живой владыка, меняется в своих размерах и границах, да и сами слова - как люди, не вечны.
       Голову поднял от подушки, в окошко глянул - на дворе всё туман. Маятно сердцу. Стой! А, ведь, бывает тихое ненастье: это туман! Туманный день, солнышка нет, ветра нет, дождика нет - а ненастный день есть! И слово 'затуманился' есть, обозначает некое тихое ненастье на душе!
       Есть строка! Всего-то и осталось, что сказку-поэму начать, да закончить!
       Песни песнями, но супруги Ушаковы еще и с другими соображениями в мою сторону посматривали: а не женишок ли Катин к ним зачастил?.. Уже и слуги домашние принимали меня за своего. Это я узнал из сложившегося в доме анекдота в свой адрес!
       Любимое развлечение челяди - языки чесать о своих господах: об их привычках, обычаях, чудачествах... Есть в доме Ушаковых старинный еще лакей, от которого уже мало толку в службе, но Ушаковы его берегут как семейную реликвию. Вот и он повадился обсуждать меня - верный признак, что сроднился с присутствием 'сочинителя'!
       'И все-то они (я, то есть) делают не по-людски! Ну, что, прости господи, вчера он к мертвецам-то ездил? Ведь до рассвета прогулял на Ваганькове!'
       В действительности, покидая Ушаковых, я зачастую указывал кучеру, для возвращения к себе и для приезда к ним, иную дорогу, нежели привычную для хозяев этого Ивана Евсеева...Евсеича, вот он и заподозрил меня в чертознайстве. Все Ушаковы крепко веселились на сей счет, но тайком от слуги, жалеючи его.
       История и подоплека моего неудачного жениховства таковы, что, к Екатерине Ушаковой я был, можно сказать, неравнодушен. Нет, от безумной страсти не сгорал бессонными ночами, но Екатерина Николаевна пришлась мне по душе, красотою и сердцем, да так верно, что я готов был на ней жениться. И дружба у нас была, искренняя дружба, и до сих пор жива, и сейчас она есть между нами!
       Я уехал в Петербург, потом опять я в Москве, потом снова в отъезде... Но завязалась доверительная переписка... И вот, однажды, я спросил ее мнения по поводу замужества: как она посмотрела бы на то, чтобы выйти за меня замуж? Екатерина Николаевна сказала, что не отказалась бы от этого союза, если бы такое предложение поступило.
       Казалось бы - всё, вопрос решен, и я женюсь! Но что-то меня подгрызало изнутри, не давало покоя душе и разуму... Друг ли мне Катя? Да, искренний и сердечный друг. Нравится ли она мне женскою красотою, привлекательна ли взгляду и сердцу моему? Да, и в том нет сомнения. Такою ли я воображал себе жену, с которой буду всю жизнь рука об руку идти?.. Д-да... н-нет... Не знаю.
       Будучи в Москве, приехал как-то в гости к Ушаковым, и в шуточной беседе сообщил, что побывал, наконец, у гадалки. Была в то время такая, самая модная на Москве пророчица на картах, и я все грозился к ней нагрянуть, погадать на будущее, прошлое, на друзей, врагов... А Екатерина Николаевна всегда была очень против гадалки настроена и решительно меня отговаривала. К карточным гаданиям я отношусь примерно с тою же серьезностью, что и к гаданиям святочным, к новомодным гороскопам, но - пользу некоторую от них иногда извлекаю... Черт умеет подстеречь и дернуть! Вот и здесь: словно бес меня подтолкнул соврать Кате насчет гадалки - тем паче, что некому сие проверить! Что же она мне такого ответила?.. Да уж не смолчала!
       Я же выдумал гадалке такое гадание на меня: сказала, мол, старая, что я умру от жены! Каково? И что сие означает? Что она мне яду подсыплет, или что я от ревности сгорю? Гадалке той не видно было: внезапная тьма глаза ей застила, понимаешь ли! Самого любопытного я так и не узнал. Эх, как всегда...
       И вот тут-то я наскочил, что называется, косою об камень! Катя вдруг осеклась от каких-то, еще не высказанных слов, и смотрит на меня, настежь глаза распахнув! Я спрашиваю Катю о причинах ее замешательства, и тут она мне объявляет, да с такою уверенностью, будто речь сию не один день готовила! Дескать, мол, коли я ее не послушался и к гадалке сходил, то она сомневается в силе моей любви, это первое. А еще: однажды сие предсказание услышав, она теперь должна будет всю свою жизнь опасаться за жизнь любимого человека, причиною гибели которого назначена гаданием - она сама! Раз так, то она докажет, что ее любовь сильнее всех границ: она решительно отказывается выходить за меня замуж! Она жертвует свадьбою ради меня самого! Решение принято бесповоротно и окончательно! Отказ она произнесла звонко, твердо, с улыбкой на устах, в присутствии Елизаветы Николаевны и Софьи Андреевны, так что до свадьбы нашей дело и не дошло. Мое самолюбие при этом осталось невредимым.
       Что ж, не беда, коли так: побуду еще какое-то время холостяком, раз уж свадьба расстроилась... А сам крепко призадумался над происшедшим! Мое отношение к суевериям, приметам, гаданиям - то же, что вчера и позавчера, и десять лет тому назад, то есть пренебрежительное. Иначе говоря - не верю! Но очень мало кто об этом знает, а после смерти Антона Дельвига - и вообще вряд ли кто. Напротив, все знакомые мои убеждены, что для меня приметы и суеверия - на одной высоте с религией! Ну, здесь они в чем-то правы, но несколько иначе, нежели им всем кажется. Попросту говоря: к нашей вере православной я отношусь с превеликим уважением, соблюдаю все ее обычаи, зато для суеверий и примет всех возможных видов, я чистейший афеист, без веры в них. Но прикрываться от нападок, в поступках своих, с помощью народных примет - очень удобно! Опоздал на важный званый вечер - так, если по-хорошему, то надобно объяснить причину, хозяевам не обидную. И одно дело, что ты позорно проспал, а другое, что тебе пришлось объезжать стороною восемь верст из-за выскочившего не ко времени зайца! Заяц? Ну... сие понятное дело, полагаю, ты разумно и правильно поступил, Александр Сергеевич, ибо ты, тем самым, уберег себя, а может и нас, от неведомой напасти!
       Вот и здесь: гадалка моя московская - не тот ли заяц, который Екатерине Николаевне путь к венчанию перебежал? Или на самом деле она своим счастьем, своею страстью пожертвовала ради меня, которого, по ее словам, она любит всем сердцем?!
       Дело прошлое, я уже давно женат на другой, и счастливо женат, но... Вспоминая те дни, все гадаю сам на себя: иногда - так о случившемся думаю, иногда - этак... Ушаковы наверняка помнили о моем предыдущем сватовстве к Олениной, также неудачном ...
       Конечно, помнили, причем, в то время любовь ко мне уже проснулась в сердце Кати Ушаковой... если верить ее собственным словам... Решила отмстить, даже ценою собственного замужества?.. Так ли, нет ли... Не уверен ни в одном из предположений. Женщины бывают столь отчаянно порывисты!
       Лишь знаю наверное, что Екатерина Николаевна Ушакова, несбывшаяся невеста моя, до сих пор не замужем.
       Вот вам и суеверия с гаданиями! Кстати говоря, вера в счастливые приметы преотлично мне помогала в определенных случаях. Москва, как говаривают у нас в Петербурге, столица-матушка невест всея Руси! Тот же и я - не успел оглянуться, а уже вновь стал московским женихом, только на сей раз устроился окончательно: сделал предложение Наталье Николаевне Гончаровой, и она его приняла! - к нашему общему супружескому счастью! Все договоренности с родителями и прочими родственниками согласованы, жених и невеста согласны... Итак, утро заканчивается, пора ехать к Гончаровым, с официальным предложением, там уже все собрались и меня ждут к обеду, а на мне одежда... в иных дворцах комнатные слуги богаче убраны. Обтрепался по-холостяцки, и сие недопустимо в столь торжественный день!
       Хватаю за рукав Нащокина: выручай, братец! - а я в те поры почти всегда у него останавливался, он даже нарочно для одного меня комнату выделил, которая у Нащокиных так и называлась: 'Пушкинская'!
      - Что такое?! Денег?
      - Нет, - говорю, - еще того хуже! Одолжи мне фрак: мы с тобою одного роста, да и статью весьма сходны. Правда, у тебя уже пузо наметилось, но фрак сей раньше пошили, на тебя на стройного! Должен налезть.
       Нащокин захохотал и с готовностью согласился. Фрак в самом деле на мне весьма сносно сидел, и я в таком виде отправился к Гончаровым, невесту откупать!
       И сватовство получилось без запинки! По правде сказать, невестиному 'да' предшествовали долгие месяцы всяческих склок с ее родственниками, и прочих неприятностей, чреватых разрывом сватовства, но - все уже позади. А Павел Войнович знает отныне, что ему принадлежит реликвия: 'счастливый фрак'!
      'Да нет же, господа! Причем тут я, спросите у Александра Сергеевича: он мне сам поклялся, что удачным сватовством обязан именно моему фраку! Не я, Пушкин так говорит, а Пушкину виднее! Что мне остается - только ему поверить!'
       Я еще не раз одалживал у Нащокина его фрак: всё ведь удобнее, нежели новый себе заказывать, да время с портными убивать. Тем более, что фрак - одежда не повседневная, нам с Нащокиным и вдвоем его не сносить. Но такую анархическую ересь не скажешь в свете, ибо нигде не поймут, включая и государя. Зато: нащокинский фрак - счастливая примета! - И что может быть уважительнее подобной причины?!
       Свадьба с Екатериной Ушаковой расстроилась, но бывать я у них не перестал, дружба моя с ними не разрушилась, что парадоксально, и позволяет мне, все-таки, думать как раз о 'зайцевых приметах', послуживших причиною отказа. Логика светской жизни проста и беспощадна: в положении мужа, господин Пушкин не очень-то хорош: ни кола, ни двора, дела в расстройстве, в карты играет, отчаянно волокитствует! А у себя в гости принимать знаменитейшего на всю Россию поэта Пушкина, у которого сам Государь в цензорах! - это совсем иное обстоятельство, весьма и весьма почетное, и главное дело, чести ничьей не ущемляющее!
       Однажды уселись на званом обеде рядом - я и Иван Андреевич Крылов, главный по России поэт, если чтить личную императорскую табель о рангах. Ладно, пусть он первый, а Бенедиктов второй, а Хвостов третий, а я где-нибудь в конце четвертой сотни примостился! Мне так думать не жалко, тем более что Ивана Андреевича я уважаю всем сердцем, равно и творчество басенное, и его самого! По количеству звонких слов, ушедших в народ, он заткнет за пояс нас троих, вместе взятых: меня, моего полного тезку Александра Сергеевича Грибоедова и Дениса Ивановича Фонвизина! При том, что сам Иван Андреевич преотлично сознает, что мы с ним не соперники в пиитическом искусстве, он мне сам об этом признавался, и отнюдь не свысока. Так что, мы с ним хоть и не друзья-приятели, но один другого со всею искренностью ценим, любим и понимаем. И понимаем! - вот главное и очень редкое свойство для ценителя нашей словесности!
       Итак, сидят бок о бок знаменитые на всю Россию Пушкин с Крыловым, переговариваются о пустяках, словно простые смертные... но так оно и положено за столом... Я утром плотно позавтракал, и потому не особенно голоден, а Иван Андреевич наверстывает за нас четверых, если посчитать его, меня и отсутствующих ныне Фонвизина с Грибоедовым. Уже и дышит тяжело, и отдувается после каждого блюда, но, при том, увлеченно продолжает. И вдруг он наклоняется в мою сторону, поближе к уху:
      - Знаешь, Александр Сергеевич, о чем я сейчас подумал, и что придумал?
      - Нет. Но горю желанием узнать.
      - Подумал я о славе, о так называемой. О пиитической.
      - О славе? Любопытно весьма, а что именно, и почему о ней?
      - Потому что в этом предмете мы с тобою понимаем гораздо лучше многих! А, вот, что именно я о ней придумал... Погоди, индюшку прожую, проглочу, кваском запью... Вот, готов. Но и ты, Александр Сергеевич, слушай не спеша. Сию басню я только что сочинил, вдумайся в нее.
       Разумеется, у меня сразу же ушки на макушке, дескать, ко всему приготовился!.. Но! Заступница усердная! Когда же я перестану ошибаться в людях! Ах, Иван Андреевич, вполне возможно, что и самом деле прав его величество: я только на втором, а ты на первом месте...
       Кивнул ему согласно: дескать, весь внимание! И старик Крылов просипел тихим голосом:
      - Тогда слушай. Заголовок таков: 'О СЛАВЕ МИРСКОЙ'. Гм...
       'О СЛАВЕ МИРСКОЙ
      Даже пища приедается. Даже мне. Но ненадолго!'
       Я аж оторопел от неожиданности и восхищения! А тут уже весь стол на нас глазеет! Однако не потому, что слова Крылова оценили - он мне вполголоса сипел-бурчал, для других неслышно - сотрапезники на мой бешеный хохот вниманием откликнулись! В обществе давно привыкли к моим шумным выходкам, а всё одно, видно, что заинтригованы! И я, потакая досужему любопытству толпы, уже готов был распространить на весь зал услышанную 'басню', которая, даже, вовсе и не басня, а, скорее, притча - Но Иван Андреевич, довольнехонький произведенным на меня впечатлением, подал мне знак молчать, и я с неохотою повиновался. Он автор, мне доверил, но для других запретил, имеет такое право.
       Вообще говоря, запреты страстно влюблены в нашу словесность. Казалось бы, куда уж горше! Мучают всех нас цензоры и критика, а то, вдруг, господин Бенкендорф норовит поэту на уста наложить печать безмолвия, или сам государь берется редактировать да вычеркивать! И так уже нет счета всем напастям для вольного поэта, а тут еще и свой брат сочинитель запреты кладет! Кошмар, одно слово! Нет, по правде-то говоря, я отлично понимаю в этом вопросе Ивана Андреевича, поскольку и сам таков: молчу и таюсь об уже сочиненном и содеянном, покуда сам открыться нужным не сочту... Но мне в тот день уж так хотелось услышанным поделиться, и чтобы немедленно!..
       Еще древние справедливо указывали на порочность тщеславия, вердикты ставили: 'отравлен славою'! Да, она - как есть отрава! Казалось бы, отчего бы не радоваться беззаботно ее присутствию над твоею главою?! Ты в театре. Идешь вдоль кресел партера - и со всех сторон гул... словно мелкий прибой озерный: Пушкин! Смотрите, Пушкин! С балконов свешиваются, из лож в бинокли да лорнеты глядят!.. О чем они все переговариваются, кроме слова Пушкин, я не слышу, но и без того наизусть помню и знаю:
      - Как?! Тот самый Пушкин?! Который 'Руслана и Людмилу' написал?!
      - Да! И 'Кавказского пленника' в придачу!
      - Надо же! Сам Пушкин! А на вид неказист, и рожа потасканная! Ну, теперь будет что людям рассказать!
       И далее все, в таком же самом роде. Потому и отрава, что вослед первоначальным восхищениям в сторону знаменитости обязательно приходит противопоставление. Трудно удержаться от соблазна: взять, да выскочку и принизить, чтобы голова из народной гущицы не торчала!
       - 'Ты сер, а я, приятель, сед! И выпустил на волка гончих стаю!' Вот уж сказал, так сказал наш господин Крылов! Как саблею полоснул, своею речью красною! Наполеон, небось, по сию пору в гробу ворочается!
      - Это-то да! Речь-то красна! Да только известно ли вам, что господин Крылов, при всем к нему уважении, почти все свои басни у Лафонтена стянул?!
      - Вот как? 'Слон и Моська', например?
      - Может, и слон, этого я не помню. А 'Разборчивую невесту' - так точно утянул! Мой шурин ее по-французски читывал, еще четверть века тому назад! А мы: Крылов, Крылов!.. А сам - вон, брюхо какое вырастил, только гляньте! И всё ведь в пятнах!
       Насчет брюха, пятен и Лафонтена, пересказанного Крыловым - никогда не запнутся поведать о том друг другу, как будто сии подробности столь же важны, что и его талант. Со мною точно такая же история: если в обжорстве не выходит упрекнуть, так в пьяницы и волокиты назначат! И непременно требуется надо мною повздыхать, попричитать: эх! Был когда-то у человека божий дар поэта! И где он сейчас, позвольте вас спросить, дар этот, где новый 'Бахчисарайский фонтан'?! Все пропил, проиграл, да на девок размотал!
      - И не говорите! Вот ведь беда для словесности нашей! Сам же в том и виноват! А одет как - вы видели, что у него сюртук несвежий и наискось застегнут? Вот то-то! Нарочно и гляньте поближе, как оказия представится, в антракте, например.
      - А еще сказывают, что он женился?
      - Женился, на московской барыньке худородной, она с ним рядом верста коломенская, на голову его длиннее.
      - Да что вы такое говорите???
      - Истинный крест! Все их рядышком видели, так всё и есть. А сюда почему-то без нее пришел.
       Жизнь меняется... законы меняются... люди... мнения... - ничегошеньки вечного в этом мире, везде и всюду измены да перемены: всё, как всегда. О, да. И про свой кривой сюртук я слыхивал не один раз, и про версту коломенскую, женку мою любимую. И что по балам да театрам один шляюсь... Ну, так, еще бы! Наталья моя, за время женитьбы нашей, четверых успешно родила, да еще и выкидыши были: ей, будучи почти всегда брюхатою, только и скакать по балам с мазуркою!
       Отрава, под названием 'слава', тем и горчит, тем и здоровье твое пьет, что с нею знаться - кругом сплошные досады: эти сегодня славословят, а завтра уже злословят, эти оскорбить норовят, эти денег требуют, эти за рукав цепляют, просят альбомы исписывать... Но самые же зловредные из них доморощенные поэты: они готовы подстерегать тебя днем и ночью, в театре и в трактире, да хоть в почтовой карете, хоть в отхожем чулане - 'Александр Сергеевич! Позвольте вам рукопись мою вручить, для ознакомления и критики! Умоляю!'
       И от всех этих досад - хоть к пруду беги топиться! Но стоит только почувствовать, что твоя слава утекает, вместе с горечью от нее, уходит от тебя к другим, замученным ею страдальцам, с обещанием уже никогда к тебе не вернуться... Так через месяц коровою замычишь: где вы, мои почитатели с ругателями??? Кто теперь мои книги с журналами покупать будет?! Ау! Я еще здесь, среди вас, я еще не помер!
       Ежели из всех злопыхателей выбирать, меня более всех других - не скажу огорчил: удивил лицейский мой однокашник, по прозвищу 'Дьячок Мордан', иначе говоря Модест Корф, наш барон курляндский. В Лицее мы с ним отнюдь не были дружны, да и потом случались недоразумения, меж нами и слугами нашими, когда мы несколько лет в соседях по дому жили... Потом вроде бы как-то все наладилось: я его не замечаю и не трогаю, а он меня.
       И вдруг приходит ко мне стороной весть... одна, да другая... Наш барон кусачий повадился про меня байки плести: каким поэт Пушкин в Лицее был, и каков он сейчас! Там Соболевский кое-что слышал, здесь Нащокину жена пересказала, тут Плетнев случайно услышанными сплетнями - 'от Корфа'! - делился... Соболевский уверяет, что Корф из зависти ко мне злопыхает. Признаться, я удивлен, и в такое объяснение не могу заставить себя поверить, разве что с превеликим трудом или спьяну! В чем же тогда его зависть ко мне? Стихов он никогда не писал, а ежели о служебной карьере говорить, то он меня обскакал на тысячу верст! Его величество в позапрошлом году изволил возвести меня в камер-юнкеры. Я шутил и сетовал на сей счет, и открыто досадовал, но главная досада не в самом звании, пусть и слегка запоздавшим для моих прожитых лет, а в том, что я стал теснее связан этикетом дворцовым: зван на дворцовый вечер - извольте присутствовать. Александр Сергеевич! И желательно с супругою! Угу, не забыть бы еще и детишек в пеленках взять с собою на бал! Истина же такова, что даже на личные приглашения императора я не всегда отпирался уважительными причинами: мне, к примеру, на прием ехать, с присутствием на нем августейших особ, а я, вместо этого, обсуждаю издательские да писательские дела с товарищами по ремеслу. Государь уже проявлял неудовольствие, а когда он это делает - следует соблюдать всемерную осторожность, шутки с ним очень плохи. Полагаю, что новое звание мое - одна из таких царских шуток.
       Вернемся же к Корфу: камер-юнкерству моему он позавидовал, раз уж стихов не пишет? - так и то навряд ли: как я уже где-то упоминал, он еще за семь лет до этой моей 'награды' перешагнул камер-юнкерский чин, в камергеры махнул!.. Вот я и говорю: злословие людское не нуждается в обоснованных причинах, да и зависть, ежели с толком разбираться - то же самое. Он обливает грязью меня, памятуя о детской еще неприязни, и находит в том радость, а может и творческое отдохновение от канцелярских трудов.
       А сам я? - разве свободен от злословия, даже в сторону тех, кого я искренне любил и уважал ранее, кого люблю и уважаю ныне? Про эпиграммы на Хвостова или на покойного государя Александра я уж молчу, дело прошлое, но в текущей переписке... О ком только я не высказывался резко, да подчас и грубо! Написал я однажды Соболевскому - не кому-нибудь! - другу моему задушевному о своей свершившейся интрижке с А.П. - так, ведь, не удержался он и разнес по белу свету про мою 'победу', запоздавшую на много лет, впроччем, как и звание камер-юнкера. Злословил и злословлю, каюсь. Но, ради всех римских и греческих богов! 'У дамы Керны ноги скверны' - я не писал, да просто и не в силах был такую бездарность сочинить! 'Ны-но', 'Дамы Керны' - здесь по ушам истинного автора видно: Сергей Александрович Соболевский, собственною персоной! Однако, истина дороже мне друга Соболевского: если ему по плечу так творить - то уж точно, что не мне.
       О, извольте видеть подтверждение жизненной мудрости: сам злословие обличаю, а сам в него же угодил! Надобно срочно исправляться: выскажу хорошее о нашем государе нынешнем, которого я, следует признать, в последнее время укорами да насмешками охаживал, словно Корф меня. Но сначала Соболевского оправдаю: он очень хорошо известен в обществе, как раз едкостью и колкостью своих насмешек: его эпиграммы пребольно жалят, однако и жертвы оных зачастую даже гордятся полученными укусами: извольте видеть: меня сам Соболевский эпиграммою 'приласкал'!
       И если он срифмовал столь ужасным образом 'Керны-скверны', значит, у него были на то какие-либо свои соображения, или основания, так что лучше бы спросить обо все этом его самого. Но не меня, к сему дистиху не причастного!
       Итак, его величество. Однажды, в тайной записи своего дневника, я высказался о государе, да так ловко, что потом и сам затруднился пояснить себе же смысл написанного, благо, что написал якобы не я, а кто-то, да еще по-французски: 'Il y a beaucoup du praporchique en lui, et un peu du Pierre le Grand', а я процитировал. Осторожность не повредит, но если я припомню, что, строки сии сочинены именно мною, то и тогда не вижу в них ничего плохого - ни лести, ни обиды: 'он все еще юн душою, как прапорщик на заре своей службы, но в нем уже угадывается Петр Великий!'
       Гвардия при нем стала гвардией, а не сбродом вечно пьяных шалопаев из 'хороших семей', Сперанский при нем воспрял душою и разумом, довел до конца главное дело своей жизни, без которого умной и современной державе просто невозможно долго прожить, а не то, что процветать: 'Свод законов Российской империи'! Михаил Михайлович был по праву награжден Орденом Святого апостола Андрея Первозванного! Ах... еще бы и алмазные знаки к нему...
       Но сей титанический труд, высоко оцененный нами, современниками Сперанского, был бы невозможен без деятельного благоволения императора! Царь, под неусыпным руководством которого все эти долгие годы шла работа на 'Сводом законов', не счел нужным подставить собственную грудь под орденскую ленту, и в этом он прав! Будучи верховным чином Империи, всю жизнь служить своему Отечеству - какая награда выше? И вот он, итог, резолюция от 27 января 1834 года: 'Свод рассылается ныне же как положительный закон, которого исключительное действие начнётся с 1 генваря 1835 года'. Началось, да, и отныне в силе.
       Нет, все же, опять позлобствую на него, самую малость! Государь навел в войсках порядок с дисциплиной, сие несомненно. При этом, чем дальше, тем все чаще и громче слышится ропот от служивых, и не только от седых инвалидов прошлой эпохи, доживающих свой век на обочине воинского бытия: боевые офицеры нынешних дней жалуются, что вместо боевой выучки армия все больше упражняется в строевом артикуле, проще говоря, в шагистике. Что ж, поживем - поглядим, как оно дальше будет. Будущее ждет, да не всех дождется.
       Для моего личного будущего есть у меня мечта. И однажды, находясь в кабинете у его величества, в беседе один на один, я эту мечту высказал, вернее повторил ее, слегка изменив по форме, но полностью сохранив ее смысл... умысел... замысел...
       Еще за несколько лет до этого, я обратился с запискою к Александру Христофоровичу Бенкендорфу, которого государь назначил в посредники между ним и мною, во всем, что касалось издательских и писательских дел. 'Более соответствовало бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями в наших государственных архивах и библиотеках. Не смею и не желаю взять на себя звание историографа после незабвенного Карамзина, но могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до государя Петра III'.
       Сочиняя записку, я с надеждою предполагал, что она дойдет до его величества и решение будет принято в благоприятном для меня смысле. Так оно и вышло, чему я был рад безмерно: работать, зарывшись в архивы - это моя главная страсть, если не считать поэзии и моего семейства, несколько разросшегося ныне!
       Самой лакомой целью для меня был московский Главный архив Министерства иностранных дел! Его еще сам Петр Великий основал, приказал передать туда все бумаги Посольского приказа. Поначалу он располагался прямо в кремлевских палатах, а позже, когда архив разросся, подобно мне и моему семейству, его перевезли в бывший дом князя Голицына, в тот, который стоит у Покровских ворот.
       Его величество одобрил мои стремления и отдал соответствующие приказы, с тем чтобы мне препятствий не чинили в моих трудах по архивам.
       Да только не зря в народе говорится: жалует царь, да не жалует псарь! Разрешение, с самого верха полученное, никем и никоим образом не оспаривается, все полны рвения исполнять его немедленно! Вот, только... надобно по всей форме выправить документы, определяющие в подробностях, кто, как, когда и кому, на какой срок и в каком виде будет эти самые документы передвигать из шкафа в шкаф, со стола на стол... Все торопятся изо всех сил, исполняя высочайшее повеление, но, при этом, соблюдают порядок действий, порядок, закрепленный по закону той же самой вышестоящей силой, Его Величеством Государем!
       Через Бенкендорфа пожаловался на задержки царю, тот зарычал, кликнул под свои очи Главного управляющего Главным архивом: доложить все как есть по обстановке!
      Примчался управляющий Московским архивом коллегии иностранных дел, сам Алексей Федорович Малиновский, доложил его величеству по установленной форме! Государю остается только в затылке чесать: все делается по разуму, по букве и по закону! Нигде и ни в чем ни малейшей задержки нет, все знают свои обязанности, все исполняют их вовремя и в полном объеме! А доступа к архивам для господина Пушкина по-прежнему нет как нет! Для того, чтобы он был, надобно либо нарушить установленный законом порядок доступа к документам, либо поменять сии закон и порядок. Подозревать Малиновского в злоумысле невозможно: он - человек делу и царю преданный, всей своей жизнью это доказывает, он - тот самый Малиновский, который собственными руками архив от Наполеона прятал!
       Но и государь наш тоже не лыком шит: поблагодарил Малиновского за верную службу, посулил чин 'тайного советника', пообещал ему самому и его помощникам головы поотрывать за медлительность - сдвинулся воз, пустили меня в архивы! Но зато отныне - лишь бровью повести! - все мгновенно находят и стремительно приносят! Кабинет выделен, слуги, помощники прикреплены - работайте, Александр Сергеевич!
       Меня вновь приняли в Иностранную коллегию, положили жалование, открыли предо мною все архивы, какие пожелаю!.. Но мечта, которой я слегка коснулся намеком в той записке, продолжала меня грызть, и, вот, однажды, в личной беседе с государем, я ее высказал. Высказал прямо, соблюдая все необходимые при Дворе обороты речи, но почти без обиняков: хочу быть главным историографом государства Российского, и постараюсь достойно продолжить на этом посту дело нашего великого Карамзина Николая Михайловича, моего наставника и учителя! Проза все более захватывает мое писательское существо, но я не намерен и от поэзии отказываться, покуда еще силы пиитические во мне живы, однако и грядущее призвание вижу со всею полнотою и ясностью: писать историческую прозу!
       Государь немедленно откликнулся на мое пожелание: расхохотался презвонко, хлопнул меня по плечу, тут же строгим голосом сделал мне выговор за мои попытки опираться задом о край стола и сказал, что обстоятельно поразмышляет о просьбе моей! И что, покамест, на сей предварительный момент, просьба сия - пришлась ему, государю, весьма по душе!
       Я подумал, что на этих словах аудиенция для меня завершится, и что я буду отпущен восвояси, дабы ждать и надеяться... Вышло иначе. Его величество начал по-отечески учить меня жизни: веду себя шумно, в денежных делах небрежен, якшаюсь с неблагонамеренными людьми, опять же картишки... Именно, что по-отечески повел беседу, видимо, забыв, что всего лишь на три года меня старше.
       При всем при этом, очевидных для меня глупостей государь не произносил, даже напротив, был весьма рассудителен, и я согласно тряс головою, обещал исправиться. Государь, ведь - на то и государь, чтобы внимательно и терпеливо слушать оправдания одного из своих подданных, так, словно бы он слышит их впервые, и что ранее сии обещания никогда не нарушались. Но сейчас, видя, что его величество преисполнен благодушия и хорошего настроения, я решился...
      - Да, да, говори, господин Пушкин, чего замялся?
       И я выложил ему причину своей заминки-запинки. В свете, при Дворе назойливо разносятся слухи: люди, имена которых я, к сожалению, намертво забыл, намекают и прямо говорят, что наш государь явно обращает свое мужеское внимание на Гончарову Наталью Николаевну, законную супругу поэта Пушкина. Почти открыто ухаживает за нею. Не слышать эти зловредные сплетни, идущие отовсюду, уже не представляется возможным!
       Государь молча, не перебивая ни словом, ни жестом, выслушал меня, хмыкнул, пожевал правый ус, уселся за стол, тут же вскочил...
       Он искренне любит мою законную жену, Наталью Николаевну, восхищается ее умом и красотою, но никогда, ни при каких обстоятельствах, ни единого разу не позволил себе обоснованности комеражей в ее сторону. В этом он клянется честью! При том, что государю не пристало клясться ни в чем, кроме государственных надобностей, но очень уж поразили его эти отвратительные слухи. Мужчины - всегда мужчины, со всеми их недостатками и пристрастиями, и уж кому-кому, а господину Пушкину об этом должно быть известно не менее, чем кому-либо другому. Наверное, опять же по слухам, от этих особенностей, не свободны и венценосные особы... Но он, Государь вся Руси, словом своим ручается за свою непричастность в этом, и за невиновность госпожи Гончаровой. Так что мужнина ревность в этом случае совершенно напрасна. Удовлетворен ли господин Пушкин словами своего государя?
      - Да, Ваше Величество! От всего сердца! Я счастлив вашим словам, и нет во мне сомнения!
       Государь, во время этой части нашего разговора, держался достойно, весьма сдержанно, несмотря на покусанный ус, однако же некое слово указало мне на крайнюю степень его взволнованности, и очень помогло мне поверить в его искренность. Он, ведь, даже меня иной раз попрекал употреблением иностранных слов, а тут, вдруг, 'комеражи' вместо пересудов!
       Но свет - это свет, только и ясного в нем, что само название 'свет', во всем же остальном...
       Где пистолеты?.. Вот они: я в шкаф их положил - там и лежат. Считается среди моих приятелей, что я очень метко стреляю, как тот Сильвио, герой одного из моих рассказов. Ну... метко или не метко, а рука у меня твердая, что на пистолет, что на рапиру, промаху по мишени как правило не даю. Да только в них дуэльного толку нет, в своих пистолетах! Дуэльный кодекс гласит, что пистолеты для поединка должны быть только новые, не пристрелянные. Таким образом, преимущество умелого стрелка перед неопытным почти никакое. А кроме того, господин Дантес офицер, стало быть, оружие в руках держать умеет. Полагаю, Данзас обо всех условиях уже позаботился, в том числе и об оружии.
       Если бы женщины имели право сражаться с мужчинами на дуэли, то в первую голову я вызвал бы к барьеру Марию Дмитриевну Нессельроде, жену господина канцлера Нессельроде. Вот ведь странность вселенская... Почему парадоксы так любят меня: у нас с господином канцлером, моим бывшим начальником по департаменту иностранных дел, сто тысяч причин друг друга не жаловать - но нет во мне к нему ненависти, да и от него ко мне я ничего такого особенного не ощущаю! В то же время, наша светская львица, Мария Дмитриевна, для которой я никто, и звать никак, равно, как и она для меня - испытывает ко мне лютую нелюбовь, читай ненависть! За что, почему? Бог ведает. Я почти до конца уверен, что сам Дантес и господин Геккерен, отчим его - всего лишь перчатки, на ее руки надетые! Все эти подметные письма, сиречь дипломы ордена рогоносцев - ее и только ее заслуга! Подозревать в помощи для всей этой эпистолярной мерзости чету Долгоруковых с друзьями - хочу, но пока не имею такого права. Авось, потом, когда-нибудь, при удобной оказии, выясню и приму должные меры... С Марией же Дмитриевной, урожденной Гурьевой, вполне возможно, что все гораздо яснее, нежели тайные дворцовые интриги: за отца своего может мстить и злобствовать, на которого я презлые эпиграммы накладывал.
       Дважды расстраивалась наша дуэль с господином Дантесом, и дважды, подобно карикатурной птице феникс, возрождалась из пепла подлости и ненависти человеческой. На третий же раз дуэли не миновать. Мой секундант - Константин Данзас, в другой стороны -господин Даршиак из французского посольства. Условия суровые, дуэль на десяти шагах. По правилам, она как бы и на двадцати: уже с этого расстояния мы вольны стрелять один в другого. Здесь, в этих правилах, главное условие - не нарушать, не преступать десятишаговую границу. На таких условиях, весьма затруднительным бывает в противника не попасть.
       Я, на протяжении своей жизни, перебрал около трех десятков дуэлей, отмененных и состоявшихся, и было бы невероятно странным событием отказаться еще от одной, тем более что участие в ней - мой нерушимый долг по защите семьи, чести семьи. Помню, как еще в юности, да и потом, на протяжении десятка лет холостяцких моих, в общении с друзьями и приятелями, они меня множество раз спрашивали, с дружескою, мирною, но, все же, с язвительностью: а что я сам думаю о чести обманутых мною мужей?
       Обычно я отбивался от этих вопросов с помощью словесных уловок: де, мол, я не обманывал, жены мужей обманывали, а я всего лишь этим пользовался. Да, грешен, но не более того! Сам же для себя так решил, втихомолку, не распространясь ни на слух, ни в письмах: обманутые мужья имеют право предъявить мне все возможные претензии по вопросу чести, вызвать на поединок любой степени свирепости, вплоть до стрельбы в висок по жребию! Они имеют право защищать то, что считают честью своей! Стало быть, и я, женатый человек, я имею такое же право на любые принятые в нашем светском обществе действия по защите своего доброго имени. И я намерен пользоваться этим правом всегда, в любой ситуации, если сочту ее хоть малейшей угрозою чести. Жена моя любит бывать в свете, она, равно, как и всякая красивая женщина, падка на похвалы и лесть, не прочь слегка пококетничать, но я, несмотря на всю мою жгучую африканскую ревность, беззаветно верю ей, до самой глубины моего сердца! Да, ревнив, вопреки всем убедительным доводам моего и ее рассудка. Она не жена Цезаря, стало быть, согласно древней поговорке, не выше подозрений... Но и я их не ниже!
       Я убежден, что даже государь, задумай он, все-таки, очередную интрижку, уже с Натальей Гончаровой, ныне Пушкиной, женой одного из своих подданных - не имел бы успеха! Женка моя безусловно обнаружила бы в себе твердость возразить и отказаться от монаршего приглашения в постель! Шепотки в свете, по поводу верности ее, утверждают иное, и они становятся все гуще!.. Пора принять меры.
       Лужица-другая крови кого-нибудь из клеветников и наушников, надолго остудит всех остальных, я на это надеюсь.
       Марк Аврелий, римский цезарь и философ, живший почти два тысячелетия тому назад, так однажды обозначил свое жизненное кредо:
      - Fac quod debes et quod futurum est
       Через тысячу с лишним лет, некий масонский орден пересказал сие высказывание по-французски:
      - Fais ce que dois, advienne, que pourra
       И в этом девизе, сказанном на двух языках, мне нравится решительно все! Кроме звучания слов!
       Тогда я взял, да и перевел для себя - на русский язык! - гордый и дерзкий этот вызов: людям, обстоятельствам и Вечности самой.
      - Следуй за честью, была не была!
      
      
      
      
      
      
  • Комментарии: 8, последний от 07/06/2026.
  • © Copyright О'Санчес (hvak@yandex.ru)
  • Обновлено: 07/06/2026. 627k. Статистика.
  • Роман: Проза
    •  Ваша оценка:
    Связаться с программистом сайта.