# Утренний, розовый век. Россия-2024 (первая часть)

Захар Григорьевич Оскотский

Роман-антиутопия "Утренний, розовый век. Россия-2024" (первая часть). Полностью роман вышел в издательстве "Реноме" в 2012 году.

К ЧИТАТЕЛЯМ


Захар Григорьевич Оскотский в 1970 - 1987 годах работал в научно-производственном объединении военно-промышленного комплекса, был ведущим инженером. Ему принадлежит более двух десятков изобретений в области средств воспламенения и взрывания для ракетной техники, боеприпасов, взрывных работ. Но прежде всего Захар Оскотский - писатель, замечательный прозаик и публицист.


Диапазон его творчества удивительно широк. За стилистически совершенными психологическими рассказами 1970-х - 80-х - начала 90-х следует "Зимний скорый" - законченный автором в 2005 году большой роман о судьбах интеллигенции в последние советские десятилетия. Это яркое, волнующее повествование о событиях и человеческих драмах той эпохи. За мельтешением "застойных" будней, за метаниями и сомнениями героев встают вечные вопросы о смысле жизни и роли человека на Земле.


Безвременье, в которое ныне провалилась Россия, унижение интеллигенции, одичание общества не могли оставить равнодушным писателя, переживающего за судьбу страны. И, еще не завершив работу над "Зимним скорым", Захар Оскотский обращается к публицистике, которая в итоге меня с ним лично и познакомила.


В 1998-99 годах Захар Оскотский пишет "Гуманную пулю" - поразительную книгу, которой он дал подзаголовок "книга о науке, политике, истории и будущем". Это книга о влиянии научно-технического прогресса на ход истории, о цели науки, о ее роли в главных событиях ХХ века и в будущих событиях XXI века. Некоторые мысли, высказанные автором в "Гуманной пуле", - о демографическом переходе, как главной причине мировой нестабильности, о бессмертии, как цели научно-технического прогресса, и другие - только теперь начинают входить в общественное сознание.

Ближние прогнозы "Гуманной пули" о развитии мировых и российских событий стали сбываться вскоре после ее выхода в свет (в 2001 году).

А теперь, десятилетие спустя, мы видим, как растет вероятность того, что сбудутся и ее дальние прогнозы: о путях разрешения конфликта между Западом и Югом; о том, что успехи науки по продлению человеческой жизни ведут к главному кризису цивилизации, угрожающему самому ее существованию.

Последний прогноз недавно впервые получил научное подтверждение. Ученые из бразильского университета Сан-Паулу методом компьютерного моделирования сравнили перспективы двух популяций: обычной, члены которой стареют и умирают, и бессмертной, представители которой гибнут исключительно под воздействием внешних факторов. Как показало моделирование, обществу "бессмертных" грозит гибель.

Но, в отличие от пессимистических выводов бразильских ученых, концовка "Гуманной пули", даже в своей трагичности, все-таки звучит оптимистическим аккордом.


Чтобы донести некоторые мысли из "Гуманной пули" до более широкого круга читателей, Захар Оскотский в 2000-2004 годах написал остросюжетную антиутопию - роман "Последняя башня Трои", действие которого происходит в конце XXI века.

Критик Ольга Костюкова из журнала "Профиль" написала, что "Последняя башня Трои" может встать в один ряд с антиутопиями Оруэлла и Войновича, а критик Сергей Некрасов из журнала научной фантастики "Если" отвел этому роману место рядом с произведениями Уэллса, Лема и Стругацких.


Возвращаясь к публицистике Захара Оскотского, нельзя не сказать о его исторических очерках и блестящих эссе, которые предлагают нестандартный, идущий вразрез со многими традиционными мифами, взгляд на ключевые моменты истории и политики.

А статья "Имитация" (2006 г.), по моему убеждению, самый точный анализ нынешней российской системы, причин ее возникновения и ее истинных проблем, в том числе в связи с мировыми проблемами. Я рад, что полный текст этой статьи впервые был опубликован именно в Бюллетене Академии Наук "В защиту науки", заместителем редактора которого я являюсь (в выпуске N 3, 2008 г.).

В дальнейшем, в соавторстве с Захаром Оскотским мы написали несколько статей о проблемах нашей науки, напечатанных в газете ученых и научных журналистов "Троицкий вариант" и в журнале Российского Гуманистического общества "Здравый смысл".


И вот теперь выходит новая книга Захара Оскотского - роман "Утренний, розовый век. Россия-2024". Эту книгу также можно отнести к жанру остросюжетной антиутопии, она прочитывается буквально на одном дыхании. Мастерство автора, его великолепный язык, ирония не дают оторваться от текста. Но это иная книга, чем "Последняя башня Трои".

И дело не только в том, что перед нами несколько иной вариант будущего. "Утренний, розовый век" написан с минимальным использованием элементов фантастики, он тяготеет к психологическому реализму. Даже тогда, когда дело доходит до немыслимой фантасмагории, в нее героя вместе со всей страной заносит потоком вполне возможных для нас событий.

В своей новой книге автор показывает, какое будущее ждет Россию при продолжении нынешнего курса. Россию, оставшуюся без интеллигенции, без собственной науки и промышленности. Причем он сумел облечь это всё в форму, увлекательную для самой широкой читательской аудитории.


Все произведения Захара Оскотского, помимо литературного мастерства, отличают острота мысли, конкретика, всесторонний анализ проблем. Именно поэтому его футурологические прогнозы сбываются. Но "Утренний, розовый век" он сопроводил необычным заявлением: "Автор искренне надеется, что прогнозы его новой книги не сбудутся, и хотел бы передать эту надежду читателям".


Мы тоже надеемся, что Россия не погибнет. Во всяком случае, до тех пор, пока остаются в ней хоть последние ее интеллигенты. Даже такие, как герой романа "Утренний, розовый век", мудрый и совестливый пьяница Валентин Орлов.


Ю.Н. Ефремов,

главный научный сотрудник Государственного астрономического института им. Штернберга,

профессор, доктор физико-математических наук,

член Международного астрономического союза


Захар Оскотский


УТРЕННИЙ, РОЗОВЫЙ ВЕК. РОССИЯ-2024


Роман-антиутопия

(первая часть)


Искусство не требует признания его произведений за действительность.

Людвиг Фейербах


1.


- Навстречу юбилею, навстречу юбилею! - проворчал Игорь Сапкин. Он смотрел на своем мониторе городские новости. - Будут большие водные празднества, лодки и катера заказывайте заранее. Это сейчас-то, в феврале!

Нынешний год объявили в Петербурге юбилейным: двухсотлетие и столетие великих наводнений 1824-го и 1924-го. Отмечать готовились задолго и с размахом, как годовщины революции в советские времена.

- Чем ты недоволен? - спросил я. - В стране стабильность, люди живут спокойно.

- Спокойно! - фыркнул Сапкин. - Вот, помню, лет тридцать с лишним назад, в девяносто втором или девяносто третьем, Ельцин боролся с парламентом. Из пушек еще не палили, но на улицах уже дрались. Мне один знакомый говорит: "Что делается! Как Россию успокоить?" - А я, хоть и молодой был, сразу ответил: "Чтоб навести порядок, надо кинуть клич: всем желающим самим выдвинуть свои кандидатуры - в депутаты, в министры, в президенты, у кого на что слюна закипела. Пусть все, кто хочет власти, на свет повылезут. И тут же их всех сцапать и, не говоря худого слова, расстрелять. Лет десять покоя России будут обеспечены!" - он гулко захохотал, его булыжная физиономия сияла самодовольством.

- Сделай милость, замолчи, - сказал я. - Думать мешаешь.

С оскорбленным видом Сапкин отвернулся, а я в который раз подумал, что любой уважающий себя начальник давно бы выгнал его пинками. Однако наше начальство вынуждено Сапкина терпеть: он - родственник главного акционера, да ему и самому принадлежит изрядный пакет акций. Мне даже приходится делить с ним рабочий кабинет.

На моем левом запястье задрожал, забился браслет с телефоном. Я посмотрел: звонил наш генеральный директор - Колосов.

- Слушаю, Михаил Олегович! - сказал я.

- Валентин Юрьевич, пожалуйста, зайдите ко мне. Кажется, для вас появилось дело.

- Но я сейчас занят, изучаю конъюнктуру по целлюлозе. Через неделю надо выдать результат заказчику.

- Бог с ней, с целлюлозой! Оставьте это, приходите скорей.

Я закрыл на компьютере все окна и выбрался из-за стола. Сапкин покосился на меня, в глазах его сверкнула ненависть.

В нашей консалтинговой фирме больше двадцати сотрудников. Есть генеральный директор и финансовый, есть администратор и секретарша, одних аналитиков десять человек. Но среди этого десятка только двое - старик Шлейкин и я - настоящие мастера. Лишь наши прогнозы сбываются, лишь за них заказчики платят хорошие деньги. Собственно, вся лавочка под громким названием "Нева-Гранит-Консалтинг" держится на плечах деда Шлейкина и моих. Если мы с ним когда-нибудь ее покинем, она обанкротится в два счета.

Сапкин, который ненавидит всех на свете, ненавидит меня с особенной силой, потому что сознание чужого превосходства для него нестерпимо. Сам он демонстративно просиживает на работе до ночи, бесконечно роется в Интернете, что-то вычисляет, переписывает. И ноет, что занят больше всех.

- Иди покури, трудоголик! - сказал я, проходя мимо его стола.

Вслед мне донеслось матерное рычание.


Генеральный директор Колосов встретил меня с таким нетерпением, словно я добирался до его кабинета не пять минут, а несколько часов:

- Ну, наконец-то! Заходите, заходите скорей!

Он мой ровесник, - ему тоже пятьдесят два года, - и человек, в общем, неплохой. Достаточно умный и для того, чтобы понимать, кому обязан процветанием фирмы, и для того, чтобы при этом ненавязчиво играть роль мудрого шефа, который сам разбирается во всех делах, но не вмешивается в них, чтобы не сковывать инициативу подчиненных.

Сейчас он, всегда спокойный и уравновешенный, был необычно возбужден.

- Что-нибудь стряслось, Михаил Олегович? - спросил я.

- Стряслось... Имэйл от Акимова, он хочет с вами встретиться.

- Когда?

- Немедленно!

Тут я невольно присвистнул.

Несколько лет назад Валерий Акимов, - он уже тогда считался олигархом, правда, по российскому рейтингу богачей шел еще только в середине второго десятка, - обратился к нам с заказом. Это было само по себе необычно: миллиардер пожелал воспользоваться услугами небольшой, малоизвестной в то время консалтинговой конторы (потом мы узнали, что до нас он обращался в самые знаменитые фирмы и остался ими недоволен). Акимов хотел, чтобы мы спрогнозировали, в какую отрасль в нашем отечестве стоит вложить крупные деньги с тем, чтобы получить максимальную и скорую отдачу.

Задание было непростое. Наукоемкие производства, естественно, сразу исключались, хотя бы потому, что в России осталось слишком мало толковых инженеров и квалифицированных рабочих. Нужно было найти вариант извечного нашего бизнеса: добычи и несложной переработки какого-то природного сырья. Но здесь всё прибыльное - нефть, газ, лес, металлы - давным-давно поделили между собой главные семейства страны.

Словом, задачка выходила в духе русской сказки: "Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что". Однако я, со времен учебы в "Военмехе" и своей недолгой инженерской карьеры, именно такие задачки любил. Через полтора месяца я выдал ответ: калийные удобрения! Мои выкладки показали: в мире, вследствие истощения почв и роста населения, грядет бум спроса на такую продукцию, а на территории России - половина всех залежей калийных солей на планете. Конечно, у этих месторождений имелись свои владельцы, но их кланы в то время еще не могли сравниться по могуществу с нефтегазовыми, и я не сомневался, что они уступят решительному натиску. Я доказывал: калийные рудники с перерабатывающими заводами можно выкупить и расширить, будучи уверенным, что деньги вернутся с лихвой. Причем захватывать отрасль надо было немедленно, пока остальные олигархи не обратили на нее внимание.

И, как ни удивительно, Акимов тогда поверил безвестному аналитику, рискнул несколькими миллиардами! Сейчас его состояние удвоилось, он вошел в первую пятерку российских магнатов и диктует условия мировому калийному рынку.

- Вот здрасьте! - сказал я. - Столько лет он про нас не вспоминал, даже на наши поздравления с праздниками не отвечал, хороша благодарность, а тут вдруг ему приспичило! Кстати, он сам написал письмо?

- Нет, какой-то секретарь. - И Колосов протянул мне распечатку.

Я прочитал:

"Многоуважаемые господа! Я счастлив оттого, что мне выпала высокая честь обратиться к Вам с нижайшей просьбой! Мой шеф, Валерий Анатольевич Акимов, был бы сердечно признателен, если бы Ваш сотрудник, глубочайше уважаемый Валентин Юрьевич Орлов, нашел возможность ненадолго оторваться от своих, - несомненно, чрезвычайно важных, - текущих дел и посетить его в любое удобное для себя время, желательно - самое ближайшее, желательно - сегодня, для обсуждения некоторых вопросов. Степень Вашей любезности, а с ней и наша благодарность увеличатся неизмеримо, если визит достопочтеннейшего господина Орлова будет предуведомлен телефонным звонком, или имэйлом, или любым иным способом, который Вы, необъятно уважаемые господа, сочтете уместным и необременительным. С благоговейным нетерпением ожидаю ответа! С бесконечным уважением! С верой в будущее сотрудничество! Искренне Ваш! 3-й секретарь правления АО 'Глобал-Калий СПб' Князев Сергей Иоаннович".

- А это не розыгрыш? - усомнился я. - Похоже на шутовство.

- Да, странноватое письмо. Но отправлено с официального адреса корпорации. Он, конечно, защищен.

Я всё еще разглядывал распечатку.

- Что вы об этом думаете? - осторожно спросил Колосов.

- Думаю, что он пассивный гомосексуалист.

- Кто?! - изумился Колосов.

- Этот Сергей Иоаннович Князев. Чересчур слащав.

Колосов поморщился:

- Знаете, Валентин Юрьевич, ваш юмор...

- Кажется вам пошловатым? Если хотите, чтобы он сделался тоньше, измените окружающую действительность.

- Я постараюсь, - пообещал Колосов. - А сейчас, пожалуйста, отправляйтесь к Акимову. Освобождаю вас от всех других заданий. Работу по целлюлозе доведет... - он сделал секундную паузу, как будто перебирал в уме кандидатуры, - ну, хотя бы Шлейкин. Поезжайте, поезжайте! Адрес знаете? Да, особняк на Моховой. А я сам свяжусь с этим Князевым, сообщу, что вы уже в пути.


Я забежал в кабинет взять куртку из стенного шкафа. Сапкин сразу насторожился:

- Уходишь?

Это еще одна милая черта моего коллеги: он следит за всем, что делается вокруг, искоса наблюдает за сотрудниками, прислушивается к разговорам. Похоже, он - со своим пакетом акций и дядей, главным акционером, - считает себя хозяином фирмы и тревожится, как бы кто-то по нерадивости или злому умыслу не нанес ущерба его и дядюшкиным дивидендам.

- Ухожу, - рассеянно ответил я, доставая куртку и шапку.

- Куда?

- Спецзадание! - попробовал я отшутиться, рассовывая по карманам нетбук, пачку сигарет, зажигалку.

- Какое спецзадание? - потребовал Сапкин отчета.

И тут я неожиданно для себя взорвался:

- Не твоего ума дело! Что ты вечно суешь нос, куда не просят!

- Ты-то больно умный! - проскрипел Сапкин. - Гляди, шею не сверни со своим умом!

- Лучше собственную шею побереги! - огрызнулся я и выскочил за дверь.

Если бы я мог представить, чем обернется в недалеком будущем наша перебранка! Но в тот момент я только подумал с раздражением, как надоел мне этот хам, как надоела вся служба в консалтинговой фирме. Я, человек уже не юный, с моими способностями, знаниями, житейским опытом, должен без конца перелопачивать биржевые индексы, газетные статьи, экономические сводки, напрягать мозг, улавливая в хаосе тысяч сообщений и миллионов цифр какие-то закономерности, которые появляются и тут же пропадают. Для чего? Для того, чтобы какие-то неизвестные мне богачи-заказчики стали еще на несколько процентов богаче? Для того, чтобы Игорю Сапкину и его дяде сожженные клетки моего мозга принесли очередной доход, из которого мне потом отщипнут жалкую долю? Нет, не зря Аристотель утверждал, что того, кто трудится по найму, нельзя считать свободным гражданином!

Беда заключалась в том, что мне просто некуда было деться. Я слишком хорошо помнил, какие мытарства претерпел, когда ушел из развалившейся оборонки и оставил свою инженерную специальность. За какие только работы я не хватался! Был и "челноком", и торговым агентом, и администратором в автосервисе. Даже попробовал начать собственный бизнес, но дело кончилось крахом. Знакомые тогда удивлялись: как это я, наделенный талантом быстро ориентироваться в запутанных ситуациях и прогнозировать ход событий, мог так оскандалиться? Я обычно отшучивался: мол, самый лучший штурман может оказаться никудышным капитаном. На самом-то деле просто-напросто выяснилось, что я лишен главного качества, необходимого бизнесмену в России, - умения расталкивать и затаптывать других людей. Но в этом, конечно, я старался никому не признаваться, чтобы чего доброго не подумали, будто хвастаюсь таким изъяном. Я ведь со своим бизнесом прогорел дотла. До того, что вынужден был отдать квартиру за долги и ради крыши над головой два года прослужить медбратом в психиатрической больнице, где и жил в подсобке.

После таких испытаний место аналитика в консалтинговой фирме явилось как спасение: чистый офис, приличный заработок. Умом я понимал, что ради этого стоит стерпеть всё - и утомительно однообразную службу, и даже тошнотворного Сапкина. Понимал, но ничего не мог с собой поделать. С каждым бессмысленно прожитым днем терпеть становилось труднее.

Тут я со злостью подумал об Акимове. За план действий по захвату калийной отрасли, мой великолепный план, сделавший его всемирным магнатом, он заплатил тогда сущие гроши, а чтобы к нему не приставали, оборвал все связи с нашей фирмой. Подонок!.. Сейчас он вдруг вспомнил обо мне. Похоже, у него появилась возможность наварить лишний миллиард, нужно нестандартное решение, а его собственные аналитики не знают, как подступиться к делу. И я, получив дурацкое письмо от его третьего секретаришки, должен мчаться на вызов, как дрессированная собачонка по свистку.

Эх, сорвать бы с Акимова настоящий гонорар, не на банковский счет нашей фирмы, а в мой собственный карман! Тысяч пятьдесят, нет - лучше сто. Потребности у меня скромные, и на такие деньги я смог бы, ни в чем себе не отказывая, прожить несколько лет. А за это время, глядишь, и другую работу подыскал бы. Да только кто мне такое позволит! По контракту с "Невой-Гранитом" я и копейки не мог взять с заказчика помимо кассы.


Офис нашей фирмы находится на пятнадцатом этаже одного из громадных, похожих на крепостные бастионы домов начала нынешнего века, вознесшихся над блочными коробками советской эпохи в районе Гражданки. Я спустился на лифте и вышел на улицу, в петербургский мутный февральский день. Сырой, холодный ветер хлестнул по лицу. Отворачиваясь от его порывов, я закурил сигарету и направился к станции метро.

Проспект, вдоль которого я шел, из конца в конец заполняла сверкающая разноцветным лаком автомобильная река. Для делового человека автомобиль - необходимейший атрибут престижа, марка и возраст его обозначают положение в иерархии. Но я давно выпал из числа деловых людей, престиж меня не слишком заботил, и в своих перемещениях по городу я старался машиной не пользоваться. Особенно тогда, когда предстояла поездка в центр: там, особенно в часы пик, легко попасть в "пробку", меня это раздражает.

Шел я быстро, уклоняясь от встречных прохожих и обгоняя тех, кто двигался со мной в одном направлении. Среди пешеходов тоже существует своя иерархия. Прежде всего, это наши русские старики и старухи (почти половина коренного населения - пенсионеры). Они шагают медленно, с отрешенными лицами. Когда-нибудь и я вольюсь в их поток, буду так же плестись, волоча ноги, от дешевого магазина к социальной аптеке. Но о неизбежном лучше не задумываться, да и случится это не завтра. Пока я еще отличаюсь от них, потому что все-таки моложе, потому что хорошо одет и у меня стремительная, упругая поступь человека, спешащего по делу. Я выделяюсь в стариковской массе, я здесь на высшей ступени.

Другая часть пешеходов - гастарбайтеры, "гостинцы", как их называют. Россия, безнадежно состарившаяся из-за низкой рождаемости, без них существовать не может. В былые времена, при Ельцине, при Путине, их все-таки было поменьше и среди них выделялись кавказцы. А после того, как мы, по официальной терминологии, "отсекли от здорового тела федерации мятежные регионы" и отступили на укрепленную линию екатерининской эпохи, кавказцев поубавилось, зато наши города стали быстро заполняться выходцами из Средней Азии и Китая.

Когда-то их резали в темных питерских переулках скинхеды. Потом, после того как "гостинцы" умножились числом и создали отряды самообороны, скинхеды забились по щелям. Но спокойствие в город не пришло: когда "гостинцев" стало совсем много, их молодежь начала охоту за теми, кто казался ей похож на скинхедов или на бывших скинхедов, и на улицах пошла еще большая, чем прежде, резня.

Некоторое спокойствие воцарилось лишь тогда, когда настало время телефонов с обязательными номерами и все мы превратились в ползающих на подсвеченном стекле муравьев, над которыми навис наблюдатель с лупой.


В вестибюле метро мелодично позванивала и вспыхивала огоньками автоматика турникетов, считывавшая с телефонов проходящих пассажиров их идентификацию. В углу, возле киосков теснилась стайка коричневолицых "гостинцев". Они, как видно, приехали совсем недавно и не имели еще телефонов даже с временными номерами. В метро они могли попасть только с сопровождающим, под его ответственность. Сейчас, наверное, этот сопровождающий пошел к начальнику станции - предъявить документы и получить разрешение. За происходящим исподлобья наблюдал сержант полиции, такой же "гостинец" с темным лицом, но уже полноправный гражданин России.

Я тоже шагнул в турникет, огоньки перемигнулись. Куда-то в компьютерные недра Главного управления безопасности улетел сигнал о том, что я собираюсь спуститься под землю на станции "Гражданский проспект". Улетел - и в ту же секунду, отразившись от электронной картотеки ГУБа, где за полвека с лишним моей жизни на меня не собралось, как я надеялся, ни малейшего компромата, вернулся и выскочил зеленым огоньком: "Проходи!" Как ни противна эта процедура, она всё же дает эффект: террористических актов в метро давно не случалось.

В вагоне мне удалось сесть. Не хотелось думать заранее о том, что меня ждет у Акимова, поэтому я достал нетбук и попытался читать новый ретро-детектив, который на днях скачал из интернет-библиотеки. Наверное, я выглядел нелепо с текстом, а не фильмом на маленьком экране. Кто теперь вообще читает, хотя бы ретро-детективы! Но для меня чтение - привычка, и оно меня успокаивает. Однако сейчас я не смог сосредоточиться над текстом. Течение мыслей, подобно лучу света, пойманному линзой, всё равно сходилось в одну жгучую точку: на кой черт я вдруг понадобился олигарху, да еще немедленно?

Тревожило что-то и кроме самого вызова, кроме поспешности. Я даже прикрыл глаза, просеивая, как положено аналитику, факты, слова, собственные ощущения. И наконец, поймал камешек на сите: дело в дурацком, балаганном тоне письма, составленного секретарем Князевым. За бьющим напоказ кривляньем скрывался какой-то смысл... Поезд несся в тоннеле, раскачиваясь и подвывая. Рядом со мной две женщины разговаривали на непонятном языке, наверное, по-таджикски или по-узбекски.

И тут я догадался! Ну, конечно: письмо же было отправлено, хоть и с защищенного адреса, но обыкновенной электронной почтой, его мог перехватить и прочитать кто угодно - конкуренты Акимова, налоговые сыщики, доброжелатели из ГУБа. Для внутренней секретной переписки столь мощная корпорация, как "Глобал-Калий", несомненно, использовала шифры. Но что там должны были сделать, посылая сообщение стороннему адресату открытым текстом? Если сообщение важное и важность надо как-то прикрыть от чужих глаз?.. Вот именно! Для непрошеного или просто случайного читателя письма карикатурный стиль секретаришки служил не бог весть какой, но всё же маскировкой: речь, мол, о пустяках.

От такой догадки у меня вконец испортилось настроение. Получалось, что меня ожидало намного более серьезное дело, чем я думал. А значит, и намного более неприятное. Слишком серьезные дела приятными не бывают.


Я доехал в метро до Невского проспекта. А дальше двинулся пешком, свернул на запруженную автомобилями набережную Фонтанки, припоминая всё, что мне известно о Валерии Акимове. Мы с ним виделись один-единственный раз: когда я завершил разработку планов по калию, он сам приехал за результатами, потому что не доверял никаким видам связи, и проговорил со мной полчаса. Я заметил тогда, что он нисколько не похож на олигархов из телевизионных сериалов. Там обычно их играют актеры-толстяки с громкими голосами и пронзительными взглядами. Акимов же был непропорционально худым и высоким, с маленькой головой, говорил негромко и при этом смотрел куда-то в сторону, мимо собеседника.

В России сплетнями о причудах олигархов и об их интимной жизни кормятся стаи журналистов, но этим вечно голодным хищникам Акимов давал немного пищи. Он появлялся на телеэкране исключительно в деловых новостях. Даже несколько лет назад, когда внезапно погибла его жена, актриса, прошли только скупые сообщения о трагическом несчастном случае, без всяких подробностей. И с тех пор молва не связывала его, человека далеко не старого (сейчас-то всего сорок восемь лет), ни с одной женщиной. Он не был замешан ни в каких скандалах. Его взрослая дочь ни разу не попала в светскую хронику. О ней было известно лишь то, что, в отличие от разгульных отпрысков остальных сверхбогачей, это серьезная девушка, занятая научной работой.

К тому же, Акимов - единственный олигарх, обосновавшийся не в Москве, а в Питере, и разместивший штаб-квартиру компании не в помпезном небоскребе, а в скромном особняке на тихой Моховой улице. Я шагал по ней и думал о том, как давно здесь не был. Я вообще не люблю бывать в центре Петербурга. Как раз потому, что в юности, в прошлом веке, слишком этот город любил. Он казался не просто прекрасным: своей гармонией, слитностью царственных зданий с простором невской воды и неба он внушал надежду на гармонию самой жизни.

Высший миг торжества был двадцатого августа 1991-го, когда я, мальчишка, студент, плыл капелькой в океане трехсоттысячного демократического митинга, переполнявшего Дворцовую площадь. Помню вдохновенные лица вокруг, трехцветные российские знамена, самодельные транспаранты с зачеркнутой свастикой. Помню, как, словно в стремительном взлете, мне не хватало дыхания от чувства гордости за принадлежность к этому народу и этому городу. Прекрасно помню, хоть давно стараюсь не вспоминать. Слишком быстро погас тот солнечный день, слишком быстро исчезли прекрасные лица, одушевлявшие для меня мой город. Кто уехал, кто состарился и обессилел, кто умер в безысходности. Совсем другие люди заполнили петербургские улицы. Совсем, совсем другие, причем цвет их кожи и разрез глаз тут не имели никакого значения. А значит, мой прежний город перестал существовать. Он канул в небытие, и подновленные, разукрашенные дворцы остались на своих местах не больше, чем фальшивыми декорациями.

Поэтому я уже почти равнодушно наблюдал, как год за годом невскую панораму и старинные улицы всё больше уродуют безобразные стеклобетонные коробки, воздвигаемые новыми хозяевами жизни. Да, мерзко было видеть, как нелюди, убившие мой город, глумятся над его трупом. Но труп всё равно не воскресишь.


Я остановился у тяжелых дверей со скромной табличкой "АО 'Глобал-Калий СПб'", прямо под глазком телекамеры, и стал дожидаться, пока охрана увидит меня и спросит, кто я такой. Но меня ни о чем не спросили. Огромная дверь мягко приоткрылась, и чуть искаженный динамиком мужской голос произнес: "Господин Орлов, заходите!"

Я вошел. Молодой охранник (русский, а не "гостинец", что само по себе свидетельствовало о богатстве фирмы) привстал из-за своего пульта, поклонился мне и сказал: "Прошу вас, третий этаж, налево". Я молча поблагодарил его кивком. На лестничной площадке второго этажа мне пришлось миновать пост еще одного плечистого парня. А на площадке третьего сидел уже человек постарше, видимо начальник охраны, который проводил меня по слабо освещенному коридору до дверей кабинета: "Заходите. Шеф извещен, что вы прибыли". И я шагнул навстречу своей судьбе...

После полутьмы коридора меня даже ослепил резкий, бестеневой свет "небесного потолка". Акимов не просто поднялся, а вышел из-за стола, пожал мне руку, пригласил: "Садитесь, Валентин Юрьевич!" - и только после этого вернулся на свое место.

За прошедшие несколько лет он сильно постарел: черты лица заострились, прорезались морщинки, взгляд светлых глаз стал не просто рассеянным, а усталым, в коротко остриженных волосах поблескивала седина. Облик его опять не вязался с расхожим представлением о богачах, которые живут, не зная болезней и старости, потому что к их услугам вся мощь сверхдорогой современной медицины с ее генной инженерией и стволовыми клетками.

Я опустился в кресло у стола, оглядел кабинет: никакой роскоши, строгая деловая обстановка. На стене - большая фотография красивой женщины с ослепительной улыбкой, наверное, погибшей жены Акимова. Взглянул машинально вверх: там парила на тонкой нити модель какого-то старинного самолета - биплана с многочисленными стойками между верхним и нижним крыльями, большим двухлопастным пропеллером и открытой кабиной пилота с прозрачным ветровым щитком. На фоне "небесного потолка" - экрана, показывавшего сейчас ярко-голубое небо с плывущими перистыми облаками, - казалось, что самолет действительно летит.

- Давненько мы с вами не виделись, Валентин Юрьевич, - сказал Акимов.

Ответить мне было нечего, и я лишь слегка развел руками: что, мол, поделаешь.

- Спасибо, что приехали, - поблагодарил он. - Хотя вас, наверное, удивило мое приглашение?

Я чуть пожал плечами.

- Думаю, - продолжил Акимов, - ко мне вы не питаете особо теплых чувств? Что ж, имеете право. Я не отблагодарил вашу фирму и лично вас так, как должен был отблагодарить за тот чудесный план.

- Вы заплатили сумму по договору.

- Ну, что договор. Когда его подписывали, мы же не могли предвидеть, какими грандиозными будут результаты ваших рекомендаций. Я должен был потом доплатить в десять раз больше!

Мне захотелось сказать, что это и теперь еще не поздно сделать, однако я промолчал.

- Не держите на меня зла, - попросил Акимов. - Поверьте, я всегда помнил о вас. Но битва за калий оказалась такой жестокой, действовать приходилось не интеллектуальным фехтованием, а бульдозером. Вот всё, кроме борьбы, тогда и ушло на второй план, даже благодарность. А потом еще эта страшная беда с ней, - он посмотрел на портрет жены. - Кстати, вы видели фильмы с ее участием?

- Нет, как-то не пришлось.

- Могу подарить вам диск. А впрочем, наверное, не стоит... Ладно, давайте к делу!

Я подумал, что сейчас он предложит мне перейти на работу в его корпорацию.

- Скажите мне, пожалуйста, Валентин Юрьевич, - задумчиво проговорил Акимов, - скажите, за что вас наградили орденом Мужества?

Я так и дернулся в кресле. Откуда он знает? Я сам об этом давно позабыл. Вернее, старался не вспоминать. Я даже не помнил, в каком ящике шкафа валяется у меня дома коробочка с тем красивым серебряным крестиком.

- Если уж вам известно об ордене, - сказал я, - то должно быть известно и за что мне его дали.

- Мой референт нашел только указ о награждении, а там одни общие слова.

- Это было в прошлой жизни, в прошлом веке, и теперь не имеет никакого значения.

- Расскажите, прошу вас, - настаивал Акимов.

- Ну, хорошо. Моя инженерная специальность - ракетные двигатели. Я поступил в "Военмех" в восемьдесят восьмом, на излете советского романтизма, а закончил в девяносто четвертом, в самый ельцинский развал. НИИ, куда я попал, почти не финансировали, нищенскую зарплату не платили месяцами. А мы затеяли невиданный проект: пытались обскакать твердотопливников, сделать двигатель на жидком топливе, - естественно, ампулированном, - со сверхвысоким импульсом. Вы понимаете, о чем я говорю?

- Понимаю, - спокойно сказал Акимов.

- В тех условиях это, конечно, была авантюра. Всё мастерилось на коленке, самых необходимых приборов не хватало. Да еще спешка: первые стендовые испытания хотели обязательно прогнать до конца девяносто седьмого, чтобы нас учли в бюджете на следующий год. Ну и кончилось тем, чем должно было кончиться: при подготовке к испытаниям наш чудный агрегат взорвался. Находившимся рядом с ним не повезло - одни погибли, другие получили ожоги, осколочные ранения. А я оказался дальше и почти не пострадал, только малость оглушило. И тут уж раздумывать не приходилось: полез в огонь, стал вытаскивать раненых. Успел вытащить четверых, пока сам не потерял сознание.

- Обгорели? - спросил Акимов.

- Надышался парами топлива, жуткая была отрава. Два месяца потом провалялся в больнице. Вот, собственно, вся история.

- Вы смелый человек, Валентин Юрьевич.

- Мне было только двадцать шесть, в том возрасте все смелые.

- Не все, - Акимов покачал головой, - не все. А двигатель-то в конце концов построили?

- Нет, ничего не вышло. Несколько лет спустя, уже при Путине, тему открыли снова, наскребли деньжат, но было поздно. Людей не осталось. Кто-то умер, многие уехали. А некоторые, вроде меня, бухнулись в новую русскую жизнь. В самый кипяток.

- Понятно, - проговорил Акимов и откинулся на спинку кресла. При его росте и непропорциональной худобе это было похоже на распрямление складной плотницкой линейки. Мне приходилось смотреть на него снизу вверх.

- А скажите мне, Валентин Юрьевич, - задал он следующий вопрос, - вы интересуетесь политикой?

Я насторожился:

- Специально - нет. Но, поскольку работаю в консалтинговой фирме, должен следить за событиями. В той степени, в какой они влияют на экономическую ситуацию.

- Дальний прогноз, лет на пятнадцать-двадцать, можете дать навскидку? Экономический, ну и - политический?

Мне всё меньше нравился наш разговор. Я ответил уклончиво:

- Заказчики требуют сейчас краткосрочных прогнозов: на год-два-три, самое большее - на пять. Зачем я буду ломать голову над проблемами, за решение которых мне не платят? Голова у меня одна.

- Хорошо, - кивнул Акимов. - Значит, живем сегодняшним днем. Раз так, давайте-ка посмотрим сегодняшние новости!

Он развернул стоявший на столе монитор, чтобы нам обоим было хорошо видно, и пригасил освещение. На потолке появилось изображение вечернего неба с плотными облаками, опаленными закатным огнем. В кабинете стемнело, и от этого ярче стала видна картинка на мониторе.

Новости начались, как всегда, с официальной хроники. Президент Балашов, толстенький, с круглой лысой головой, сияя своей знаменитой улыбкой, принимал какую-то делегацию. Потом пошли сюжеты на темы российских будней. Нефтяные вышки в тундре и на морском шельфе, газопроводы, рудники, неиссякаемые источники наших богатств. Оживающие после многолетнего запустения деревни. Заселяющие их гастарбайтеры после напряженного трудового дня приходят в вечернюю школу и усердно изучают русский язык, они будут достойными гражданами новой родины. Торжественное открытие в Нижнем комфортабельного дома престарелых (похоже, подремонтированного заводского общежития советских времен). Уютные комнаты, множество счастливых старушек и несколько старичков. Солдаты в бетонных ДОТах на Кавказской линии. Спокойные, суровые лица, славянские и азиатские. Стволы пулеметов и гранатометов в амбразурах. Террористы не пройдут.

Я недоуменно взглянул на Акимова. Но он впитывал всю эту дребедень с явным интересом.

Потом пошли мировые новости. Стартующие с надводных кораблей в сполохах пламени и клубах белого дыма крылатые ракеты. Те же ракеты, запущенные с подводных лодок, - они эффектно, одна за другой, вылетали из пустынного моря. Остроклювые беспилотные бомбардировщики на боевом курсе. Огненные вспышки разрывов, заснятые с высоты. Пресс-секретарь объединенного западного командования, молодая женщина в офицерской форме, зачитывала сводку: разрушены такие-то объекты военной инфраструктуры противника, уничтожено столько-то вражеских бойцов, с нашей стороны потерь нет. И тут же, для равновесия (в России свобода информации, слово дается обеим сторонам) - выступление представителя сил антиглобалистского джихада, красивого бородатого парня: сбито столько-то бомбардировщиков противника, наши военные силы не пострадали, но в результате варварских бомбежек погибло столько-то мирных жителей.

Я почти не прислушивался, всё было слишком обыденно.

В завершение выпуска показали, как всегда, еще несколько новостей из жизни родного отечества: спортивную, светскую и криминальную хронику. Меня не интересовали ни результаты матчей, ни развод популярной певицы, ни пьяная драка в провинциальном городке. Зато последний сюжет заставил содрогнуться: в заснеженном лесу люди в противохимических костюмах и респираторах раскапывали какую-то громадную яму и вытаскивали оттуда человеческие останки. Голос диктора сообщил, что под Ростовом обнаружено групповое захоронение. Видимо, здесь погребены жертвы террористической организации, известной в свое время под названием "Союз Разума". Как мы должны быть благодарны доблестным сотрудникам спецслужб и полиции, сумевшим после долгой борьбы пресечь деятельность этой чудовищной банды!..

Акимов выключил монитор и прибавил свет в кабинете. Над нами опять засияло небо летнего полдня.

- Скажите, Валентин Юрьевич, - мягко спросил он, - вам никогда не приходилось сталкиваться с этим, - он указал взглядом на погасший экран, - так называемым... ну, в общем, "Союзом Разума"?

- К счастью, нет. Я даже не уверен в том, что "разумники" действительно существовали. Мне кажется, на них списывали свои шалости совсем другие люди.

- Они существовали, - твердо сказал Акимов. - И существуют.

- Существуют или нет, меня это не касается! - ответил я.

- А меня коснулось, - вздохнул Акимов. - На днях получил от них письмецо с требованием.

- Скорее всего, это чей-то розыгрыш. А что требуют?

- Ну, что они могут требовать. Чтобы я перечислил шестьсот миллионов в пенсионный фонд. Бедным российским старушкам. Подпольщикам известно, что мои активы составляют около тридцати миллиардов, вот они и отсчитали, как у них принято, два процента.

- Да это, наверное, весельчаки из налогового управления так развлекаются.

- Нет, - возразил Акимов, - думаю, дело серьезное. Поэтому и пригласил вас, Валентин Юрьевич. Вы - способный аналитик, блестяще действуете в сложных ситуациях.

Я подумал, что он просто-напросто сошел с ума. Печальная, но, увы, надоевшая история. Выражение "безумный мир" - абсурдно. Безумны конкретные люди, и их становится всё больше. Не только во время моей службы в психушке, но и в обыденной жизни мне не раз приходилось ощущать себя единственным нормальным человеком в окружении сумасшедших. И я усвоил кое-какие правила поведения в такой ситуации. Лучший способ, конечно, внезапно причинить сумасшедшему боль, например, заломить ему руку за спину. В качестве медбрата я такой прием иногда использовал. И тут даже не важно, кто сильнее физически, ты или пациент. За исключением буйных идиотов с полностью разрушенным мозгом, обычные сумасшедшие панически боятся боли и сразу подчиняются. С Акимовым, разумеется, я не мог так отвести душу. Но не годился и повседневный способ: внешне демонстрировать согласие с чужим бредом, а самому делать свое дело. Сейчас следовало отбиться решительно.

- Понимаете, - продолжил Акимов, - я отнюдь не считаю, будто что-то должен этим старушкам. Они сами во всем виноваты. В том числе, передо мной. Если бы они родили не по одному ребенку, а по трое-четверо детей, как их матери, они бы сейчас не доживали в богадельнях, а Россия не растворялась бы в чужих народах. К тому же, сумма моих активов только звучит внушительно, а ведь все эти миллиарды в деле - стоимость акций, рудников, оборотных средств. Взять и с ходу выложить шестьсот миллионов...

- Послушайте, - огрызнулся я, - не надейтесь, что я придумаю, как вывернуться и сохранить ваши деньги! Обратитесь в полицию или в ГУБ!

- Да ведь не поможет. Если хоть десятая часть того, что говорят о разумниках, правда, они достанут сквозь любую охрану.

- Тогда исполните их требование! Переведите деньги, и они вас не тронут! Больше ничего не могу посоветовать!

- Да я уже перевел, - поморщившись, сказал Акимов, - перевел.

Я удивился:

- Чего же вы тогда хотите от меня?

Он внезапно подался над столом вперед. Навис надо мной сверху, точно склонившийся жираф. Во взгляде его, теперь сосредоточенном и пронзительном, поблескивала злая ирония:

- Совсем немного, Валентин Юрьевич. Хочу, чтобы вы нашли этих разумников. Раскопали, где они прячутся. Вышли на главарей и связали их со мной. Хочу с ними немно-ожко побеседовать!

Впервые в жизни мне пришлось испытать на себе, что выражение "я остолбенел" может быть не только фигурой речи.

Акимов рассмеялся, как будто довольный произведенным эффектом:

- Не пугайтесь, я в здравом уме и говорю вполне серьезно.

- Но я не сыщик и не экстрасенс, как я их найду?

- Вы - лучший аналитик из всех, кого я знаю. Вы именно тот человек, который нужен.

- Бросьте! Мне уже не двадцать шесть лет, я больше не геройствую, и ни с того ни с сего лезть в такой огонь...

- Двадцать миллионов, - сказал Акимов, - вашей фирме. Половину перевожу немедленно. Из этих денег будут финансироваться ваши расходы по расследованию. Потом, конечно, я все затраты фирме возмещу и переведу вторую половину. Вы, разумеется, понимаете, почему я не беру вас на службу к себе?

- Чтобы не привлекать внимание.

- Вот именно! - кивнул Акимов. - Будет лучше, если вы эту работу выполните, формально оставаясь в "Неве-Граните". Естественно, ваше начальство не должно знать, чем вы для меня занимаетесь.

- Послушайте, для такой фирмы, как наша, двадцать миллионов - огромные деньги, но...

- И пятьдесят миллионов лично вам, - перебил он меня. - Хотите - на банковский счет, хотите - наличными. Пятьдесят миллионов рублей.

Это был еще один шок. Я настолько растерялся, что даже спросил нелепо:

- Новыми?

- Самыми новыми, петровскими, - ухмыльнулся Акимов. - Или, может быть, вы предпочитаете эквивалент в иностранной валюте? Пожалуйста, в любой! Хотите ганские седи с портретом Кваме Нкрумы? Очень красивые.

- Благодарю, купюры с Петром Великим мне как-то больше нравятся. Но по контракту с фирмой я не имею права брать гонорар с заказчика помимо...

- Какой гонорар! - опять перебил Акимов. - При чем тут гонорар! Могу я сделать вам подарок? К дню вашего рождения, к Пасхе, к празднику ракетных войск, к годовщине открытия Антарктиды русскими моряками? Короче говоря, когда вы придете ко мне с результатами, мы заглянем в календарь, и, вот увидите, дата окажется подходящей.

Я молчал.

- Вас интересуют гарантии? - спросил Акимов. - Гарантия - мое слово. Не сомневайтесь и не сравнивайте с прошлыми делами, тогда я слово не давал.

Я молчал.

- Ну же, Валентин Юрьевич! - воскликнул Акимов. - Да вы хоть понимаете, что я вам предлагаю? Или ради спокойствия до старости согласны прозябать на свои две тысячи в месяц? Вы же смелый человек, рискните!

Я прекрасно всё понимал. Мы с ним говорили на одном языке, были гражданами одной страны и по закону обладали равными правами. Но в действительности мы отстояли друг от друга неизмеримо дальше, чем в прошлые века барин и крепостной слуга, колониальный чиновник и темнокожий туземец. Он не просто принадлежал к самому верхнему слою общества, к числу тех нескольких десятков семейств, что владели Россией. Он был сверхчеловеком и даже не вполне человеком. Статистика (не официальная, разумеется, а свободная, та, что иногда прорывается в Интернет) утверждала, что ожидаемая продолжительность жизни в семьях олигархов на сорок-пятьдесят лет больше, чем в среднем по стране. И этот разрыв, по мере прогресса медицинской науки и повышения стоимости ее услуг, будет только расти. Акимов парил над течением дней в сонме новых полубогов и возносился все выше. А я барахтался в придонном слое, и путь мой неминуемо шел вниз - в старость, в нищету, болезни и смерть на койке в больничном коридоре.

Пятьдесят миллионов означали не просто богатство. Они означали дополнительные пятнадцать-двадцать лет жизни, и какой! Правда, в погоне за ними я, скорее всего, мог потерять жизнь прямо сейчас. Ту жизнь, которую имел. Но велика была бы потеря?

- Зачем вам это нужно, Валерий Анатольевич? - спросил я.

Акимов, удовлетворенный, хлопнул ладонью по столу и отвалился на спинку кресла:

- Значит, согласны! Очень хорошо, я в вас не ошибся!

- Прежде, чем дать согласие, я должен понять, чего вы хотите от разумников. Ими же только что детей не пугают.

- Пока примите версию о моем капризе. Может быть, мне просто захотелось пощекотать себе нервы. Потом, если дело пойдет, я вам кое-что объясню. А для начала могу сказать, что я, как и вы, тоже не робкого десятка. У меня неплохая генетика: мой прадед в двадцатые-тридцатые годы прошлого века был одним из самых знаменитых советских летчиков. Его звали Валерий...

- Неужели Чкалов? - невольно перебил я. О Чкалове я знал.

- Нет, Акимов. Фамилия прадеда сохранилась в нашей семье, меня назвали в его честь. Он был на несколько лет старше Чкалова, и Чкалов считал его своим учителем в искусстве высшего пилотажа. Вот любимый самолет прадеда, - Акимов указал на висевшую над нашими головами модель, - истребитель "И-5", чудо техники того времени: скорость почти триста километров в час и два пулемета. Прадед страстно любил летать, жить не мог без неба. Друзья спрашивали: "Что ты станешь делать, когда состаришься и тебя отстранят от полетов?" - Он отвечал: "Я не состарюсь. До пятидесяти буду летать, а потом застрелюсь".

- Ему это удалось?

- Он погиб в тридцать шесть. Нелепо. Должен был выполнить высший пилотаж на малой высоте для кинохроники. За его истребителем летел самолет с кинооператором, тогда же не было телевидения... В общем, выполняя одну из фигур, он врезался в землю. Потом говорили всякое. Ошибиться прадед не мог. Скорей всего, в самый неудачный момент у него под ногой просто сломалась педаль управления.

- Может быть, он хотел так погибнуть.

Акимов пожал плечами:

- Может быть. Хоть это и не было самоубийством. А в общем, можно считать, что ему повезло. Через несколько лет начался Большой террор, многих его друзей расстреляли. Думаю, прадед с его характером тоже не уцелел бы... - он помолчал секунду, внимательно взглянул на меня и спросил: - Я что-то вам объяснил, Валентин Юрьевич?

- Для начала достаточно.

- Тогда вот вам письмо разумников. Сейчас это единственный кончик нити, ведущей к ним, попробуйте за него ухватиться, - он протянул мне распечатку.

Я взял листок, не глядя сложил его и сунул в карман. Оставалось выяснить самое главное, но здесь Акимов не спешил, видимо, испытывая меня. Пришлось сделать первый шаг самому:

- У вас работает секретарь, некто Князев.

- А, Сергей Иоаннович! - губы Акимова тронула усмешка: - Это наша гордость, наш ученый. Он - филолог по образованию.

- У него всё в порядке?

- То есть?

- Ну, с сексуальной ориентацией, вообще с головушкой?

Акимов усмехнулся чуть заметнее:

- Насчет ориентации не знаю, а насчет головушки... По части собственных мыслей, она у него, конечно, стерильная. Но тут надо быть справедливым: текст, который ему диктуешь, он транслирует в неподражаемой обработке, а это тоже своего рода талант.

Мне ничего не оставалось, как спросить в лоб:

- Вы хотите сказать, что не дадите мне свои настоящие шифры, и мне придется поддерживать с вами связь через шифровальную машинку в виде попугая-филолога?

Акимов погасил усмешку:

- Почему бы и нет? Начнем с самой простой конспирации. Думаю, вы легко подстроитесь под князевский стиль.

- Выходит, вы не доверяете мне, а я должен рисковать головой, доверяя вам?

- Не беспокойтесь: при первом же намеке на результат немедленно получите закрытый канал связи. Я подключил бы вам в помощь и свою службу безопасности, но в ситуации с разумниками надо действовать головой, а не силой. Участие с нашей стороны лишних людей только всполошит подпольщиков, и дело сорвется. На такое задание надо идти в одиночку. А насчет вознаграждения, повторяю: не обману. Вот, сейчас приглашу свидетеля. - Он поднял руку с телефоном и позвал: - Загляни к нам, малыш!

Открылась внутренняя дверь, в кабинет вошла высокая девушка. Я привстал и поклонился ей. Она кивнула, улыбнулась.

- Моя доченька, - с гордостью представил ее Акимов, - Элизабет. Вообще-то она, конечно, Елизавета, но так ее прозвали в Массачусетском технологическом, с этим именем она и вернулась домой после учебы.

- Американцам трудно было выговаривать Елизавету, - пояснила Элизабет, - а уж мое отчество, Валерьевна... - она засмеялась.

Девушка была очень красива: яркие зеленые глаза, тонкие черты нежного лица, густые каштановые волосы. Ей шло всё, даже высокий рост. Я подумал, что, будь я ее ровесником, загорелся бы желанием с первого взгляда, от первых звуков ее голоса. Из кожи бы вылез, пытаясь добиться ее расположения, наверняка бы наделал глупостей. А теперь - я любовался ее красотой, не испытывая никакого томления. И не потому, что годился ей в отцы, а по социальному положению мог считаться муравьишкой у ее ног. Но прежде всего потому, что любви, в которой я нуждался сейчас, она сама не смогла бы мне дать. Ибо главное, что нормальному мужчине в моем возрасте необходимо от женщины, - возможность быть с нею самим собой. Остальное обесценивается, если только требует затраты души и нервов на игру.

- Малыш, - обратился к ней Акимов, - ты всё поняла из нашей беседы с Валентином Юрьевичем?

- Да, - ответила Элизабет, - от первого до последнего слова. - И уточнила с веселым лукавством: - Считайте, что я не подслушивала, а была участником переговоров.

- Итак, - подытожил Акимов, - в курсе дела мы трое. Элизабет подтвердит гарантии оплаты. Вам нелегко поверить на слово мне, а ей, как поручителю, поверите?

Девушка улыбалась. Если она не могла вызвать у меня желание, то вызывала искреннее любопытство, и это явно ей нравилось. Женщины без слов распознают природу мужского внимания, а мужчины тем же сверхчутьем улавливают ответную реакцию. Между нами сразу возникло нечто вроде симпатии.

- Принимается, - буркнул я.

- А кроме того... - Акимов чуть запнулся, - мало ли, что случится... В общем, вы должны быть готовы довести работу до конца в контакте с ней, а не со мной.

Даже по сравнению со всем предыдущим это прозвучало странновато.

- Папа у нас суеверный, - попыталась разрядить напряжение Элизабет. Но улыбка ее сейчас казалась натянутой.

- Желаю успеха в нашем общем деле! - Акимов поднялся и протянул мне руку. - Малыш, проводи Валентина Юрьевича!

Девушка жестом позвала меня за собой и направилась не к выходу, а к той внутренней двери, через которую вошла в кабинет. Я последовал за ней, мы очутились в небольшом зале, видимо, предназначенном для приема гостей.

- Хотите кофе? - предложила Элизабет у столика с кофейником и чашками.

- Благодарю, я спешу. Надо обдумать проблему, которую ваш отец на меня взвалил.

- Подождите минутку! - она наклонилась, пошарила рукой под крышкой столика, выпрямилась и пояснила: - Я отключила внутреннюю связь, чтобы папа в кабинете не слышал наш разговор. Хочу спросить вас... Только не удивляйтесь и ответьте мне честно...

Я успел подумать, что в этом доме не удивлюсь уже ничему, однако ошибся. Элизабет спросила:

- Скажите, Валентин Юрьевич, вы верите в бога?

Мои мысли, видимо, слишком явно отразились на лице, потому что девушка сказала:

- Я знаю, что вы сейчас подумали: вся здешняя семейка сумасшедшая. Так?

Она больше не улыбалась, глубокие зеленые глаза смотрели строго, и эта серьезность делала ее особенно прекрасной. Солгать было невозможно, я признался:

- Примерно так.

- Всё же, ответьте на вопрос.

- Ну, как сказать... Я считаю, что любой человек может верить или не верить во всё, что ему угодно, если только не навязывает свое мнение другим.

- Вы уклоняетесь, - упрекнула она.

И тут я все-таки сорвался:

- Я не только не верю в бога, но чем дальше, тем меньше верю людям, которые заявляют, что они веруют! Вижу в них либо психическую неадекватность, либо корысть, либо смесь того и другого! - И, спохватившись, как можно более миролюбивым тоном добавил: - Но свое мнение я никому не навязываю.

Девушку моя резкость не смутила:

- Спасибо за откровенность. Мне важно было это узнать. Понимаете, при моей профессии...

- А чем вы занимаетесь?

- Искусственным разумом. Я выбрала эту специальность после смерти мамы. Кстати, вы знаете, как она погибла?

- Несчастный случай.

Элизабет нахмурилась:

- Да уж, несчастный случай: она выпила флягу коньяка, погрузилась в горячую ванну и перерезала себе вены. Как древнеримская матрона.

- Почему?!

- Хотела быть великой актрисой, да ничего не вышло. Актеры обычно страдают от невостребованности, а для нее все пути были открыты. Отец финансировал фильмы, где лучшие режиссеры снимали ее в главных ролях, оплачивал рекламу, хвалебные рецензии. Но оказалось, что зрительский интерес купить нельзя. И когда она поняла, наконец, свою бездарность...

- Вы ее не любили? - спросил я.

- Любила, - ответила Элизабет. - В память о ней и пытаюсь, как ученый, разобраться в природе таланта.

- Получается?

- Моя диссертация наделала шуму в Америке. Предлагали остаться там работать, но я вернулась домой. Такими проблемами лучше заниматься в России, здесь сама атмосфера пронизана электрическим полем загубленных талантов.

Эта девушка, несмотря на свою красоту, нравилась мне всё больше.

- А при чем здесь вера в бога?

- Понимаете, - сказала Элизабет, - не только в институте, в котором я сейчас работаю, во всех научных центрах, где моделируют процесс мышления, успех сопутствует только до известных пределов. Конечно, в перетасовке вариантов по заданным программам компьютеры в миллионы раз превосходят человеческий мозг, не случайно теперь ни один шахматист не может у них выиграть. Но как только речь заходит об интуиции, о творчестве, машины проваливаются. Помните, сколько надежд возлагали на квантовые компьютеры? Восхищались тем, что они могут обрабатывать больше данных, чем существует частиц во Вселенной. Говорили: теперь за долю секунды можно будет взломать любой шифр и в мире не останется секретов. Ну и что? Сверхбыстродействие получилось, а интуиция у компьютеров не возникла. Даже криптография устояла. Раньше усложняли шифры, используя "ключи" всё большей длины, а теперь талантливые специалисты изобретают такие способы шифровки, которые их менее одаренным коллегам и с помощью квантовых компьютеров никак не раскрыть. Опять всё упирается в человека и его способности. Вот иногда и задумываешься: а что, если душа действительно существует и физическим законам не подчиняется?

- Могу вам только позавидовать, - сказал я. - У вас увлекательная работа и вас тревожат такие красивые проблемы.

Она сразу потупилась:

- Да, я понимаю. На фоне всего, что происходит в мире, мои научные заботы...

- Простите, - вырвалось у меня, - я не хотел вас обидеть!

Она улыбнулась как-то обреченно:

- Не беспокойтесь, не обидели. Наверное, вы имеете право на такое отношение ко мне. Ладно, об искусственном разуме и боге поговорим как-нибудь в другой раз. А сейчас - пойдем, я провожу вас к выходу. Начинайте расследование и помните: мы с папой очень на вас надеемся, Валентин Юрьевич!


2.


Я терпеть не могу свои собственные имя, отчество и фамилию - Валентин Юрьевич Орлов, потому что и одно, и другое, и третье - фальшь. В сказке Маршака веселый солдат поет: "Уродился я на свет, горькая сиротка! Родила меня не мать, а чужая тетка!" Сказано как будто про мою судьбу, только мне - в отличие от сказочного солдата - совсем не весело.

Чужую тетку, которая меня родила, звали Наталия Алексеевна. Именно Наталия, через "и", что она всегда подчеркивала, словно это давало ей некое превосходство над женщинами, которым досталось простонародное имя Наталья. Надо признать, что моя мамочка (я вынужден так ее называть), судя по фотографиям, в молодости была очень красива: насмешливые карие глаза, аккуратный носик, чувственные губки бантиком и блестящие черные волосы в задорной мальчишеской стрижке.

Зимой 1970-71-го мамочка, которой было всего двадцать три, готовилась к защите диплома в Технологическом институте и одновременно решала мучительную проблему: за кого из двух поклонников ей выходить замуж. Собственно говоря, одному из них она уже дала согласие и, более того, авансом подарила свою невинность. Этот жених номер один был влюблен в нее до потери рассудка. Даже в кинотеатре, как только гасили свет, сразу брал ее за руку, весь сеанс, возбужденно вздыхая, смотрел не на экран, а на ее профиль, и потом не мог толком ответить на вопрос о содержании фильма.

Однако мамочка, несмотря на свою молодость и горячую кровь, подходила к вопросу замужества с практических позиций и полагала, что на одном упоении страсти семью построить нельзя. Вероятно (я все же пытаюсь найти смягчающие обстоятельства), тут изрядно сказалась бытовая ущербность ее жизни. Ведь мамочка выросла на дальней окраине Ленинграда, за чертой городских кварталов, в деревянном домике. Большинство ее однокурсниц в 1970 году обитали уже в отдельных квартирах, а она, возвращаясь из института, была вынуждена таскать ведрами воду от уличной колонки, бегать в туалет-будочку на дворе и зимой непрерывно топить печку. Благоустроенное жилище составляло едва ли не главную ее мечту, а жених номер один в этом плане выглядел бесперспективным: жил вместе с родителями в "хрущевке" самого неудачного проекта. Две смежные комнатки там были разделены даже не стеной, а тоненькой и наполовину застекленной перегородкой.

Имелись у первого номера и другие существенные дефекты. Он закончил тот же самый факультет, на котором училась мамочка, годом раньше нее. И, поскольку кроме моей мамочки горячо любил еще и науку, закончил так, что его дипломную работу признавали равной кандидатской диссертации: высшая по тем временам оценка. Однако, то ли из-за своей сомнительной в еврейском отношении фамилии - Кульбицкий, то ли из-за случайного и несерьезного (за неслучайное и серьезное его просто посадили бы) знакомства с кем-то из диссидентов той поры, он не только не был взят в аспирантуру, но вообще с трудом получил распределение на захудалый завод.

Тем не менее, мамочка долго не спешила с ним порывать, время от времени впускала его в свое тело, - это был самый надежный способ держать в рабстве очумевшего от любви беднягу, - вот только всё откладывала и откладывала давно, казалось бы, решенный поход с заявлением во дворец бракосочетаний.

Ослепленный любовью первый номер, конечно, и представить не мог, что его Натуленька параллельно, с той же регулярностью, встречается еще и с женихом номер два. Этот номер второй, с которым она познакомилась в автобусе, имел собственные минусы и плюсы. По сравнению с первым номером, он казался мамочке примитивным и хамоватым, от нежности к ней не плавился, зато квартира у его семьи была попросторней. Но главным его достоинством были безупречные имя и фамилия - Юрий Орлов. Разумеется, он тоже не подозревал, что делит мою мамочку с кем-то другим.

Бесконечно такая жизнь двойной невесты тянуться не могла. И вот, в январе 1971-го, как раз тогда, когда полумиллионная американская армия, увязшая в войне против свободолюбивого вьетнамского народа, пыталась улучшить свое положение ударом по Лаосу, когда не занятые в боях американцы снаряжали для полета на Луну очередной космический корабль - "Аполлон-14", когда весь советский народ в обстановке небывалого трудового и политического подъема готовился встретить исторический XXIV съезд КПСС, а Челябинский тракторный завод был награжден орденом Ленина за успешное выполнение заданий восьмой пятилетки, случились события, заставившие мою мамочку поторопиться с выбором будущего мужа. Благоволивший к ней доцент, под руководством которого она завершала написание диплома, пообещал изменить ее распределение на работу (незавидное, немногим лучше того, что годом раньше получил жених номер один) и оставить мамочку у себя на кафедре.

Институтская кафедра по тем временам считалась престижнейшим и доходнейшим местом. За возможность попасть туда интриговали и боролись. Все претенденты на кафедральный рай должны были проходить тщательную проверку в парткоме и в "первом отделе", и, разумеется, замужество за первого номера тем самым категорически исключалось. Больше того, доброжелательный доцент предупредил мамочку, что в интересах будущей научной карьеры неплохо было бы поскорее изменить и ее собственную, тоже несколько двусмысленную фамилию - Турневич (хотя фамилия эта не еврейская, и моя мамочка, несмотря на цвет своих глаз и волос, еврейкой не была). Таким образом, жених номер два автоматически получал зеленый свет.

До защиты диплома оставалось меньше месяца, время поджимало, разрыв с номером первым надо было осуществить быстро и решительно, одним махом. А тот, уже приговоренный, ни о чем не догадывался. Да, он чувствовал странности в поведении своей Натуленьки - она то подтягивала его к себе, то отталкивала, - но он успел привыкнуть к ее капризам, к перепадам настроения, надеялся, что со свадьбой Натуленька изменится к лучшему. Тем более, всего несколько дней назад она, возбудившись от его мучений, снова отпустила ему заветную порцию сладкого: наспех, пока не явились родители, отдалась на нерасстеленной кровати. Он ликовал, ему казалось, что худшее позади, как вдруг внезапно, буквально на следующем свидании, судьба его разбилась о злобную гримасу, исказившую ненаглядное натуленькино лицо.

Мамочка ударила наповал: она его никогда не любила! а он коварно соблазнил ее!! жизнь ей искалечил!!! Влюбленный дурак, для которого рухнул весь мир, опустив голову, убрался прочь.

В течение следующих двух недель мамочке, правда, еще пришлось извлечь из почтового ящика, прибитого на заборе ее дома, несколько писем изгнанника. Штемпелей на конвертах не было, значит, несчастный сам привозил их тайком и бросал. Первые послания мамочка вскрывала с опаской: кто знает, что этот ненормальный способен выкинуть? Но в письмах ничего достойного внимания не оказалось - тот же самый жалкий любовный лепет, отчаянье, мольбы, словом, ничего угрожающего. Последние письма мамочка просто бросала в печку, не открывая.

Наконец, и письма перестали появляться, о преодоленной помехе можно было позабыть. Но именно тогда с испугом, перешедшим в ярость, моя мамочка обнаружила, что она беременна и что, судя по всему, эта кошмарная ситуация - результат последнего, чересчур неаккуратного слияния с номером первым, именно с ним. Он всё же сотворил ей прощальную подлость!

Мамочка заметалась в панике. Она нисколько не боялась осложнений с номером вторым: ей уже удалось провести недалекого Юру Орлова в гораздо более сложном вопросе и убедить, что досталась ему девушкой. Запутать же простофилю в таком темном деле, как срок беременности, и вовсе не составляло труда. Однако нежданный ребенок мог сорвать ей завоевание места на кафедре. А популярные брошюры, из которых она черпала медицинские познания, как назло, твердили в один голос, что аборт при первой беременности - страшная опасность.

Неизвестно, к какому решению мамочка пришла бы в итоге. Зародыш, этот еще лишенный ощущений комочек клеток, был окончательно спасен вмешательством провидения в лице всё того же доцента. С сожалением доцент сообщил мамочке, что выбить для нее вакансию на кафедре, увы, не смог. И зародышу было позволено развиваться дальше. Как подумаешь, от чего зависит иной раз судьба человеческая...

В июне 1971-го моя мамочка и номер второй вступили в законный брак. У меня сохранилась фотография, сделанная накануне свадьбы, где они стоят рядом. Юрий Орлов, долговязый детина с сонным лицом и пучком волос под носом, не слишком похож на счастливого жениха. Мамочка держит его под руку, глаза у нее испуганные. Она смотрит в объектив, но впечатление такое, словно она только что озиралась по сторонам. Живот под свободным платьем почти незаметен.

В те времена еще не умели определять пол младенца в утробе. Почему-то ждали девочку, для нее заранее придумали имя - Валентина. А когда в октябре 1971-го на свет появился я, наделенный очевидными принадлежностями мальчика, перелицованное имя досталось мне.

Насколько помню, с самого раннего детства я ощущал в нашей семье собственную ненужность. Мой официальный папочка, Орлов, никогда меня не любил. Возможно, все-таки чувствовал подвох. Мамочка же не любила меня просто потому, что никого и никогда не любила вообще.

С Орловым она жила ровно до тех пор, пока не убедилась, что он, инженер в скромном проектном институте, никакую ощутимую карьеру сделать не в состоянии. Тогда, подгоняемая бегом времени (молодость уходила, красота могла иссякнуть), мамочка со свойственной ей решимостью произвела ротацию мужей: с Орловым развелась и вышла за Анатолия Редькина. Этот Редькин, ставший моим отчимом, был старше мамочки на семь лет и неказист собою. Зато у него были служебное положение, квартира в новостройках и автомобиль "Жигули" - полный набор советского успеха конца 70-х - начала 80-х. На память от незадачливого Юрия Орлова, канувшего в небытие, у мамочки остались алименты на мое воспитание и громкая фамилия (сменить ее на комичную фамилию нового мужа она, естественно, не пожелала).

В июне 1981-го у меня родилась сестра, Маша Редькина. Отчим ее любил, мамочка по-прежнему никого не любила, а я рос сам по себе и это тяготило меня чем дальше, тем меньше. Про мой день рождения забывали почти всякий раз? Так я и сам перестал считать его праздником. Ни мамочку, ни отчима не интересовало, во что я одет? Так я и не просил у них денег на одежду. Всюду, где мог, и до тех пор, пока мог, носил школьную форму. Потом - весьма кстати - в моду вошло неказистое и помятое, а затем наступило, еще более удачно, время общей бедности.

У меня была компенсация всему - книги, а для них денег не требовалось. В библиотеки тогда записывали бесплатно, и рыться на полках, ломившихся от того, что я стал воспринимать как истинное богатство, можно было сколько хочешь. Именно книги защитили меня от семейных обид, спасли от комплекса ущербности. Наоборот, я сам начал испытывать к своим ближайшим родственничкам, барахтавшимся в житейской суете, чувство презрения. Которое, впрочем, благоразумно держал при себе.

Словом, в нашей семье царила своеобразная гармония, даже ссоры случались редко. Так продолжалось в последние "застойные" годы и в первые "перестроечные".


По-настоящему мамочка занервничала только в конце 1990-го. До тех пор она относилась к "перестройке" с хладнокровием. Кругом кипели уже политические страсти, люди до хрипоты выкрикивались в спорах, вчерашние друзья превращались в смертельных врагов. А моей мамочке было наплевать на взаимоотношения Горбачева с Ельциным, на демократический Ленсовет, на общество "Память" и Эдуарда Шеварднадзе. Само собой, раздражали ее неуклонно пустеющие полки магазинов, но она никак не могла поверить, что весь ее благополучный мир, с такими хлопотами выстроенный, развалится до основания. Она ждала, когда всё наконец перестанет сотрясаться и вернется к привычному порядку.

Однако осень и зима 1990-го, - когда начались уже перебои с хлебом и картошкой, когда почти все остальные продукты, даже чай, продавали только по талонам и, чтобы проклятые талоны хоть как-то отоварить, приходилось каждый день выстаивать часовые очереди в "универсам", когда внутри "универсама" пожилые люди вырывали друг у друга вывезенные на тележке банки консервов и куски почерневшего мяса, - эти осень и зима доконали бедную мамочку. Она утратила веру в нашу злополучную страну, в растерявшегося Анатолия Редькина и даже в собственную мудрость.

Я слышал, как она говорила по телефону своей школьной подруге, видимо, посвященной в прошлые мамочкины похождения: "Да кто же мог знать, что так будет!.. Конечно, сейчас бы уехала с ним в Америку, чем здесь пропадать!.." Слышал, но еще не понял, о ком и о чем идет речь.

А потом, - не то в ноябре, не то в декабре девяностого, - случился тот памятный вечер, когда отчим с Машкой куда-то ушли, и мы с мамочкой остались дома вдвоем. Работал телевизор, наш местный канал показывал очередной митинг демократических сил: над толпой развивались еще незаконные и непривычные трехцветные российские флаги, на трибуну один за другим поднимались тогдашние городские кумиры, знаменитые либералы, борцы за свободу, снисходительные, уверенные в себе. Все начинали свои выступления, приветствуя собравшихся словами "Дорогие петербуржцы!" (хотя до официального переименования города оставался еще почти год). Я, поглядывая на экран, рассчитывал курсовой проект по деталям машин.

Вдруг мое внимание привлекли громко прозвучавшие необычные слова "Дорогие ленинградцы!". Я отодвинул калькулятор и уставился в телевизор. Новый оратор отличался от прежних своим вдохновенным видом: под кустистыми черными бровями сверкали яростные глаза, на растрепанные лохмы густых волос - он стоял без шапки - красиво падали снежинки. Вздымая руку со сжатым кулаком, он опять энергично выкрикнул в толпу "Дорогие ленинградцы!", явно вкладывая в это обращение какой-то особый смысл.

Тут за моим плечом послышалось нечто вроде хрипа. Я оглянулся: мамочка с изумленным лицом, приоткрыв рот и не сводя глаз с телевизора, плюхнулась на стул рядом со мной.

- Кто... кто там сейчас? - задыхаясь, выговорила она.

- Фамилию плохо расслышал, когда объявляли. Не то Кулицкий, не то Куницкий.

Из горла мамочки, как из продырявленной автомобильной шины, с присвистом выходил воздух. Она потерла пальцами у себя под левой грудью - там, где у обыкновенных женщин помещается сердце, - перевела дыхание и пробормотала:

- Я думала, он уехал давно...

- Ты что, его знаешь?

Мамочка странно засмеялась:

- А ты сам знаешь, кто это?

- Сказали, какой-то левый социалист. Слышишь, говорит о демократическом социализме.

- Дура-ак, - тяжело выговорила мамочка, сверля неистовыми глазами оратора на телеэкране, - дура-ак, это же твой отец!

Я подумал, что она рехнулась.

В этот момент лохматый опять-таки удивительно провозгласил: "Да здравствует свободный Советский Союз!" (все прочие, хотя Союз еще не развалился, говорили только о свободной России), и митинг закончился.

Мамочка поднялась, прошаркала к серванту и вернулась с бутылкой вина.

- Ты что? - сказал я. - Анатолий Васильевич рассердится!

Отчим был вправе рассердиться: вино в ту зиму являлось главным дефицитом, его продавали только по талонам - две бутылки в месяц на человека, имеющего городскую прописку и возраст более двадцати одного года. Мне самому едва исполнилось девятнадцать, Машке вообще было девять, внести свою лепту в алкогольный фонд семьи мы не могли. Притом еще и отоварить винные талоны было трудней всего. Даже с мясными талонами не приходилось так много бегать по магазинам и стоять в таких длинных очередях.

- Плевать на Редькина! - буркнула мамочка. - Слушай, что я тебе расскажу... Нет, погоди, сначала сердце расслаблю немного, - и налила себе сразу полный стакан.

Этот вечер переломил мне жизнь. Выглотавшая целую бутылку и захмелевшая до одури мамочка обрушила на мою девятнадцатилетнюю голову всю историю моего появления на свет, с немыслимыми откровениями, с невозможными подробностями. Я уже пребывал в шоке, а она, время от времени злобно поглядывая на давно выключенный телевизор, рассказывала среди прочего (собственному сыну!), как двадцать лет назад сравнивала для себя любовный пыл первого и второго номеров. Как эти сравнения заставляли ее тогда всё больше презирать их обоих - второго за вялость, а первого за то, что восторженная страстность была единственным его достоинством и никак не могла перевесить тех жизненных проблем, которые он принес бы ей, сделавшись мужем.

Вдруг я догадался: мамочка не просто всегда была равнодушна ко мне, она с самого рождения меня ненавидела! За то, что я был сыном того, кто обманул ее в молодости: раздразнил своей любовью, нелепой, сулившей большие неудобства в тех обстоятельствах, но единственной настоящей любовью за всю ее жизнь. И эта ненависть раскалилась почти до безумия сегодня, когда она увидела его среди тех, кто, казалось, выходил в хозяева новой эпохи. Значит, он обманул ее опять и гораздо более жестоко: вопреки всему прорвался вверх, оставив забытую возлюбленную на дне существования. Там, где ценностями стали уже гнилая картошка и талоны на мыло, по два куска в месяц на человека. Это ему она мстила сейчас, выворачиваясь передо мной наизнанку.

- Да-а, - сказала она, снова глянув на погасший телевизор, - я-то всё про Америку думала. А это даже и не Америка.

- Жалеешь, что за него не вышла? - спросил я.

- Коне-ечно! - протянула она. - С ним другая бы жизнь была! Он бы на меня и работал не так, как Орлов с Редькиным, из кожи бы лез. И за его спиной что хочешь можно было бы делать, на всё бы закрывал глаза.

Меня передернуло.

Она посмотрела на меня и пьяновато засмеялась:

- Да, вот какая у тебя мамочка. Можешь считать, что я подонок. Или это мужского рода? - она задумалась. - А кто ж я тогда получаюсь, подониха?

- Ты мразь! - сказал я.

Мамочка согласно кивнула:

- Вот это правильно! А то я думала, как меня назвать? Блядь - это всё же другое. Правильное ты слово нашел, сыночек... - И вдруг ее глаза сверкнули торжеством: - А он меня и такую любил! Даже когда понял наконец, что я - мразь, что я - говно, всё равно любил! Какие он мне тогда письма писал! К забору нашему по вечерам подкрадывался и бросал в ящик. Ах, какие письма!

- Что же ты их не сохранила, дура?

- Так потому, что дура и была, - вздохнула мамочка. И вдруг нахмурилась, что-то припоминая: - Зато я другое кое-что сохранила. Погоди-ка...

Она поднялась и, скособочившись, тяжело ступая, вышла в другую комнату. Долго рылась там в шкафу, потом вернулась и бросила на мои расчеты курсового проекта помятую общую тетрадь в картонной обложке:

- Вот, стихи от него остались.

- Его собственные?

- Нет, он поэтов каких-то переписывал. Дал мне почитать, когда мы с ним только начали встречаться, да так и не забрал. Сто раз потом хотела выбросить. Не знаю, почему оставила. На, погляди! - она подтолкнула ко мне тетрадку и, пошатываясь, побрела спать.

...Судя по фабричным данным, напечатанным на задней стороне обложки, тетрадь была выпущена в 1965 году. Значит, отец купил ее и стал заполнять в том же возрасте, в каком сейчас находился я - в девятнадцать лет. Плотные страницы в клеточку были чуть пожелтевшими. Первые записи, сделанные перьевой, чернильной авторучкой, подвыцвели, остальные, выполненные шариковой, сохранились хорошо. Крупный, округлый почерк был разборчив не хуже печатного текста. Мой романтический папаша имел необычную манеру: нигде не указывал авторов, зато в конце каждого стихотворения пунктуально переписывал дату его создания. И я с удивлением читал странные стихи:

...Вчера был бой,

От сабель было серо.

Кривой комбриг

Махал нам рукавом.

Я зарубил

В канаве офицера

И у него

В кармане боковом

Нашел я книжку

В желтом переплете,

Ее писал

Какой-то Карамзин.

Две ласточки

Сидят на пулемете,

И у куста

Лежит мой карабин.

Журбенко! Брось

Напрасно ложкой звякать.

Цветет крыжовник,

Зреет бузина.

Давай читать,

Давай читать и плакать

Над этой книжкою

Карамзина...

У этого стихотворения отец даже название не переписал, зато внизу аккуратно стояла дата: 1929. А следующее, тоже без имени автора, помеченное 1938-м годом, называлось "У Эбро":

На ночь глядя выслали дозоры.

Горя повидали понтонеры.

До утра стучали пулеметы,

Над рекой сновали самолеты,

С гор, раздроблены, сползали глыбы,

Засыпали, проплывая, рыбы,

И зенитки, заливаясь лаем,

Били по тому, что было раем.

Другом никогда не станет недруг,

Будь ты, ненависть, густой и щедрой,

Чтоб не дать врагам ни сна, ни хлеба,

Чтобы не было над ними неба,

Чтоб не ластились к ним дома звери,

Чтоб не знать, не говорить, не верить,

Чтобы мудрость нас не обманула,

Чтобы дулу отвечало дуло,

Чтоб прорваться с боем через реку

К утреннему, розовому веку!

К девятнадцати годам я всё же был начитан побольше многих моих сверстников. Я знал, что Эбро - это река в Испании, где во время гражданской войны тридцатых годов шли самые яростные битвы. Для моего поколения - далекая, чужая история. Выходит, отцу в его юности она казалась волнующей и близкой?..

На пожелтевших страницах в школьную клеточку больше всего, конечно, было стихотворений о любви, и явно именно из-за них мой молодой отец принес когда-то тетрадь обожаемой Натуленьке. Но мне, с моей перевернутой в тот вечер душой, было не до лирики. Под храп пьяной мамочки, доносившийся из соседней комнаты, мне запомнились наизусть, с первого прочтения, именно стихи о давным-давно отгремевших гражданских войнах, русской и испанской, наивные и пронзительно-горькие в своей обреченной воинственности.


Я тогда не попытался встретиться с отцом, который не подозревал о моем существовании, зато стал внимательно следить за телевизионными новостями и разыскивал отцовскую фамилию во всех газетах. Однако ни в телевизоре мой папаша ни разу более не появился, ни в газетах о нем ни одного упоминания не промелькнуло. Мамочка, не видя новых свидетельств его торжества, постепенно взбадривалась, я - досадовал.

С особенной силой надеялся я услышать об отце в августе 1991-го. Случись такое в те хмельные дни кружившей голову свободы, я, пожалуй, и явился бы к нему. Но - не случилось.

А потом наступили новые времена: магазины заполнились товарами, улицы - иномарками. К власти возвратилась привычная, только помолодевшая, советская номенклатура, а все борцы за демократию, кумиры смутной эпохи, стремительно, как из кузова самосвала, ссыпались в небытие. В новой политической жизни искать следы моего отца было бессмысленно, да мне уже и стало не до того.

Закончив институт, я сразу ушел из дома. Не хотел больше ни дня оставаться под одной крышей с мамочкой и дышать с ней одним воздухом. Но урок, данный мне ею, не пропал даром: всю свою жизнь я избегал женитьбы и, насколько мне известно, благополучно сумел не зачать ребенка ни с одной из своих долгих и недолгих подруг.

С мамочкой за прошедшие десятилетия мы виделись всего несколько раз. Самой неприятной была встреча после крушения моего бизнеса, когда я лишился квартиры. Мамочка разыскала меня для того, чтобы потребовать денег (Анатолий Редькин сильно болел), но, узнав о моих делах, только презрительно усмехнулась: "Ты такой же неудачник, как твой отец!" Я не стал уточнять, кого именно из двух моих отцов она имеет в виду.

А несколько лет назад, когда я уже работал в "Неве-Граните", ко мне явилась сестра, Машка - она всегда была близка с мамочкой, что меня раздражало. Анатолий Редькин успел умереть, деньги теперь требовались на лечение самой мамочки. Я попытался вызвать в себе жалость, представляя мамочку, - старушку на восьмом десятке, - беспомощной, лежащей среди других таких же несчастных пенсионерок в грязном коридоре городской больницы. Однако ничего не вышло, единственным чувством к ней по-прежнему было отвращение. Я отдал Машке всё, что мог, но наотрез отказался мамочку навестить.

Примерно год спустя сестра позвонила с сообщением о мамочкиной смерти и опять попросила денег - на похороны, на памятник. Наверное, уж в такой момент я должен был испытать хоть что-то - прощение или раскаяние. Но я не испытал абсолютно ничего, даже облегчения. Я только вдруг понял, в чем заключалась главная ошибка мамочки в ее молодые годы. Это была чисто арифметическая ошибка: жизнь представлялась ей намного более длинной, чем оказалась в действительности.

Снова, как в прошлый раз, я собрал всё, что смог собрать, и выслал Машке с требованием, чтобы она никогда больше не смела напоминать мне о мамочке, да и о своем собственном существовании тоже.


3.


Покинув штаб-квартиру "Глобал-Калия" на Моховой, я первым делом помчался назад, в "Неву-Гранит", где, не заходя в свой кабинет, чтоб лишний раз не видеть Сапкина, сразу прошел к Колосову:

- Деньги от Акимова поступили? Сколько?

- Десять миллионов, - шепотом выговорил потрясенный Колосов. Он смотрел на меня с восхищением и испугом.

Значит, ни олигарх, ни его доченька со мной не шутили.

- Понятно. Из этой суммы я буду оплачивать свои расходы по работе. Акимов по окончании дела всё возместит и еще десять миллионов нашей фирме доплатит.

- Да, да, - согласно закивал Колосов, - именно так написано в договоре, который пришел с деньгами!

- В таком случае, Михаил Олегович, позвольте откланяться. Пока не получу нужные Акимову результаты, я здесь не появлюсь. Мне придется разъезжать, собирать сведения, всё такое.

- Конечно, конечно! Действуйте как вам удобнее!.. - Колосов оглянулся, словно проверяя, не подслушивают ли нашу беседу, и заговорщицки спросил: - Валентин Юрьевич, а что ему все-таки от нас нужно? - он запнулся и поправился: - То есть, от вас?

Такое уточнение дорогого стоило.

- А что он записал в договоре? - спросил я.

- По теме? Общие слова, ничего конкретного. "Оказание консультационных услуг" и что-то еще в том же духе.

- В таком случае, позвольте и мне промолчать.

- Ну, разумеется, секрет заказчика - святое дело! - Колосов опять оглянулся и склонился к моему уху: - Наверное, собирается еще одну отрасль захватить, а?

Улыбаясь, я только развел руками.

- Молчу, молчу! - с готовностью согласился Колосов. - Успеха вам! А если понадобится помощь, вы же знаете: вам стоит только... и всё, что в наших силах...

Я искренне пожал ему руку.

Наступал вечер, поэтому прямо от Колосова я отправился домой, в свою крохотную, купленную в кредит и до конца еще не оплаченную однокомнатную квартирку. Выпил немного водки на кухне, - совсем немного, каких-то сто грамм для снятия напряжения, - слегка поужинал и завалился спать, чтобы утром взяться за дела на свежую голову.


Только на следующий день за завтраком я вытащил из кармана распечатку электронного письма, переданную мне Акимовым, и прочитал послание разумников:

ОТ КОГО: Центральный Комитет Общественно-политического объединения "Союз Разума". Экономический отдел.

АДРЕС ОТПРАВИТЕЛЯ: ХХХ

КОМУ: Акимову В.А.

АДРЕС ПОЛУЧАТЕЛЯ: АО "Глобал-Калий СПб", Санкт-Петербург, Россия.

СОДЕРЖАНИЕ: Настоящим предлагаю в течение недели с момента получения данного письма перечислить в пенсионный фонд Российской Федерации 600 000 000 (шестьсот миллионов) рублей. В случае отказа вопрос будет передан в Отдел активных действий.

ПОДПИСЬ: Начальник ЭО ЦК ОПО "СР" Нарежный В.М.

Ну, конечно: у подпольщиков имелся свой собственный ЦК с полным набором отделов, включая экономический. Сознательно имитировали они КПСС или просто по недомыслию так получилось? Хотя в недостатке сообразительности этих ребят как раз никто не мог обвинить. Ведь самым главным в письме было то, что в нем отсутствовало: адрес отправителя, замененный тремя косыми крестиками.

Оснащенные квантовыми компьютерами спецслужбы стараются сейчас держать Интернет под контролем. И запустить, невзирая на них, послание неизвестно откуда, с нечитаемым обратным адресом может только тот, кто сам имеет квантовые компьютеры и классных специалистов, способных составлять шифр-программы и вести электронную борьбу в сети.

Я еще и еще раз перечитал письмо, но без особой пользы. И так было ясно, что "Нарежный" - псевдоним, а "отдел активных действий" - группировка террористов. Больше никаких зацепок письмо не давало.

На обороте листка было распечатано сообщение пресс-службы АО "Глобал-Калий СПб", отправленное в средства массовой информации:

"Неизменно руководствуясь высокими идеями патриотизма, ясно сознавая всю безмерную глубину ответственности большого бизнеса перед народом, питая чувство горячей сыновней любви к матушке-России и славному старшему поколению соотечественников, стремясь внести свою благозвучную ноту в симфонию социальных отношений, так мудро оркеструемую нашим Правительством, АО "Глобал-Калий СПб" торжественно объявляет о перечислении в качестве безвозмездного дара 600 000 000 (шестисот миллионов) рублей в пенсионный фонд Российской Федерации".

Здесь явно чувствовался неподражаемый стиль ученого филолога Сергея Иоанновича Князева. И зашифрованный смысл его послания, адресованного как бы всему свету, для меня, посвященного, был понятен - ответ разумникам: "Ваш ультиматум принят. Деньги перевели. Подавитесь, сволочи!"

Я отложил листок, сел к компьютеру и запустил поиск информации о "Союзе Разума". Многое помнилось и так, у меня фотографическая память, иначе я не стал бы успешным аналитиком. Но сейчас была важна абсолютная точность, даже мелкие детали могли навести на след.

Впервые подпольный "Союз Разума" заявил о себе несколько лет назад, в начале правления нынешнего президента Балашова. К тому времени в уставшую от межклановой борьбы Россию наконец-то пришло долгожданное успокоение. Высшие сановники и генералы, жаждущие респектабельности мафиозные главари, истосковавшиеся по стабильности олигархи - все эти составляющие нашей "элиты" - перемешались, а зачастую и породнились между собой. Прибыльные отрасли, связанные с добычей сырья, энергетикой, металлургией, транспортом, окончательно были поделены между двумя десятками семейств. Проигравших вытолкали за границу или стоптали вниз, в мелкий и средний бизнес. От беспокойного Кавказа отгородились линией укреплений. Всё устроилось навсегда. Улыбчивый, говорливый Балашов, явно старавшийся не только брюшком и лысиной, но и манерами походить на Никиту Хрущева, каким его изображают в исторических фильмах, заполнял программы новостей и веселил публику своими шуточками, а больше, похоже, от него ничего не требовалось.

И вот тут-то, непонятно откуда запущенный, появился в Интернете манифест дотоле совершенно не известной организации под высокопарным названием "Союз Разума". В сети тогда царил хаос, спецслужбы контролировали ее менее тщательно, чем в наши дни, но документ разумников оказался настолько необычным, что не потерялся в океане текстов, сразу был замечен, разлетелся по всевозможным форумам и кое-где сохранился до сих пор. Я, конечно, тоже слыхал о нем, однако не удосужился прочитать, он же не имел отношения к моим проблемам. Сейчас я с любопытством вывел его на экран монитора.

Начало манифеста показалось разочаровывающим: избитые слова о безумии нашего мира вообще и российской жизни в частности. Но дальше стало интересней:

"...Первопричина зла, - утверждали безымянные авторы, - в биологической природе человека. Человек прост до примитивности: легкие, кровеносная система, пищеварительный аппарат, органы деторождения. Всё в точности как у любого животного. Какая-нибудь крыса даже устроена гораздо совершеннее, в смысле приспособленности к условиям среды.

Единственное, что поднимает 'Homo sapiens' над прочими видами млекопитающих, - наш мозг. Благодаря ему человек старается вырваться из потока биологической эволюции, заменить ее научно-техническим прогрессом. Но исход этой отчаянной попытки высвобождения далеко не определен, поскольку весь прогресс зависит от людей наиболее разумных, а значит, и наиболее уязвимых.

Теория эволюции гласит: если у какого-то вида некий орган оказывается чрезмерным, - например, хвост слишком длинным, - то существам, у которых он особенно выделяется, выживать становится трудней. Они будут погибать чаще, оставляя меньше потомства, короткохвостые - реже, оставляя больше потомства, пока через множество поколений у всего вида хвосты не придут в норму.

Есть опасения, что в случае с людьми ситуация сходная. Современный человек, происходящий от кроманьонцев, насчитывает не более сотни тысячелетий, ничтожный срок для эволюции, оперирующей миллионами лет. Вполне возможно, у нее, как в пристрелке, вышел перелет: на Земле расплодился некий вид млекопитающих с болезненно переразвитым мозгом. Но ошибка выправляется действием естественных механизмов отбора: самые талантливые особи человеческого племени живут мучительнее всех и первыми погибают. Всё происходит в полном соответствии с теорией Дарвина..."

Ничего не скажешь, рассуждали ребята занятно. Если их мысли и отдавали некоей мизантропией, то всё же такое человеконенавистничество не вызывало немедленного протеста. Я продолжил чтение:

"...Вечный вопрос, почему разум не в состоянии победить безумие, доставшееся людям с их звериным естеством, легко разрешается, если вспомнить, что движущей силой общественных процессов является экономика. Значит, разум плох именно для экономики. Что же для нее плохо? Упрощенно говоря, - то, что дорого.

Соединить людей с помощью разума необычайно трудно. Уже основоположники христианства сетовали: каждый готов любить только бога, а надо еще и соседа. Ограниченность ресурсов всегда заставляла видеть в ближнем в первую очередь конкурента. Чтобы привить обывателю если не любовь, то уважение и терпимость к другим, надо взрастить у этого обывателя высокую мудрость. Затраты здесь велики, а процесс слишком длителен.

В результате, в хаотическом бурлении людских масс установилось своеобразное равновесие безумия. С одной стороны, безумная жажда личного успеха вызывает силы отталкивания человеческих атомов друг от друга. С другой, преуспевание больших групп людей требует их связывания - в племя, корпорацию, политическую партию. И здесь безумие опять-таки выигрывает состязание с разумом благодаря тому, что оно чрезвычайно дешево. Полная аналогия с болезнью: что дешевле - заболеть или вылечиться? Безумие не надо выращивать, оно само разносится, как чума, и, как чума, зараженных объединяет: у всех одинаковый жар, те же нарывы, сходный бред, каждый в другом узнает себя. Вот потому всё, построенное на безумии, до сих пор было долговечным, а попытки построить что-либо на разуме неминуемо рассыпались песком..."

Я оторвался от экрана и перевел дух. Спасибо, утешили! После таких откровений человеку мыслящему оставалось лишь застрелиться, в крайнем случае - уйти в монастырь. Но самое интересное в манифесте только начиналось:

"...Сказанное выше было справедливо для доиндустриальной и для индустриальной эпохи. Между тем, преодолевая сопротивление безумия, разум путем научно-технического прогресса вывел человечество на постиндустриальный уровень. Мы продолжаем существовать по старым законам, не замечая, что прежняя философия общества устарела. Ограниченность ресурсов, порождавшая между людьми борьбу за существование, преодолена. Могущество новых производительных сил способно обеспечить достойную жизнь всем без исключения. Значит, неравенство, бедность, человеческие страдания сохраняются исключительно по вине безумия. Общественная мысль не поднялась до осознания столь очевидного факта. Все политические теории так называемой демократии по-прежнему исходят из тысячелетней традиции, в которой разум победить не может и единственная цель его нескончаемой борьбы - хоть как-то безумие просветить и смягчить.

Понятно, что современные научно-технические средства - не безусловное благо: они умножили мощь господствующего безумия. Однако те же средства необычайно удешевили и упростили действия разума, дали ему шансы на победу. Великие прозрения христианских и коммунистических мыслителей теперь могут воплотиться в жизнь.

Выбор очевиден: либо разум победит и человечество окончательно вырвется из животного мира, либо на планете грянет катастрофа и биологическая эволюция скорректирует свой промах..."

Ну, ясно. Авторы, как все революционеры, считали истинно разумными только самих себя. Впрочем, несмотря на некоторую сумбурность, их философия была понятна. Тем более, что за ней в манифесте следовал вполне конкретный ультиматум властям. Уже без всяких умствований, в духе вековечной русской борьбы за справедливость: все нажитые преступным путем богатства должны быть отданы народу, многочисленное поколение стариков-пенсионеров должно получить бесплатный доступ к самой современной медицине, виновные в убийствах, насилиях, катастрофах должны подвергнуться справедливому суду, и всё такое прочее.

Манифест активно обсуждался на интернет-форумах, где собрал массу одобрительных откликов. Очумелая наглость нуворишей, чиновников и силовиков, безнаказанно грабивших людей, давивших их на дорогах, насмерть забивавших в казармах и полицейских участках, давно превысила всякую меру терпения даже такого выносливого народа, как российский. Откликами, однако, дело и ограничилось: никакого серьезного движения в поддержку манифеста не возникло. У самой же "элиты" он мог вызвать лишь недоумение. Абсурдной казалась апелляция разумников к христианским и коммунистическим идеям: все разрешенные конфессии в полном единстве поддерживали установившуюся в стране стабильность, а депутаты от партии, именовавшей себя коммунистической, чинно заседали в Думе. Еще более абсурдным выглядело заступничество за стариков, давно осознавших свою избыточность и ненужность в новой России, смирившихся со своей судьбой.

Правда, и недоумение властей по поводу манифеста не стоит преувеличивать: на него обратили кое-какое внимание только некоторые политологи на госслужбе. Опасаться же новоявленных борцов за справедливость и вовсе никто не собирался. Это оказалось ошибкой. Надежды разумников на Интернет, как могучее средство внушения идей, действительно, провалились, зато их намеки на новые средства борьбы вовсе не были пустой угрозой.

Для начала, после некоторой паузы, убедившиеся в том, что их игнорируют, разумники выпустили второй, еще более удивительный манифест, составленный из библейских цитат. Главным источником послужила книга пророка Софонии:

"Горе городу нечистому и оскверненному, притеснителю! Князья его посреди него - рыкающие львы, судьи его - вечерние волки, не оставляющие до утра ни одной кости, пророки его - люди легкомысленные, вероломные... День гнева - день сей. Посещу всех, которые дом Господа своего наполняют насилием и обманом, и истреблены будут обремененные серебром!"

А потом - началось... Первый удар пал на крупный уральский город, которым с ельцинских времен открыто правила мафия. Деятели мощного криминального клана владели там всеми доходными предприятиями, заседали в законодательном собрании, расставляли своих людей прокурорами, судьями, чиновниками всех рангов, вплоть до губернаторского поста. Конкурентов они благополучно перестреляли еще в девяностые, прочих недовольных в последующие десятилетия рассовали по тюрьмам или выжили за пределы области, а то и страны. Как в остальной России, в городе наступила долгожданная стабильность. К руководству приходили уже дети бывших бандитов, сами почти не запятнанные кровью, искренне считавшие себя цивилизованными предпринимателями и политиками.

Поэтому, когда на городских улицах однажды ночью были расклеены подписанные "Союзом Разума" листовки, требовавшие от всех этих уважаемых людей покаяться за прошлое и вернуть народу награбленное, к случившемуся отнеслись, как к выходке сумасшедших.

А вскоре после этого областная мафия, давно официально зарегистрированная в качестве общественной организации, проводила свой ежегодный съезд. Тысячу мест в зале бывшего дворца культуры, ныне увеселительного центра хозяев города, заполняли делегаты и гости. Там еще только произносили со сцены первые приветствия, когда с окрестных улиц внезапно вылетели на площадь пять грузовиков без водителей и на бешеной скорости, по сходящимся направлениям устремились к дворцу. Охранники, стоявшие у главных дверей, успели дать по одному из них несколько бессмысленных пистолетных выстрелов, а в следующую секунду радиоуправляемые машины с двухсоткилограммовыми кумулятивными зарядами, подобными тем, какие применяются на флоте для стрельбы по бронированным кораблям, врезались прицельно каждая в свою точку. Мощные сфокусированные взрывы перебили главные опоры, и гигантское здание в клубах дыма и пыли провалилось внутрь себя, погребая под обломками участников съезда. Всё было настолько точно рассчитано, что из посторонних людей, даже в самых близких к дворцу домах, почти никто не пострадал, не считая нескольких легко раненных осколками выбитых стекол.

Страна содрогнулась. Не забылись еще бандитские разборки девяностых-двухтысячных с выстрелами киллеров и взрывами лимузинов. Не отболели трагедии чеченских войн с гибелью тысяч солдат, мирных жителей и заложников. Не все слезы были выплаканы по жертвам терактов. Но даже на фоне такой трагической памяти, на фоне исламского террора, непрерывно полыхавшего на Западе, то, что сотворили разумники, ошеломляло. Потрясало сочетание беспощадности с ювелирным исполнением. Даже если о погибших никто, кроме их близких, не скорбел, жестокость и холодный расчет новоявленных борцов за народное благо вызвали у общества отторжение.

Как видно, разумники сами поняли, что хватили через край. Во всяком случае, от массового человекоубийства они перешли к дозированному. Всё происходило по одной и той же схеме: ультиматум наиболее ненавистному сановнику, как правило - ставленнику мафиозного клана, или крупному бизнесмену, сколотившему капитал уголовщиной, затем несколько дней выжидания, затем - молниеносное уничтожение. Я не забыл хронику тех событий, но сейчас заново пересмотрел то, что сохранилось от нее в Интернете: управляемый реактивный снаряд, запущенный с трехкилометровой дистанции, попадает со снайперской точностью в окно кабинета на двадцатом этаже офисного небоскреба; такая же ракета гонится над шоссе за губернаторским кортежем и, как сокол утку, бьет сверху начальственный "мерседес".

Предположение, будто используются боеприпасы, похищенные с армейских складов, опроверг министр обороны. Он заявил, что разумники применяют исключительно самоделки, правда, изготовленные с отменным качеством. Бедный министр прикрывал собственную задницу, и его выступление в итоге оказалось глупейшим промахом власти. Помню, уже тогда я подумал, что, если министр не врет, вывод может быть один: ракеты и прочее снаряжение для разумников мастерят оставшиеся за бортом специалисты советского военно-промышленного комплекса. Как бывший коллега, я мог только восхититься их уровнем. Конечно, взрывчатку они могли и купить, системы наведения при нынешнем изобилии всякой электроники тоже есть из чего сварганить, но вот наладить в подпольных условиях производство качественного ракетного пороха - головоломное и чрезвычайно опасное дело. Впрочем, наладили же когда-то фанатики из японской "Аум Синрикё" получение в обыкновенном гараже нервно-паралитического зарина, вещества куда более смертоносного и сложного.

Действия разумников напоминали эсеровский террор эпохи Первой русской революции, доведенный до дьявольского совершенства. Хотя, в отличие от эсеров, начали разумники не с сытых столиц, а с Урала и Сибири, где их расправу над самыми одиозными чиновниками и дельцами местное население встречало с почти не скрываемым одобрением. Но постепенно география терактов смещалась к западу, в направлении крупных волжских городов, за которыми открывался путь на Москву.

Однако этот праздник мщения долго не продлился. Очухавшиеся от шока спецслужбы в бешенстве заметались по стране. Объявили о первых арестах. В выпусках новостей представали какие-то изможденные, растерянные личности и, запинаясь, подтверждали с телеэкранов, что они-то и есть разумники, члены кошмарной банды, пытающейся свергнуть российскую демократию.

В Интернете замелькали гневные протесты подпольного ЦК: мы не знаем людей, которых выдают за наших товарищей, каратели хватают невиновных! Власть не обратила на эти вопли ни малейшего внимания, и вскоре счет арестованных пошел на десятки. Потом начались судебные процессы. Часть обвиняемых приговорили к пожизненному заключению, остальных - к высшей мере, и после отмены моратория на смертную казнь, спешно проведенной через Думу, в самом деле расстреляли.

Террор прекратился, как будто его отрезало ножом, и с тех пор о "Союзе Разума" почти ничего не было слышно. Разумеется, странная история его оглушительного появления и стремительного исчезновения породила уйму всяких пересудов. Казавшаяся наиболее убедительной версия утверждала, что случившееся было не чем иным, как инсценировкой самих властей с целью передела собственности. Действительно, все предприятия, чьи владельцы погибали при терактах, и все освободившиеся должности немедленно захватывались людьми из самого мощного в стране московского клана.

Вдобавок, торжественно показанные по телевидению подпольные мастерские разумников, якобы вскрытые спецслужбами, выглядели совершенно неубедительно: столы с какими-то железками, проводами, паяльниками. Тот, кто подобно мне разбирался немного в военном производстве, не мог не обратить внимание на отсутствие главного: малейших признаков оборудования для изготовления пороховых шашек к ракетным двигателям. И это, казалось, тоже подкрепляло версию о провокации, организованной правительством. Получалось, что фальшивые террористы использовали штатные армейские снаряды, а министр обороны, как всегда, соврал. Так считали многие. Так до сих пор считал и я сам...

Я выключил компьютер. Мучительно хотелось выпить, хоть сто граммов, однако сейчас надо было сохранять ясную голову. Опять взял полученную от Акимова распечатку и пробежал текст, который без того уже помнил наизусть. Значит, я ошибался вместе с большинством: разумники не были мифом, они действительно существовали. Они и вправду пытались спасти Россию и всю цивилизацию, да вот беда - при первом же столкновении с реальностью их замечательная теория разлетелась вдребезги.

Потому что теория эта не стоила ни гроша! Что из того, что современные технологии способны обеспечить процветание каждому из восьми миллиардов жителей Земли? На свете, даже при стократно большем изобилии, неминуемо сохранятся нищета и бесправие. Человек - такая тварь, которая всегда будет самоутверждаться, захватывая власть над себе подобными и отнимая у них последнее. Не понимать это, идеализировать людей могут только вечно наивные русские робин гуды - народовольцы, эсеры, большевики, теперь вот - разумники.

Кстати, способы их терактов сами по себе говорили о многом. Никаких смертников с поясами шахидов. Никаких киллеров со снайперскими винтовками, видящими жертву хотя бы в прицел. Всё - дистанционно и бесконтактно. Разумники не только не хотели рисковать своими бойцами, они еще явно берегли их нервы, и были совершенно правы. Лично я всего один раз видел, как выглядит умирающий человек, изрешеченный осколками, и мне этого хватит до конца жизни.

На своей чувствительности разумники и погорели. Они рассчитывали, что безумная власть опрокинется под напором их интеллекта и дерзости, да не смекнули, что безумие отнюдь не исключает хитрости, наоборот. Не зря у французов есть поговорка "хитер, как сумасшедший".

Теперь-то я понял, как несправедливо отнесся когда-то к министру обороны. В том выступлении он с перепугу брякнул чистую правду: снаряды разумников, действительно, были великолепными самоделками. А по телевидению под видом захваченных подпольных мастерских нам показывали наспех сляпанную бутафорию просто потому, что настоящие мастерские, как и самих разумников, никто вообще не искал. Позор мне, аналитику, не сообразившему этого раньше!

Ну, конечно: доблестные спецслужбы тогда и не пытались вступить в схватку со столь грозным противником, но свою бездарность и трусость с лихвой компенсировали звериной хитростью. Вычислив безошибочно слабое место врага - нелепое благородство, - они принялись хватать, пытать и расстреливать первых попавшихся под руку людей. И продолжали это занятие до тех пор, пока ужаснувшиеся разумники не отступили и не смолкли, только бы прекратилось избиение невиновных...

Выпить хотелось уже нестерпимо. Чтобы отвлечься, я закурил, продолжая обдумывать ситуацию. Итак, "Союз Разума" существовал и, вопреки победным реляциям, не был побежден. Все прошедшие годы власть не дремала. Усилился контроль в Интернете. Введение телефонов с обязательными номерами дало возможность следить за перемещениями каждого человека. Подпольщикам, казалось бы, теперь не шелохнуться. И всё же их структуры сохранились: письмо, полученное Акимовым, не было блефом.

А ведь сообщения той или иной корпорации о перечислении сотен миллионов рублей то в пенсионный фонд, то министерству здравоохранения появлялись в новостях и раньше. Помню, я еще дивился нежданной порядочности нашего правительства. Думал, это министры пинками под столом заставляют олигархов раскошелиться. Сейчас я мог только подивиться собственной глупости: пожертвования производились по требованию разумников.

Могла ли власть не знать об этом? Конечно, не могла. Но тогда... Меня холодный пот прошиб от следующей догадки. Открывалось такое, от чего я испытал настоящий, животный приступ страха. Да, между хорошенькими жерновами предлагали сунуться крохотной букашке - мне! На кой черт Акимову с его доченькой это понадобилось? И где я стану искать проклятых разумников, которых ни одна из могучих спецслужб - ни ГУБ, ни МВД - искать, похоже, не пытается? И что будет, если я, не дай бог, сумею их найти? Разумники по-своему честные, даже наивные ребята, но злости им не занимать. Едва я попытаюсь заглянуть к ним в нору, как они тут же оторвут мне голову.

Не погорячился ли я, согласившись играть в такие смертельные игры? Хотя, не поздно еще и выкрутиться. Я же могу схитрить: затаиться на время, а потом объявить Акимову, что, как ни пытался, увы, на след разумников напасть не смог. Акимов скорей всего не потребует назад свой аванс у нашей фирмы. А если и потребует, Колосов меня всё равно не выгонит.

Нет, без полновесной стопки здесь было не обойтись. Я направился к холодильнику, достал бутылку, а заодно включил телевизор - послушать городские новости. Попал на рекламу. Смазливенькая дикторша умильно щебетала:

"Дорогие старики! Ваша пенсия мала, ее не хватает на оплату квартиры и на питание? Бесплатные лекарства, которые вам выписывают, не помогают от ваших болезней, а настоящие лекарства слишком дороги? За вами некому ухаживать? Мы решим все ваши проблемы! Благотворительное агентство 'Золотой закат' предлагает вам заключить договор пожизненного содержания в обмен на завещание квартиры! Вы получите большую сумму денег, наши сотрудники окружат вас заботой!.."

Холодная бутылка водки дрогнула в моих руках. Я всегда старался пропускать подобные объявления мимо ушей: я же не старик, я здоров, у меня есть работа. Эти вкрадчивые голоса охотятся не за моей душой, у меня в запасе еще двадцать, ну - пусть пятнадцать, пусть десять лет. Но сейчас казалось, что дура с кукольным личиком нацелилась с экрана прямо на меня. Ее тонкий щебет ввинчивался в мой мозг:

"Дорогие старики, выбирайте лучшее! Напоминаем, что в других благотворительных агентствах средняя продолжительность жизни после заключения договора составляет по статистике пять с половиной месяцев, а в агентстве 'Золотой закат' этот срок - десять месяцев! Наши телефоны... "

Меня затрясло от ярости. Нет, черт побери, я должен попытаться взять акимовские пятьдесят миллионов! Страшно соваться в пасть к разумникам? Гораздо страшнее покорно ждать, когда осиные голоса таких благотворителей начнут роиться над твоей головой. Если нет от них иной защиты, кроме денег, значит, нужно вступить в бой за деньги, драться, рисковать. А не повезет, по крайней мере погибнуть в полной силе, хозяином собственной судьбы. Как прадед Акимова на своем фанерном истребителе.

Я отнес бутылку назад в холодильник. Решение было принято, передо мной стояла конкретная задача, и потребность в алкоголе отступила. Мозг начал тасовать варианты действий, обозначать условия. Первое и главное: в одиночку тут не справиться. Необходима "крыша", да не простая, а двускатная. Способная прикрыть меня и от злобы разумников, и от бдительного ока спецслужб.

И подходящую крышу я мог получить...

Я потянулся к телефонному браслету, лежавшему на полочке, потом передумал, взял трубку телефона городского, набрал номер. После первого же гудка послышался щелчок, и в ухо мне ударил гулкий голос:

- Слушаю, капитан Михайлов!

- Здравствуйте, капитан. Соедините меня, пожалуйста, с вашим шефом.

Если бы мозги дежурного капитана были хотя бы с горошину величиной, он сообразил бы, что тот, кто знает его номер, имеет право на такую просьбу. Но у моего собеседника объем интеллекта оказался ниже критического. Он поперхнулся от негодования и заорал:

- Ты что, мужик, с дуба рухнул?! Ты представляешь, куда звонишь?! Вот у меня твой номер светится, и я сейчас...

Пришлось изменить тон:

- Капитан, - перебил я, - тебе служить не надоело? А ну, одним духом соединяй! И не вздумай подслушивать!

Понадобилось еще несколько секунд, чтобы сигнал прошел сквозь организм капитана и претворился в движение его пальца, надавившего на кнопку. В трубке раздался щелчок, потом новый гудок, потом опять щелчок, и рассеянно-деловитый голос откликнулся:

- Слушаю, генерал Шестак!

- Салют, Билл! - приветствовал я. - Это Валун. Встретиться надо, срочно.

Об исключительной важности дела я мог не говорить. И так было ясно, что по пустякам я не стал бы звонить к нему прямо на службу.

- Лады, - ответил он. - Знаешь ресторанчик "Евгений и Параша", открылся на Литейном к юбилею?

- С улицы видел, внутри еще не бывал.

- Вот и побываешь. Сейчас сколько, четверть второго? Давай в три часа в этой самой "Параше". Я как раз туда обедать приду.


4.


Когда я сказал Акимову, что при катастрофе на испытаниях ракетного двигателя вытащил из огня четверых, то немного прихвастнул. Спас-то я действительно четверых, но ВЫТАЩИЛ всего троих.

В момент взрыва я только подходил к испытательной площадке. Накануне прошел холодный осенний дождь, я переступал через лужи, когда рвануло так, что я едва не опрокинулся. Меня, конечно, оглушило, но рассудок я не потерял. Я сообразил первым делом сдернуть свой тонкий шарф, намочить его в ближайшей лужице, обмотать им лицо и через него дышать. Однако от ядовитых паров нашего топлива мокрая тряпка помогала слабо. Вытаскивая третьего раненого, я сам уже еле держался на ногах. Носоглотку и легкие разрывало изнутри тысячами иголок, незащищенные глаза обжигало, я заливался слезами и с трудом что-то различал перед собой.

И все-таки, положив третьего спасенного на землю и кивнув подбегавшим медикам, я, пошатываясь, побрел назад. Мне было так плохо, что я почти не испытывал страха, все силы уходили на преодоление пространства. Иссеченный осколками бетонный пол, казалось, прыгал под ногами. И в голове прыгали вместе с пульсирующей болью обрывки мыслей. Я вспоминал, как накануне испытаний мы материли химиков, изготовивших и приславших нам слишком мало топлива, как подсчитывали, на сколько секунд работы двигателя его хватит, какие характеристики успеем снять. Да если б мы, дураки, получили этого бешеного зелья хоть вдвое больше, никто из нас уж точно не остался бы в живых! А так - я шел за четвертым.

Ручейки разлившегося топлива пылали на бетоне зеленоватым пламенем. И в адских отсветах я, полуослепший и задыхающийся, заметил наконец человеческое тело, придавленное рухнувшей стойкой с приборами и тянувшимися от них кабелями. Утирая слезящиеся глаза, попытался понять, жив бедняга и действительно шевелится, или его движения мне мерещатся и тогда я должен просто обойти мертвеца. Но тут он явственно приподнял руку, подзывая меня.

Я сумел столкнуть в сторону конструкцию, придавившую несчастного, но у меня уже не оставалось сил, чтоб вынести его самого. Всё, на что я оказался способен, это помочь ему встать. И мы побрели вдвоем среди огня, подпирая друг друга, шатаясь и спотыкаясь. Обоих раздирал неистовый кашель, на обоих тлела одежда, оба почти ничего не видели. Он бы не дошел без меня, а я без него.


По-настоящему мы познакомились, когда валялись на соседних койках в больнице Военно-медицинской академии. Он называл себя моим крестником, а день взрыва и своего спасения - вторым днем рождения.

Повезло моему крестнику и с первым днем рождения: на свет он появился 22 апреля 1970 года, когда всё прогрессивное человечество праздновало столетие Владимира Ильича Ленина. По такому случаю папа с мамой дали новорожденному сыночку имя Вилен, а в конце перестроечных восьмидесятых это имя на всю оставшуюся жизнь трансформировалось в Билла.

Билл Шестак закончил питерскую "Техноложку" на год раньше, чем я "Военмех". А из развалившегося ракетного НИИ мы с ним уходили вместе. Я собрался, как с крутого берега, бултыхнуться в кипящие волны бизнеса, а он - надеть мундир с погонами старшего лейтенанта милиции.

- Куда ты полез, Билл? - пытался я урезонить его. - Это же выгребная яма!

Он только усмехнулся:

- Выгребную яму иногда выкачивают. И тогда ассенизаторы получают свой шанс.

Потом, хоть и не слишком часто, мы с ним встречались, делились новостями. Я гулял на его свадьбе. Его молодая жена безуспешно пыталась сосватать мне свою подругу. Ментовскую клоаку время от времени, хотя бы для вида, слегка чистили, и Билл Шестак всякий раз оказывался настолько незапятнанным, что после каждой чистки поднимался на очередную ступень. Он даже гордился своей профессией, и когда милицию переименовали в полицию, а сотрудников ее стали в народе звать полицаями, по-прежнему сам себя называл ментом. Он служил и служил, а я менял бизнес-амплуа в тщетных попытках разбогатеть, пока в итоге с треском не прогорел и не потерял всё.

Те два года, что я проработал и прожил в психиатрической больнице, я не напоминал ему о себе. Позвонить мне домой он не мог, поскольку я лишился квартиры, а личные телефоны с обязательными номерами тогда еще не ввели.

А потом мы случайно встретились с ним на улице. Вернее, это Билл, проезжая на машине, увидел, как я бодро топаю по тротуару (мне приходилось экономить даже на метро). Он тут же затормозил, выскочил ко мне и потащил в ближайшее кафе - поговорить. Был он в штатском, но выглядел осанисто.

- Куда ты пропал, Валун?

- Да так, - уклонился я, - дела закрутили. А ты как живешь?

- По-всякому.

- Проблемы?

Он поморщился:

- Дочка, дуреха, в шестнадцать лет замуж собралась. Ладно... Ты про себя расскажи, пропащая душа. Что на тебе за наряд?

- Нормальный, из секонд хенда.

- Маскируешься, подпольный олигарх? Пешком ходишь. Где сейчас деньги куешь?

- В "скворечнике", медбратом.

- Это что, санитаром в психушке?! - он оторопело посмотрел на меня и понял, что я не шучу. - Прогорел?

- Дотла.

- Почему мне не сказал? Неужто я бы не помог?

- Ну, видишь, я булькнул на самое донышко. Не хотелось из такого ничтожного состояния взывать к успешному полковнику.

- С ума сошел? Я до гроба твой должник! Если б не ты, меня бы на свете не было.

- Вот потому и не попросил тебя о помощи. Всех подряд просил, тебя не стал.

Он нахмурился:

- Да уж, Валун, хорошего ты мнения о людях и людской благодарности.

- Я - реалист. Не хотел тебя на таком оселке испытывать. Финишное было бы разочарование. Но ты же мог сам всё про меня узнать. По твоим-то каналам - шесть секунд. Почему не сделал?

И вдруг он захохотал, раскачиваясь на стуле, мотая головой и хлопая себя по ляжкам:

- Почему? Да потому же! Я-то был уверен, что ты с твоей башкой в крутые бизнесмены взлетел, миллионами ворочаешь, оттого и не звонишь! Ну, как я мог такого супера побеспокоить? Думал: что ему занюханный ментовский полковник! - Внезапно он оборвал смех, посерьезнел: - А ведь я больше не полковник. На днях получил генерал-майора. Начальник службы собственной безопасности городского УВД.

- Поздравляю.

Он отмахнулся:

- Я больше не полковник, а ты больше не санитар!

С тех пор и началась по-настоящему наша дружба. Это Билл устроил меня аналитиком в "Неву-Гранит". Мы с ним созванивались и виделись, наверное, не чаще, чем прежде. Но оба теперь были уверены, что один из нас по первому зову сделает для другого всё, на что хватит сил. Как тогда, в горевшей после взрыва испытательной.


Ресторанчик "Евгений и Параша" был заметен издалека. На тротуаре перед ним верхом на пластмассовом под мрамор льве, скрестив на груди руки, восседал пластмассовый Евгений из поэмы "Медный всадник". Он с ужасом, поверх якобы бушующих вокруг волн, вглядывался в даль - туда, где в маленьком домике погибала его возлюбленная Параша. К юбилейным празднествам рестораторы подсуетились основательно.

В фойе по стенам были развешаны гравюры и картины событий 7 ноября 1824 года и фотографии, сделанные 23 сентября 1924-го. Под портретом Пушкина работы Кипренского - отрывок из "Медного всадника":

...Граф Хвостов,

Поэт, любимый небесами,

Уж пел бессмертными стихами

Несчастье невских берегов.

Рядом - портрет самого графа Дмитрия Ивановича Хвостова, славного российского графомана, кисти того же Кипренского: высокий лоб, внимательный и как будто сердитый взгляд на зрителя, плотно сжатые губы. Здесь же - бессмертные хвостовские стихи:

...Свирепствовал Борей,

И сколько в этот день погибло лошадей!

По стогнам там валялось много крав,

Кои лежали ноги кверху вздрав.

И тут же для иллюстрации - гравюра, изображающая окраину Петербурга в 1824-м после того, как схлынула вода: мертвые лошади валяются на боку, а несчастные коровы-утопленницы - в самом деле на спине, вверх ногами. Жуткое зрелище...

Молодцы, молодцы рестораторы! Понятно, что в нынешнее безграмотное и беспамятное время блеснуть эрудицией - своеобразный шик. Однако это тоже надо уметь сделать с умом. И не так уж плох сам юбилей. Благодаря ему большинство людей впервые в жизни услышат хоть несколько строк из Пушкина.

Билл Шестак появился ровно в три часа. Был он, как всегда, в штатском костюме, и, как всегда, несмотря на это весь его облик сразу выдавал в нем крупного начальника из силовиков. Он заматерел за годы своего генеральства - растолстел, раздался в плечах, у него как будто и черты лица стали крупнее. Гладкие седины были зачесаны назад, волосок к волоску, светлые глаза смотрели холодно. Даже легкомысленный когда-то нос, небольшой и чуть вздернутый, был сейчас подправлен строгой серебряной щеточкой усов. Вот интересно: если бы я в свое время вышел в крупные бизнесмены, появилась бы у меня такая же маска солидности? Наверное, пришлось бы ее лепить и натягивать на физиономию, положение обязывает.

Впрочем, увидев меня, Билл расплылся в искренней, совсем не начальственной улыбке:

- Привет, Валун! Будешь со мной обедать? Тогда пошли, у меня тут кабинет постоянный.

Официанточка, молоденькая, хорошенькая китаянка поставила перед нами сок и минеральную воду, положила меню. Когда, приняв заказ, она вышла, я сказал:

- Не понимаю, как тебе служится с идиотами вроде сегодняшнего дежурного?

Билл усмехнулся:

- Я, как и ты, реалист. Делаю в нашем бардаке то немногое, что могу. Как только увижу, что не могу больше ничего, сразу уволюсь.

- Но ты ведь уже генерал-лейтенант!

Он вяло махнул рукой:

- Аппаратные игры. Дали вторую звездочку, чтобы спихнуть наверх, в Москву. В Питере я многим неудобен. А я в Москву не хочу, сожрут в министерском гадюшнике. Пока цепляюсь корнями за родную невскую землю... Так что у тебя стряслось?

- Обожди.

Китаянка принесла блюда, расставила их на столе, поклонилась и ушла, плотно закрыв за собой дверь кабинета.

- Как думаешь, - спросил я, - здесь не подслушивают?

Он пожал плечами, вытащил из кармана небольшой приборчик величиной с зажигалку, обвел глазами стены, потолок, посмотрел на приборчик и спрятал его:

- Вроде, чисто. "Жучки" не прозваниваются.

- Тогда слушай: мне предложили работенку. Гонорар - пятьдесят миллионов... Не смотри на меня так, я не оговорился и не сошел с ума! Не пятьдесят тысяч, а именно пятьдесят миллионов, петровскими. Нужна твоя помощь. Если справимся, деньги пополам.

Он сощурился:

- Криминал?

- Обижаешь, начальник! Связывался я когда-нибудь с криминалом?

- Ну, ну, не ворчи.

- Хотя и законным дело тоже не назовешь, оно просто ни в какие ворота не лезет.

- А двадцать пять миллионов не жирно мне будет? - полюбопытствовал Билл. - Конечно, дружба дружбой, но пополам - не чересчур?

- Тут дружба плюс расчет, - объяснил я. - Без тебя ничего не выйдет. И лучше мне с тобой огрести половину, чем в одиночку потерять голову.

- Ах, даже такие шансы имеются?

- Для меня это самый вероятный исход. Но тебе рисковать не придется.

- Так, - он сосредоточился. - Давай, выкладывай!

Я рассказал ему всё о встрече с Акимовым.

Лицо Билла осталось каменным. Он сухо поинтересовался:

- На кой хрен калийному олигарху разумники?

- Не спрашивай, понятья не имею. Там свои какие-то игры. Нам с тобой надо собственный номер исполнить: найти разумников, свести с ними клиента, взять деньги и отвалить.

- Легко сказать - исполнить! - засомневался он. - Где их, псов подземных, отыщешь! Ну, а найдешь, так что ты думаешь: их только пальцем поманить, они радостные вылезут и к твоему олигарху побегут знакомиться? Нужен он им, как волку триппер!

- Билл, я тебе еще главного не сказал. У меня такое предположение... да почти уверенность... Сам погляди: разумники заставляют олигархов переводить сотни миллионов то в пенсионный фонд, то минздраву. Может правительство не знать об этом? Конечно, нет. Понимаешь, что из этого следует?

Билл на секунду задумался. Потом выговорил:

- Мать твою... Это уж чересчур. Не может быть!

- Получается, что может. Я сам от страха похолодел, когда сообразил. Получается, между властью и разумниками установилось джентльменское соглашение, нечто вроде пакта о ненападении: разумники больше никого не убивают, а власть за это не пытается их ловить и не устраивает показательных расстрелов. Мало того, правительство делает вид, что не замечает, как разумники время от времени вытряхивают из корпораций огромные суммы в пользу никому не нужных стариков. Оно терпит и молчит даже тогда, когда разумники щиплют предприятия, связанные с высшими лицами государства.

- А если бы какой-то олигарх отказался платить? - поинтересовался Билл.

- Я тоже думал об этом: пустили бы разумники в ход свой пресловутый "отдел активных действий" или грозят им только для проформы? Скорей всего, обе стороны предпочитают до такой взаимной проверки на прочность дело не доводить.

- Слушай, - сказал Билл, - а разумники твои соображают, что большую часть переведенных денег в полминуты можно перекачать обратно, да попросту украсть? Есть у них возможность контролировать прохождение счетов, или они, как лохи, надеются: авось, растащат не всё, и на пенсии, на бесплатную медицину больным старикам хоть что-то перепадет?

- Не знаю. Вижу только, что наша засранная элита жертвует деньгами не одной безопасности ради. Она из этого джентльменского соглашения еще собственные дивиденды извлекает. Помнишь сюжет во вчерашних новостях: раскопки группового захоронения под Ростовом?

- Помню, - кивнул Билл. - Это, похоже, кавказские войны аукнулись.

- Вот и я сразу подумал, что разумники здесь ни при чем. Но правительству оказалось удобным списать эту жуть на них, а они - промолчали. Даже словечка не пикнули в попытке оправдаться. Видимо, такое поведение тоже предусматривается неписаным договором. Для наших поисков - скверный симптом, понимаешь? С двух сторон опасность!

- Дела-а, - протянул Билл .

- Так ты согласен с моим предположением? О том, что у власти с разумниками перемирие?

- Ч-черт, не могу я над этим башку ломать, мне своей хворобы хватает.

- А у вас в ГУВД кто-нибудь по разумникам сейчас работает?

- Насколько я знаю, нет. Считается же, что их истребили. В ГУБе, наверное, как-то ситуацию отслеживают. Но в той информации, которой губаны с нами обмениваются, о разумниках уже несколько лет - ни словечка... Ладно, давай-ка есть, стынет всё! Еще останусь голодным с твоими ребусами.


Когда мы вышли из ресторана, Билл вдруг заинтересовался пушкинским Евгением, восседавшим на льве. Он обошел скульптурную группу, разглядывая ее так внимательно, словно видел впервые. Даже похлопал льва по крупу, облепленному мокрым снегом. Потом вытащил пачку сигарет, угостил меня, закурил сам, а когда мы зашагали вдоль проспекта, пробормотал негромко:

- Хвостик у тебя.

- Что еще за хвостик? - не понял я.

- Мужик в серой куртке. Лица не разглядел. Когда я подходил к ресторану, он у соседнего дома топтался. А когда мы выкатились, там же торчал. Увидел нас, зашевелился. Значит, за тобой тянется.

Мне стало немного не по себе:

- Как ты его засек?

- Мало я, что ли, опером пропахал? - Билл с любопытством провинциала оглянулся вслед проехавшей по проспекту экскурсионной карете, запряженной тройкой лошадей, и тем же тихим голосом сообщил: - Прячется, но за нами шлепает. Ничего, сейчас отстрижем. А то - в моей епархии меня же пасти, наглость какая!

Изображая не спеша прогуливающихся после обеда приятелей, мы перешли Литейный. Билл повернул в сторону Невского, прочь от своего управления, но вдруг остановился у какого-то парадного, вытащил связку электронных ключей, мгновенно нашел нужный и придавил к замку. Дверь, загудев, открылась. Билл пропустил меня вперед, быстро шагнул вслед за мной, и дверь захлопнулась.

- Ментовские тропы, - пояснил Билл. - Пользуюсь для баловства по старой памяти. А иногда, видишь, и всерьез пригодится.

Внутренним переходом, а затем двором мы вышли на тихую площадь Спасо-Преображенского собора.

- Что думаешь про этого хвоста, - спросил я, - он профессионал?

Билл с усмешкой поглядел на меня:

- Струхнул, кавалер ордена Мужества? Как ты к разумникам в пещеру полезешь? Нет, конечно, не профессионал. Любитель, внесистемный. Ни у нас, ни у губанов простая уличная наружка сейчас почти не применяется. Если надо следить, за личными телефонами следят. Соображаешь, аналитик?

- Соображаю.

- Нет, это любитель, да просто дурак. Хотя, дураки-любители как раз опасней всего, от них не знаешь чего ожидать.

- Вызвал бы своих ребят, пусть бы прихватили его и потолковали.

- А основания к задержанию? Подумаешь, покрутился разок неподалеку от тебя! Один раз не в счет, он отопрется. А бить я своим не разрешаю. Нет, мы капитально сделаем. - Билл задумался: - Я поручу надежному офицеру твой телефон поставить на контроль. Будем следить за тобой по карте, в случае проблем - вмешаемся. А заодно поглядим, не тянутся ли за тобой постоянно какие-то номера. Их-то и прокрутим.

- Спасибо, Билл.

- Еще отблагодаришь. Ох, и назюзюкаемся мы с тобой на пятьдесят миллионов!.. Ладно, я в управление, службу исполнять. А ты иди, башку ломай, как нам дырку в подполье пробуравить. Своих идей подкинуть не могу. Прикрытие - обеспечу.


5.


Билл скрылся за углом, а я на всякий случай двинулся прочь от Литейного, где остался преследователь в серой куртке. Дошел переулками до Знаменской - и остановился, размышляя, куда теперь направиться. Надо было возвращаться к себе, садиться за компьютер, напрягать мозги, но я чувствовал, что не смогу сейчас настроиться на работу. Если только можно назвать работой безумное дело, которое я на себя взвалил. Да еще этот загадочный "хвост", он окончательно выбил меня из равновесия!

Самым простым решением было зайти в ближайший кабачок и срочно выпить граммов двести. Но водка дает недолгое облегчение. Другие варианты? Завалиться на вечер и ночь к женщине? Пожалуй, такая разрядка мне бы не помешала. Некоторое время я размышлял, какая из моих бывших подруг согласится сходу меня принять, пока не понял, что ни одна из готовых к легкому согласию мне в моем нынешнем состоянии не поможет. А та единственная, которая способна помочь, вряд ли пустит меня на порог. И вот ее-то мне сейчас и захотелось увидеть. Мучительно, нестерпимо! Это было даже не физическое желание, а нечто вроде попытки к бегству: словно только у нее и в ней мог я укрыться от своих забот и страхов.

Я промучился несколько минут, наконец сдался, шагнул в первую попавшуюся подворотню, чтобы хоть немного отдалиться от уличного шума, вывел на экранчик телефона незабытый набор цифр, помедлил еще - и послал вызов.

Она откликнулась почти сразу, после второго гудка, и я услышал голос, насмешливый и недоверчивый, показавшийся родным:

- Валун, ты?! - Значит, она тоже не удалила мой номер из списка, а может быть, и сама помнила его.

- Мила...

- С чего это вдруг ты мне звонишь? Или просто ошибся, кнопочку не ту нажал случайно?

- Мне тебя нужно увидеть.

- Случилось что-нибудь? - В ее ироничной интонации промелькнула едва уловимая нотка сочувствия.

- Многое может случиться, Мила. У меня такие проблемы...

- Знаю я твои проблемы! - отрезала она.

- Пожалуйста, Мила, ну позволь мне приехать.

- Иди к черту!

- Пойду. Куда угодно. После того, как тебя увижу.

- Два года ты без меня обходился?! - это уже было сказано со злостью.

- Полтора, - ответил я и, добросовестно подсчитав, уточнил: - Год восемь месяцев.

- Ну и продолжай в том же духе!

- Больше не могу-у.

- Сволочь, паразит!

- Правильно, Милочка, так меня, так.

Она перевела дыхание и угрюмо сказала:

- Я сейчас на дежурстве. Пересменка в восемь вечера.

- Ничего, подожду. К дому твоему поеду, у парадного буду стоять и ждать.

- Вот зараза, от тебя разве отвяжешься! Ладно, постараюсь на час раньше подмениться.


Той далекой зимой девяносто седьмого - девяносто восьмого, когда мы с Биллом валялись в больнице Военно-медицинской академии, мне было двадцать шесть, а ей, начинающей медсестричке, едва исполнилось девятнадцать. Ни красивой, ни даже просто сексапильной назвать ее было нельзя, но облик ее вызывал какую-то веселую симпатию: живые, сияющие любопытством карие глаза, трогательный тонкий носик, по-лягушачьи крупные губы, копна рыжеватых волос. Высокая и худощавая, она двигалась еще с детской неуклюжестью, словно скованная своим белым халатом, и это придавало ей особое очарование.

Я казался ей героем. По мне, так настоящими героями были солдаты и офицеры из соседних палат, искалеченные на проигранной первой чеченской. Однако Мила сразу, по уши влюбилась именно в меня, и не заметить это было невозможно. От старших по возрасту и опыту медсестер она уже набиралась понемногу циничной иронии, свойственной их профессии, но со мной - терялась и смущалась. Когда говорила мне, например, чтобы я сдал анализ мочи, густо заливалась краской. Похоже, ее приводило в смятение то, что она требует от полубога низменных человеческих отправлений.

Меня, дурака, всё это забавляло. Конечно, вскоре я начал целовать ее и тискать во время ее ночных дежурств, заведя в какой-нибудь пустой, темный кабинет. Я просто-напросто изголодался по женскому телу и брал то, что само падало мне в руки. Зато она, одуревшая от любви и вообще не знавшая до тех пор мужских прикосновений, переживала мои ласки, как нечто сверхъестественное.

Выйдя из больницы, я снял небольшую квартирку, и Мила тут же, безропотно переселилась ко мне. В нашу первую ночь она плакала от боли и счастья сразу. Так у нас и пошло, и даже теперь, четверть века спустя, не могу понять - искалечил я ее жизнь или, напротив, согрел и наполнил смыслом.

Вначале она была уверена: мы вот-вот поженимся. Поняв, что я не намерен себя связывать, испытала первое потрясение, однако смирилась. Ей не важны были формальности, только бы жить со мной и для меня.

Любил ли я тогда Милу? По-своему, наверное, любил. Я ведь не только упивался своей властью над ней. Очень скоро я сам попал в зависимость от нее, сковавшую меня куда прочнее свидетельства о браке и штампа в паспорте. Потому что, когда ее иллюзии о моем суперменстве рассеялись, она оказалась для меня той самой женщиной, которая необходима любому нормальному мужчине. Женщиной, с которой без всякой игры можно быть просто самим собой и знать, что она, видя всю твою нескладность, посмеиваясь над ней, всё равно тебя любит именно таким, каков ты есть.

Больше того: с Милой я становился гораздо умнее, чем был сам по себе. Она-то считала себя недалекой, да и я как будто невысоко ценил ее интеллект, но в общении с нею мой собственный мозг накалялся и набирал мощность. Никогда не забуду эти наши разговоры, происходившие обычно в постели. Меня, начинающего предпринимателя, захлестывала одна идея за другой. Я возбужденно выговаривал их. А Мила, лежавшая рядом, голая (так она любила спать со мной, даже без ночной рубашки), подперев щеку рукой, чуть улыбаясь, слушала мои разглагольствования и внезапными насмешливыми замечаниями, словно щелчками, сбивала меня с эйфорических взлетов на ухабистую землю. Я горячился, доказывал, мысль моя обострялась. И в итоге, зачастую неожиданно для меня самого, вся ситуация представала совершенно в ином свете, открывались не замеченные прежде возможности и ходы.

Не только перед Милой, перед самим собой виноват я в том, что не смог отплатить ей верностью. Однако в молодости это оказалось выше моих сил. Да и память о мамочкином уроке бродила у меня в крови отравой презрения к любым женским чувствам, в том числе к женской преданности.

Конечно, я не собирался тогда расставаться с Милой. Мне всего-навсего казалось, что я и с ней сохраняю свою свободу. Но мое толкование свободы, как права на посторонние интрижки, вызвало у Милы такой взрыв негодования, от которого наша совместная жизнь разлетелась вдребезги.

Через какое-то время, измучившись без нее, я уговорил ее вернуться. Затем последовали новый скандал и разрыв. А дальше всё повторялось: мы то сходились, то расходились. И причиной расставаний были уже не только мои похождения. Мы с Милой, по существу, превратились в супружескую пару, а не бывает семьи без конфликтов. Но мы не могли, как другие, ссориться годами и всё равно жить вместе. Характеры у нас обоих были слишком независимые. К тому же, с возрастом ее самолюбие возрастало, а у меня терпение и покладистость прибывали слишком медленно.

Во время одного нашего воссоединения случилась трагедия. Мила заявила мне, что годы ее проходят, и, - будем мы вместе или нет, ей на это уже плевать, - она в любом случае решила завести от меня ребенка. А я как раз втянулся в новый коммерческий проект, вертелся волчком и умолил ее отложить затею на полгодика. Потом, - уверял я, - мы, конечно, сотворим нашего младенца. Потом - пусть вынашивает, рожает, растит, я буду помогать. На полугодовую отсрочку она согласилась. В то время как раз входили в моду "прививки от беременности": противозачаточные уколы, обеспечивающие контрацепцию на несколько месяцев вперед. Мы решили, что такой вариант для нас удобнее всего... После неудачного укола Мила оказалась в больнице и вышла оттуда исхудавшая, бледная, со страшным приговором: детей у нее теперь не будет никогда.

Она ни в чем не стала меня обвинять, и дела наши покатились по прежней колее - мы с ней разошлись, потом опять сошлись, потом разошлись снова. И лишь когда в очередной раз я позвонил ей, пытаясь вернуть, она срывающимся голосом заявила, чтобы я больше не смел ее беспокоить: она вышла замуж.

Вот это был удар! Я понимал, что она выскочила за первого попавшегося только для того, чтобы отомстить мне, но - черт возьми - цели она достигла! Я едва на стену не лез в бессильной ярости, представляя Милу, обнаженную, в постели с другим мужчиной.

Вскоре оказалось, что удар вышел еще сильней, чем она задумывала. Я как раз ввязался в то предприятие, которое в итоге разорило меня, а ведь без общения с Милой я терял и добрую половину своей сообразительности, и быстроту реакции. Конечно, если бы она была со мной, то всё равно не избавила бы меня от проклятой деликатности с компаньонами и конкурентами - главной моей, губительной слабости. Но опасность краха я вместе с Милой разглядел бы гораздо раньше. А уж тогда сумел бы хоть что-то выхватить из вспыхнувшего пламени и не прогорел бы до пепла.

Мало и этого. Когда я очутился на улице, без квартиры и без денег, мне некуда было идти, кроме как к Миле. Но я не мог к ней пойти, она была замужем! Так я и сделался медбратом в психушке с правом ночлега в подсобных помещениях. И даже когда после полугода моей тамошней службы я узнал, что Мила развелась, то всё равно не обратился к ней. Раз она тоже поспособствовала моему крушению, я не мог предстать перед ее глазами в таком ничтожном виде. От двух людей не хотел я жалости - от нее и от Билла. Они не знали, куда я подевался, и меня это вполне устраивало. Еще полтора года носил я белый халат санитара. И только после того, как случайно встретился с Биллом, получил место аналитика в "Неве-Граните", немного отъелся, приоделся, восстановил душевное равновесие - только тогда я посчитал, что могу явиться к бывшей подруге с поднятой головой.

Короткое неудачное замужество и долгое мое отсутствие сильно испортили ее характер. Нам пришлось заново притираться друг к другу. А когда всё, казалось бы, восстановилось, когда оборванные нити взаимной привычки наконец-то срослись, я снова проштрафился. Мне самому проступок мой казался незначительным, но - слово за слово - мы с Милой разругались в пух и прах, и я выкатился прочь, хлопнув дверью...

Кажется, я правильно вычислил: в этот раз мы не виделись с ней год и восемь месяцев. Предыдущий наш разрыв длился дольше, но даже тогда, после всех выпавших мне испытаний, не жаждал я увидеть Милу так, как сейчас. Я расхаживал взад-вперед у ее дома - старенькой пятиэтажки, которая давно пошла бы на снос, если бы не располагалась в непрестижном окраинном квартале, не вызывавшем аппетита у строительных фирм. Стемнело. Сердце у меня колотилось. То одна, то другая женская фигура, возникавшая вдали в сиянии уличных фонарей, казалась мне похожей на Милу. Я делал несколько шагов навстречу, убеждался в своей ошибке и поворачивал обратно.

Как ни странно, в итоге я прозевал ее появление. Она сама окликнула меня:

- Валун! - подошла и указала на мешки, которые я держал в руках: - Что, опять покаянный набор? Шампанское, коньяк и тортик?

- Угадала. От тебя не скроешься.

Она фыркнула и двинулась к подъезду, я заторопился за ней. В полутьме она выглядела совсем молодой - быстрая, с порывистыми движениями. И только когда мы вошли в ее однокомнатную хрущевку, когда в маленькой прихожей она щелкнула выключателем и нас залил яркий, беспощадный свет, я увидел ее сегодняшнее лицо - недоброе, с морщинками в уголках глаз, с жесткими складками у рта. Лицо одинокой, тяжко работающей сорокапятилетней женщины, измученной своим одиночеством и нескончаемой борьбой за выживание. Вместе с тем я мгновенно подметил, что глаза у нее подведены, губы подкрашены, от нее пахнет хорошими духами. Конечно, всё это было для встречи со мной, не в больнице же она так расхаживает.

Мила сбросила пальто и, подбоченившись, сказала:

- Опять явился по мою душу, Валун? Явился, не запылился! Проблемы, говоришь? Понима-аю! Когда у тебя переполняются яйца, а бабы под рукой не оказывается, ты вприскочку бежишь ко мне. Только что хвостом не виляешь!

- Может, мне сразу уйти?

- Катись!

Опустив голову, я подождал, пока она чуть остынет. Потом жалобно сказал:

- Не прогоняй меня. Ты мне очень нужна.

- На ночь или на две?

Я вздохнул:

- Хотел бы навсегда. Но теперь уже ручаться боюсь. Как получится.

Она усмехнулась:

- Ладно, хоть в вечной верности больше не клянешься. Жрать хочешь?

- Ага.

- Накормлю, черт с тобой. Только ночевать не оставлю, и не рассчитывай!

Мы устроились на ее крохотной кухне. Я открыл бутылку шампанского:

- За нашу встречу, Мила!

- За то, чтобы у тебя отвалился!

Она жадно выпила. А я вдруг вспомнил, что Билл собирался поставить мой телефон на контроль. Значит, Билл определит, где я сейчас нахожусь, и, поскольку знает Милу и ее адрес, легко всё поймет. А тот "хвост" в серой куртке? Он явно подкарауливал меня с утра у моего дома, оттуда увязался за мной и пришел к "Евгению и Параше". Потеряв меня на Литейном, он скорее всего опять отправится пастись под окнами моей квартиры. Что он станет делать, когда обнаружит, что я туда не вернулся? Он тащится за мной на своих двоих. Билл утверждает, что подобной кустарщиной ни в МВД, ни в ГУБе давно не занимаются. Если мой преследователь не имеет возможности следить за мной по телефонному номеру, если у него нет доступа к системам контроля за согражданами, - стало быть, он не из "органов". Он даже не из крупной мафиозной структуры, все крупные давным-давно срослись с властью. Тогда кто он такой, черт его дери?!

Понятно одно: если он человек, а не робот из фантастического фильма, то не может действовать в одиночку. Хотя бы потому, что кто-то должен сменять его, когда он устанет, ведь слежка с перерывами не имеет смысла. Так какая же организация его послала?.. Первый, сам собою напрашивающийся ответ - разумники. Но тогда они нацелились на меня как-то уж чересчур быстро: я получил от Акимова задание разыскивать их только сутки назад. Может быть, отношения разумников с хозяином "Глобал-Калия" не исчерпываются, как с другими олигархами, эпизодическим требованием денег? Может быть, за Акимовым они по какой-то причине наблюдают постоянно, засекли мой визит к нему, подслушали разговор? Иных объяснений того, что мне мгновенно прицепили "хвост", как будто не найти. Но, с другой стороны, Билл на улице заметил преследование в два счета, а разумники - искушенные конспираторы, такая топорность не в их стиле.

И даже если за мной охотятся разумники, что они могут мне сделать? Вот интересный вопрос: можно ли убить человека, если и жертва, и убийца имеют обязательные телефонные номера. Кажется, невозможно: следствие тут же засечет киллера. А между тем - не по официальной статистике, а по слухам и свободным вбросам в Интернет, - люди, случается, пропадают и теперь. Да и вообще преступность, пусть в меньших масштабах, чем прежде, тлеет углями под сладким дымком благополучия. И трупы со следами насильственной смерти находят, и бандиты грабят, и воры воруют. И полиция с ГУБом не бездельничают, ловят кого-то...

- У тебя и вправду что-то случилось? - Мила внимательно смотрела на меня.

Я взял ее за руку:

- Очень расстроишься, если я вдруг погибну?

Мила не отдернула руку. Ее большой рот искривился в напряженной усмешке:

- Ты что, опять собрался ракетные двигатели испытывать? Или записался добровольцем на Кавказскую линию?

- Подожди. А если я вдруг разбогатею?

- В лотерею полмиллиона выиграешь?

- Получу двадцать пять миллионов за риск.

Она сощурилась:

- Хочешь, устрою тебе консультацию у хорошего психиатра? - И высвободила руку: - Налей-ка лучше еще. Сто лет шампанского не пила.

- Слушай, я не шучу! Я тебе всё объясню, потом. А сейчас ответь: если приду к тебе с такими деньгами...

- Ко мне?

- А к кому же еще! И скажу: брось к черту свою больницу, хватит горшки из-под больных выносить...

- Какие горшки, придурок? Я - старшая медсестра!

- Хорошо. Тогда скажу: оставь свою блестящую карьеру, выстроим дом где-нибудь на природе и - плевать на весь свет - уединимся, будем жить друг для друга...

- Ах ты, сволочь! - вскипела она. - Все-таки запел о вечной верности!

И тут я не выдержал, вскочил и бросился к ней:

- Мила, Мила!

Вначале она отбивалась, отбрасывала мои руки, уклонялась от моих губ. Потом стала поддаваться, но так, что каждый поцелуй, каждую расстегнутую пуговицу мне приходилось брать с бою. В итоге мы опрокинулись на кровать, даже не раздевшись до конца.

- У, черт, - возмущенно крикнула она, - какой ты стал тяжелый!

- Ты просто отвыкла от меня, отвыкла, родная моя...

- Мне больно, больно же!

- У тебя просто давно этого не было. Сейчас всё будет хорошо. Сейчас, сейчас, сейчас...


Настоящий наш разговор состоялся посреди ночи. Я проснулся, увидел, что Мила тоже не спит, и потянулся к ней:

- Ты в рубашке, зачем? Тело твое совсем не изменилось, такое же молодое.

- Хочешь сказать, что рожа постарела?

- Ну, не цепляйся к словам.

- А ты не подлизывайся! Утром всё равно выгоню.

- Я-то как раз хотел просить, чтобы позволила мне у тебя пожить немного.

Она приподнялась на локте:

- За тобой что, и вправду кто-то гонится? Почему ты думаешь, что у меня не найдут, неужели без телефона ходишь?

- С телефоном, конечно. Без телефона сейчас не то что в метро, в порядочный магазин не войдешь.

Глаза Милы в ночном полусвете блестели знакомой ехидцей, по которой я так стосковался.

- Вот что, неуловимый Джо, - сказала она, - если действительно собрался со мной пожить, я тебя для начала все-таки сведу к психиатру. У тебя мания преследования.

- Помолчи, язва! Сейчас такое расскажу, больше не уснешь. Только учти: если хоть кому проболтаешься, мне точно крышка.

И я рассказал ей всё. Про вызов к Акимову и его поручение, про свои поиски в Интернете и раздумья, про встречу с Биллом и появление загадочного "хвоста". Рассказал, как обычно удивляясь, насколько события, со мной случившиеся, и мои собственные мысли становятся в общении с Милой отчетливее для меня самого.

- Во дурдом-то! - сказала она, когда я выговорился. - Прямо как в старом боевике. Дурдо-ом! - легла на спину и прикрыла глаза.

- О чем ты думаешь? - не выдержал я через минуту.

- Думаю: если в самом деле притопаешь ко мне с миллионами и мы потом опять не рассобачимся...

- Ну?

- Могли бы ребенка взять на воспитание.

- Подожди строить планы, еще деньги не в руках! Надо сначала работу выполнить и при этом голову сохранить.

- Так шевели мозгами.

- Не понимаю я ничего! Этот хвост проклятый вообще всё запутал.

- А если б его не было? - Мила повернулась на бок и слегка притиснулась ко мне грудью. Похоже, мой рассказ ее возбудил.

- Не думать о нем пока? Легко сказать! Уж очень дергает нервы, когда за тобой крадутся. Но ты права: сейчас надо выделить главное - то, что может привести к разумникам. Даже если странность, то главную.

- Давай, - поддержала она, - выделяй.

- Хорошо, смотри: Акимов назвал полученный им ультиматум кончиком нити, за который я могу ухватиться. Черта с два! Поди догадайся, откуда - географически - это письмо выпорхнуло. Насколько я понимаю, чтобы отправить послание в Интернете и не дать засечь свое место, надо владеть маскирующей сетью транзитных узлов. Тайно раскинуть ее и поддерживать могут несколько толковых специалистов. А вот чтобы попытаться - без всякой гарантии успеха - ее вскрыть, надо бросить неимоверное количество агентов со специальным оборудованием.

- Скажи еще, армию послать, - засмеялась Мила.

- Да, потребуются настоящие военные действия. Они под силу не одиночке вроде меня, только государству. Государство же ввязываться не хочет. У него с разумниками нечто вроде перемирия.

- Почему?

- Не знаю, не знаю... Хотя, пожалуй, это и есть самое любопытное.

- Главная странность?

- Возможно, - согласился я.

- Тогда крути ее, крути! - Мила прижалась ко мне плотнее.

- А что тут выкрутишь? И власть, и революционеры как-то странно себя ведут. Не по вековым правилам, особенно русским. В нашем обычае изводить друг друга под корень.

- Давай, давай!

- Ну, интересно вникнуть в психологию обеих сторон, в мотивы, - рассуждал я.

- С психологией обожди, потом в нее залезешь.

- Хорошо, оставим психологию, нужен конкретный путь к разумникам. Что остается? - я смотрел прямо в глаза Милы. В них больше не было ехидства, в них светилось что-то, чего не бывало давным-давно, что-то, напоминавшее о восхищении мною в молодые годы. Я погладил ее по щеке: - Остается только, раз наша главная странность так несуразно велика... поискать, где она выпирает из подполья на поверхность обычной жизни, согласна?

Мила простонала в ответ что-то невнятное.

- Умница! - я чмокнул ее в нос. - Если разумники стали частью системы, значит, они расхаживают где-то на свету и не могут не наследить... Да подожди ты!

Мила, завернув свою рубашку и учащенно дыша, взбиралась на меня:

- Утром додумаешь, утром, на свежую голову.

- Не трогай! - стал я отбиваться. - Сейчас я всё равно ничего не смогу!

- А я тебя уговорю-у...


6.


ОТ КОГО: Орлова Валентина Юрьевича.

КОМУ: Третьему секретарю правления АО "Глобал-Калий СПб" Князеву Сергею Иоанновичу.

СОДЕРЖАНИЕ: Любезнейший Сергей Иоаннович! С тяжелым сердцем дерзаю обеспокоить Вас в неусыпных Ваших трудах, устремленных на процветание отечественного бизнеса и служащих украшению российской словесности. Охотно допускаю, что мотивы мои, подвергнутые мудрому Вашему рассмотрению, могут показаться Вам прискорбно незначительными. И все-таки осмелюсь известить, что был бы Вам бесконечно признателен, если бы Вы сочли возможным передать глубочайше уважаемой Елизавете Валерьевне Акимовой мою покорнейшую просьбу о встрече с нею для обсуждения некоторых научно-философских проблем, скорей всего, являющихся не более чем игрой моего парящего в абстракциях ума, однако же, меня волнующих. Ожидаю Вашего ответа, как истомленный знойной пустыней странник глотка прохладной воды! С верой в Ваше благородство и Ваши прославленные деловые качества! В.Ю. Орлов

Составляя эту идиотскую шифровку, я не раз проклял папочку прекрасной Элизабет, который не пожелал снабдить меня настоящим шифром для переписки. Но выхода у меня не было.

К необходимости встречи с зеленоглазой красавицей я пришел после почти недельных раздумий. Мысли мои крутились каруселью вокруг всё того же мучительного вопроса: как выйти на след разумников? Первые два дня я провел у Милы, пытаясь на нетбуке тасовать возможные варианты. Что-то смутное едва проглядывало и тут же исчезало. Поиски в Интернете не помогали. Мне был необходим если не мой рабочий, то хотя бы мой домашний компьютер с запасом программ, с базами данных.

На третий день, когда я окончательно понял, что деваться некуда, что мне придется пересилить страх и вернуться домой, Мила была на дежурстве в больнице. Я написал огромными буквами записку: "Не сбежал, ушел в разведку. Звонить буду сам. Люблю!". Прицепил листок на вешалку в прихожей - так, чтобы Мила его сразу увидела, - и выскользнул за дверь.

До метро я дошагал спокойно, в вагоне под землей тоже не чувствовал тревоги, но, когда вышел на своей станции и поднялся на поверхность, сразу - со спины - появилось неприятное ощущение слежки. Скорей всего, это была мнительность, однако я не мог ее преодолеть. Впервые в жизни я испытал ощущения крысы, вынужденной перебегать из норы в нору по открытому месту. Мне не хотелось быть крысой, я заставлял себя сохранять спокойный вид, прямую осанку и, кажется, это удавалось. Вот только идти медленно я не мог и почти долетел до своего дома.

Вспомнив старые детективные фильмы, я, прежде чем войти в квартиру, осмотрел дверные замки. На них не было царапин и открылись они легко: похоже, в них никто не ковырялся. В самой квартире тоже всё было на своих местах, никаких чужих следов. Крутящееся кресло перед компьютером - в том самом положении, в каком я бросил его, когда развернулся и встал, чтобы отправиться на встречу с Биллом в "Евгения и Парашу".

Надо было браться за дело, а внутри у меня что-то сопротивлялось. Задача казалась непосильной, обещанное Акимовым богатство - химерой. Единственное, чего мне хотелось, - опять оказаться рядом с Милой в теплой постели и больше оттуда не вылезать. Но теперь, когда я сам раздал авансы, и не только Миле, но еще и Акимову с Биллом Шестаком, это возвращение надо было заслужить. И я включил компьютер.


Двое суток я провел дома взаперти. Не выпил ни одной рюмки водки, лишь глотал крепкий кофе и заставлял, заставлял свою несчастную, трезвую голову перемалывать невероятную проблему: беспощадная власть и не менее беспощадная революционная партия взяли и заключили между собой перемирие. Казалось, будто обе стороны больше не хотят расшатывать стабильность, сковавшую страну до пролежней. До того, что мы теперь, за отсутствием других поводов к народным праздникам, отмечаем юбилеи наводнений. У меня в голове крутился мною самим придуманный анекдот: "Когда будет следующий юбилей? Через шесть лет - двухсотлетие Великой Холеры". По-моему, остроумно, да только кому его расскажешь? Кто его поймет, кто сейчас помнит про Болдинскую осень и всероссийскую холеру 1830 года?

Я валился на диван, задремывал на час-другой, вставал и опять взбадривался густым, черным кофе, от которого пульс у меня становился пулеметным. С чашечкой в руках подбирался к окну. Чуть отдергивая занавеску, выглядывал во двор. Казалось, каждый человек, который там, внизу, не просто проходит мимо, а задерживается хоть ненадолго, источает угрозу. И бедная Мила, сейчас, наверное, тревожилась обо мне, но я боялся ей позвонить, потому что мои телефоны - хоть городской, хоть личный - могли прослушивать. Это дело нехитрое, намного проще, чем точная слежка за перемещениями телефонного номера.

Я понимал, что, сидя в квартире, подвергаюсь наибольшей опасности, что лучше было бы как раз двигаться, путать следы, хотя бы прятаться у Милы, но не мог оторваться от работы, не получив результата.

Хорошо: что такое революция вообще? Кровоизлияние, вызываемое закупоркой государственных жил. Свежая кровь разрывает забитые тромбами старые сосуды. В нашей Гражданской войне Красная армия превзошла Белую в военном искусстве. С обеих сторон командовали бывшие царские офицеры. Однако в Белой армии сохранялась прежняя иерархия: поручик оставался поручиком, капитан - капитаном, генерал - генералом. В Красной же армии открывался широчайший простор для талантливого, честолюбивого офицера. Вчерашний прапорщик взлетал в командармы, поручик становился командующим фронтом, полковник - главнокомандующим. Красные сумели обеспечить максимальный выход человеческих способностей, белые - нет, и это было одной из главных причин их поражения.

В смутные девяностые, когда общество бурлило и в новой "элите" шла нескончаемая перетасовка, никакие разумники появиться не могли. Как только общество окостенело, их появление в России стало неизбежным. Разумеется, они выступали исключительно за справедливость и сами в это свято верили, но, в конечном счете, они - та самая свежая кровь, нереализованные таланты, прапорщики-командармы и полковники-главнокомандующие. Они подготовились, вступили в бой, это было понятно и логично. Однако самое интересное и самое важное начинается там, где логика внезапно разрушается. А разрушилась она загадочным перемирием разумников с властью. И как же это могло вывести меня на их след?..


Когда на третьи сутки в моем мозгу выстроилась наконец более или менее ясная картина, я был так измотан, что даже не слишком удивился ее поразительной простоте. Лишь мельком подумал - в очередной раз, - насколько хозяева "Невы-Гранита" не доплачивают мне, как аналитику. Не чувствовал я и большой радости от того, что пресловутый кончик нити оказался в моих руках. Умственные упражнения, во время которых я рисковал только своим здоровьем из-за крепкого кофе и бесчисленных сигарет, закончились. А всё самое трудное только начиналось. Теперь надо было разматывать смертельно опасный клубок голыми руками.

Но для точного выхода на след разумников мне хоть на несколько часов был нужен квантовый компьютер, мощности моего домашнего здесь явно не хватало. Вначале я не собирался обращаться к Элизабет, я позвонил Биллу Шестаку. Линия связи с ним после соединения становилась защищенной от подслушивания, и все-таки мы разговаривали не в открытую, а понятными обоим намеками. Условились встретиться у окраинной станции метро. Он сказал, что будет ждать меня в машине - простенькой "тойоте" отечественной сборки.

Выход из дома потребовал от меня усилия. Спустившись на лифте, я несколько секунд простоял на нижней площадке у двери, пока не собрался с духом и не ринулся во двор, словно солдат в атаку. Ничего подозрительного вокруг как будто не было, но я прекрасно знал, что если и стою чего-то как мыслитель, то как наблюдателю мне грош цена. Поэтому я даже не слишком оглядывался по сторонам: всё равно "хвост" заметить не смогу, только выдам свое беспокойство. Я просто зашагал по улице со всей возможной быстротой, маневрируя в потоке прохожих, укрываясь за ними. Да еще в метро использовал прием, виденный в каком-то старом боевике: вошел было в вагон, а в последнюю секунду, когда на посадке никого не осталось и, значит, мой возможный преследователь тоже находился в поезде, выскочил обратно. Потом перебежал через платформу, сел на поезд в обратную сторону, миновал две станции и только оттуда поехал в нужном направлении.

В машину к Биллу я ввалился запыхавшись.

- Ты чего? - удивился он. - Гонятся за тобой, что ли?

- Не разглядел, я же не сыщик. Но такое чувство зябкое, точно под прицелом идешь.

Он усмехнулся:

- Знаю, бывает, кишки мерзнут! - и рванул с места.

Через несколько минут мы уже неслись по пустынному загородному шоссе. Маленький телевизор в машине показывал выступление президента Балашова перед каким-то собранием:

"...Россия - гигантский остров, даже настоящий материк стабильности в современном бушующем мире! Как оскандалились все враги нашей страны, внешние и внутренние, все эти горе-пророки, сулившие нам экономический крах, социальные взрывы, межнациональные распри! Наша стабильность - недосягаемая мечта для большинства..."

Я выключил телевизор и спросил Билла:

- Не заметил хвост?

- Вроде не видать. А если и есть, хрен ему! - Билл внимательно посмотрел вперед, потом в боковое зеркальце, убедился, как далеко от нас попутные и встречные автомобили, и щелкнул каким-то переключателем: - Это же спецмашина, Валун! Таких в Москве-то штук семь, не больше, а в Питере всего две.

- Что ты сейчас сделал?

- Поменял цвет кузова, номера и электронный индекс. Если кто за нами по трассе следит, пусть репку почешет!

- В игрушки играешься на старости лет?

- Ну, играюсь. Что ж человеку, и развлечься нельзя?.. Ладно, говори, с чем пожаловал. Времени у меня в обрез.

- Я знаю, как найти разумников.

Билл на секунду оторвался от наблюдения за дорогой и недоверчиво на меня покосился:

- Ну да?

- Всё очень просто. Нужен квантовый компьютер, два часа работы, и они у нас - как на блюдечке.

- С их-то конспирацией, такие невидимки? - усомнился Билл, - То есть что, с фамилиями?

- Даже с адресами.

- Выкладывай!

- Сперва сам скажи, как бы ты их искал?

Билл задумался:

- Ну-у, они ведь оружие себе клепают, ракеты всякие. Проследил бы закупки компонентов. Чтобы порох баллиститный изготовить, нужны хлопок, глицерин, кислота азотная и серная, всё высшей очистки. Потом - оборудование...

- Нет, не годится! Во-первых, разумники давно с террором завязали, крупные снаряды им больше не нужны. А во-вторых, допустим, ты узнаешь, что какая-то фирма когда-то кому-то продала бочку глицерина, ну и что? Куда эту бочку отвезли? Да ее по пути двадцать раз с машины на машину перегрузят, и следов не найдешь. А нам-то с тобой нужно точно выйти к пещере, где разумники сидят.

Он насупился:

- Говори!

И я рассказал.

Лицо Билла просветлело, он в восторге ударил кулаком по рулю:

- Ну и башка у тебя, Валун! Хрен цена теперь ихнему подполью! Ведь в самом деле адреса получим, как в старое доброе время в киоске горсправки. И действительно, до чего просто всё, даже обидно, что я сам не додумался. Валун, ты гений!

- Не преувеличивай, никакой я не гений. И ты бы додумался, если б немного времени потратил. А в ГУБе над этим, похоже, просто не думают, соблюдают перемирие... Ладно, подожди, кусок у нас еще не в руке. Надо сначала столько информации обработать! Квантовый компьютер нужен. Организуешь у себя в управлении?

Билл нахмурился:

- Знаешь, а ведь не смогу. Я тоже не всесилен.

- Вот тебе и простота, уже спотыкнулись!

- Да пойми, Валун, служба моя такими делами не занимается, придется в другой отдел обращаться. Доброжелатели мигом принюхаются: а для чего это Шестаку понадобилось? Ты на мои погоны не смотри, - он даже дернул тяжелым плечом, хотя на нем была не шинель, а простая куртка, - я тебе говорил, что совсем не так прочно сижу... А почему ты у себя в "Неве-Граните" не хочешь задачку прокрутить? Квантовик у вас есть.

- Да ровно потому же. Чтобы милые коллеги не засекли, что я раскапываю. Денежки-то мы с тобой получим, только если тайну сохраним.

- Ну, придумай что-нибудь, Валун! Чтоб ты - да не придумал!..

Вот тогда я и решил обратиться к Элизабет.


7.


ОТ КОГО: Князева Сергея Иоанновича.

КОМУ: Орлову Валентину Юрьевичу.

СОДЕРЖАНИЕ: Не в силах найти слова, способные выразить всю необъятность счастья, испытанного мною, когда я получил Ваше письмо и узнал, что хоть в малой степени могу быть полезен Вам, высокочтимый Валентин Юрьевич! Окрыленный этим счастьем, я немедленно обратился к Елизавете Валерьевне Акимовой, чей несравненный ум повергает ниц мудрейших ученых всех стран, чья ангельская красота не находит кисти художника, достойной описать ее, и она, безмерно ценящая Вас, поручила мне передать, что с величайшей радостью встретится с Вами в ИИИ в любое удобное для Вас время. Я преисполнен гордости от того, что мое скромное посредничество приведет к встрече людей, перед которыми я преклоняюсь, и послужит, быть может, решению значительнейших проблем мироздания! С бесконечным уважением! Всегда готовый к любым услугам и благодарный за одну только возможность их оказать! Всецело ваш душой и телом! Князев Сергей Иоаннович.

Черт возьми, в искусстве конспиративного словоблудия этот педик-филолог меня решительно превосходил. Притом, в отличие от меня, он, похоже, выпаливал свои рулады залпом и без малейших раздумий. Действительно, талант. Прочитав случайно такую шифровку, любой посторонний покрутит пальцем у виска и тут же обо всем забудет: не могут серьезные люди о серьезных вещах отправлять друг другу подобные словоизвержения. А вот доченька Акимова оказалась молодцом, не зря она мне понравилась при первой встрече. Я только не сразу сообразил, что такое ИИИ. Потом догадался: эта аббревиатура означала "Институт искусственного интеллекта", в котором трудилась Элизабет. Находился он не в Питере, а в поселке на берегу Ладожского озера.


Добираться туда пришлось электричкой. Старенький поезд вихлял и дребезжал. За окнами проносились по-зимнему голые перелески, белые поля в черных проталинах, почти безлюдные станционные платформы. К стеклам прилипал мокрый снег. В вагоне кроме меня находились не больше десятка русских пассажиров и несколько "гостинцев". Я специально сел на скамейку у выхода, чтобы видеть всех своих спутников, и, притворяясь будто поглощен чтением, украдкой поверх нетбука оглядел каждого из них. Ни один мужчина, ни одна женщина из числа земляков никак не походили на возможных преследователей. А "гостинцы" ехали одной компанией и сосредоточенно играли в какую-то общую игру, постукивая фишками по расчерченной доске, которую держали на коленях.

Может быть, тогда на Литейном Билл просто ошибся, и никакого "хвоста" с самого начала не было? Да и кому вообще не лень таскаться на своих двоих за моей скромной персоной? Если государственные органы и крупные мафиози такой примитивной слежкой не занимаются, если разумники так подставляться не будут, кто остается - мелкие бандиты? Что им с меня взять?

На нужной мне станции из поезда вышли со мной всего несколько человек. Закурив, я подождал на платформе, пока они разойдутся, и тогда, почти успокоенный, двинулся в путь. Я уверенно миновал старенькие пятиэтажки сонного в это время года приозерного поселка. Но дальше - тянулась уж совсем пустынная, продуваемая всеми ветрами дорога. И когда я вступил на нее, по нервам, со спины, опять побежал морозный сквозняк от ощущения чужого взгляда.

Слева от дороги распахивался инопланетный, затягивающий в себя простор черной зимней Ладоги, на которой белая полоса льда окаймляла только берег. Справа - редкой цепочкой выстроились двух-трехэтажные терема с башенками, дачи средней руки бизнесменов. Зимой здесь обитали одни охранники-"гостинцы". Об их присутствии говорили белесые дымки, сдуваемые ветром с тонких труб автономных котельных. Сторожа эти, наверное, следили сейчас на экранах наблюдения за тем, как я, странный одинокий путник, прохожу мимо. Скорей всего, именно их взгляды я с таким неприятным чувством и улавливал. Но я решил, что если даже кроме них, равнодушных, за мной подсматривает кто-то еще, - плевать! Я не желал больше задумываться, мерещится мне это или нет. Главные испытания были у меня впереди, и позволить страху завладеть собой - означало провалить всё дело. А привыкнуть можно ко всему, даже к чувству опасности...

Корпуса института, окруженные бетонным забором, стояли на берегу озера. Я вспомнил, как в наивной молодости, в советские годы, сам жаждал стать ученым. Тогда мне казалось, что наука - единственное занятие, придающее смысл человеческой жизни. Что крестьяне на полях и рабочие на заводах трудятся в конечном счете для того, чтобы ученые в своих лабораториях могли, не заботясь о хлебе насущном, постигать устройство мироздания, пробивать - за всех и для всех - дорогу к бессмертию и покорению Вселенной. А потом нам объяснили, что смысл жизни состоит в добывании денег. И я не то чтобы поверил, - не настолько я всё же был глуп, - я просто сдался. Несдавшиеся уехали из России, или спились, или вымерли от отчаяния. Так что, я не совсем понимал, кто же и чем способен теперь у нас заниматься в научном институте с таким громким названием.

Телекамера над воротами шевельнулась при моем приближении, и створки ворот плавно разъехались. Я вошел в обычный двор не слишком преуспевающей фирмы, заставленный машинами не самых дорогих марок. Главное здание тоже выглядело скромно: пятиэтажка, почти такая же, как в поселке, только поновее. Никак нельзя было подумать, что здесь решаются проблемы искусственного разума и трудится дочь одного из богатейших магнатов России.

Правда, мощное ограждение, которое я миновал, говорило о том, что всё не так просто: служба безопасности тут на высоте. Мне стало любопытно, какая охрана встретит меня при входе в корпус - русские или "гостинцы", вооруженные или нет. Но когда я вошел в автоматически раскрывшуюся дверь, то отшатнулся от неожиданности: на моем пути, почти упираясь в потолок, стоял великан высотой в добрых два с половиной метра. У него была непропорционально большая даже для его роста голова, чудовищное круглое лицо в жирно блестевших складках, огромные стеклянно сверкавшие глаза, вздернутый нос с такими ноздрями, что в каждую, казалось, мог пройти мой кулак, и ярко-красные губы, похожие на два батона кровяной колбасы. Сообразив наконец, что предо мною робот, я чуть было вслух не выругался. Хороши хозяева: встречать гостей таким страшилищем!

А робот раскрыл в улыбке жуткую пасть, в которой сверкнули стальные зубы-стамески, приветливо сказал голосом Элизабет: "Проходите, Валентин Юрьевич, я вас жду!" - и покатился со смеху.

Элизабет всё еще смеялась, когда я вошел в ее лабораторию:

- Ну, как вам понравился наш Ромео? - она стояла у своего рабочего стола, компьютер ее был выключен.

- Ромео?

- Робот-охранник, модель Е-один.

- Симпатюшка, - сказал я. - С какого сотрудника вы скопировали его внешность?

- С меня! - хохотала Элизабет.

Она показалась мне еще более красивой, чем при первой встрече. Я не сразу понял, в чем заключается перемена. Потом догадался: она слегка загорела, вероятно, в солярии, - и посмуглевшая кожа удивительно гармонировала с зелеными глазами и густой шапкой каштановых волос. К тому же ей очень шел белый халат, плотно облегавший фигуру.

- Наш Ромео действительно молодец, - с гордостью сказала она. - Выдерживает в упор автоматную пулю и взрыв полукилограмма тротила. А кулаком ломает ствол дерева толщиной двадцать сантиметров. Первая модель, которую мы запускаем в серийное производство. На нее уже десятки заказов.

- У серийных изделий будет такая же прелестная мордашка?

- Нет, куда проще. По соображениям экономии.

- А вот в Японии в серийном производстве роботы-сиделки. У них тоже почти половина населения - старики, за которыми надо ухаживать.

Элизабет посерьезнела:

- Ну, мы-то с вами не в Японии.

- Понимаю. Сиделок вам не заказывают ни правительство, ни бизнес. А как ваши исследования природы таланта?

Она чуть нахмурилась:

- Вы пришли поговорить об этом?

- Я пришел в связи с расследованием, которым занимаюсь по поручению вашего отца.

Элизабет развернула вращающееся кресло, стоявшее перед ее компьютером, села спиной к монитору и указала мне на такое же кресло в проходе между столами:

- Прошу вас!

Я сел напротив. Уловил исходивший от нее легкий, свежий аромат духов. Этот запах не возбуждал, он вызывал нежность.

- Слушаю, Валентин Юрьевич!

- А я могу быть уверен, что меня слушаете вы одна?

- Конечно!

- Смотрите, это в ваших интересах. Потому что речь идет о прямом выходе на разумников.

- Вы их уже нашли? Так быстро?

- Я придумал схему поиска. Адреса по этой схеме придется отыскать вам.

Она подняла брови, ее глаза потемнели и смотрели даже не с любопытством, а с каким-то детским недоверием. Только сейчас, по очевидным для мужского глаза приметам - ее порывистости, мимике, быстрой смене настроений, - я понял, что она не только умна и красива, но, пожалуй, еще и чувственна. Тогда ей не повезло! Ум, красота и чувственность - губительное сочетание. Для того, чтобы женщина прожила благополучную жизнь, одно из этих трех качеств у нее непременно должно отсутствовать. А эта, на свое несчастье, была еще и богата. Бедная девочка...

- Что вы так морщитесь? - спросила Элизабет. - Как будто узнали что-то неприятное не о разумниках, а обо мне?

- Ох, простите, погрузился в свои мысли.

- Так я слушаю! - нетерпеливо повторила она.

- Да, да, приступаю к делу. Прямо скажу: моя работа была бы намного легче, если бы ваш отец или вы потрудились объяснить истинную причину своего, мягко говоря, странного интереса к разумникам.

Элизабет не ответила, лицо у нее стало сумрачное. Как будто на прекрасную статую, освещенную солнцем, нашла тень от облака.

- Хорошо, - сказал я, - играйте в молчанку дальше. А для того, чтобы решить нашу проблему, подойдем к ней со стороны житейской. Разумники отказались от террора, они больше не сотрясают государственных устоев. Но конфликт может прекратиться только с согласия обеих сторон, и главный инстинкт любой власти - инстинкт самосохранения. Значит, власть решила, что для нее самой будет лучше оставить разумникам право на жизнь. Вот это и есть кончик нити, за который мы вытянем весь клубок.

Элизабет с сомнением покачала головой:

- Не понимаю, почему вы говорите о какой-то житейской стороне. И не вижу, где здесь путь к разумникам.

- Он перед вами. Власть и революционеры по неким причинам оказались в патовой ситуации, вынуждены сосуществовать друг с другом. Со-существовать, то есть прежде всего - обеспечивать собственное существование. Как обеспечивает себя власть, понятно. А что для этого нужно разумникам?

После секундного размышления Элизабет неуверенно произнесла:

- Деньги?

- Разумеется! Даже в условиях перемирия наши герои остаются на нелегальном положении. И если я хоть что-то понимаю в психологии, то ни из-за границы, ни от властей они подачек не принимают, а из тех сумм, которые выбивают у олигархов на бедных стариков, не берут себе ни копейки. Для них это дело чести и самоуважения. Но, поскольку они не бестелесные призраки, а люди из плоти и крови, деньги им всё равно требуются, и немалые.

- Мне казалось, у борцов за идею должны быть скромные потребности, - возразила девушка.

- А вы представьте, какие суммы нужны им только для того, чтобы в тотально информатизированном обществе соблюдать конспирацию. Чтобы противодействовать слежке за телефонными номерами. Чтобы покупать квантовые компьютеры. Чтобы делать шифраторы и прочую технику, без которой не сунешься в сеть, если не хочешь тут же вынырнуть на поверхность. Специалистов, готовых работать за идею, они конечно могут найти, но оборудование-то стоит дорого. А еще расходы на оплату конспиративных квартир, на содержание функционеров, на взятки полиции и чиновникам, на разъезды...

Девушка вскинула голову:

- У них есть собственный бизнес!

Я искренне ей любовался:

- Блестяще! Вы ухватили суть проблемы намного быстрее меня.

- С вашей подсказки, - любезно вернула она комплимент.

- А дальше - сказал я, - уже совсем просто. Во-первых, бизнес наших подпольщиков должен быть максимально открытым - это лучшая маскировка.

- Вы так думаете?

- Знаете, как говорил герой Честертона: "Когда умный человек хочет спрятать лист, он прячет его в лесу". - (Лицо Элизабет стало чуть напряженным, похоже, она не знала, кто такой Честертон.) - А разумников глупцами никак не назовешь. Или вот еще знаменитая история, - продолжил я, - в одной латиноамериканской стране когда-то появилось множество фальшивых банкнот. Полиция сбилась с ног, пытаясь отыскать место, где их печатают. Так бы и не нашла, если бы один из участников банды, которого обидели свои, не явился с доносом. Фальшивые купюры печатали на сцене театра, во время представления пьесы из жизни фальшивомонетчиков, на глазах у сотен зрителей.

- Хорошо, - сказала Элизабет, - с тем, что во-первых, вы меня убедили. Что же во-вторых?

- А во-вторых, бизнес разумников должен быть максимально рассредоточенным - это гарантия неуязвимости.

- Торговля! - воскликнула Элизабет.

- Ну разумеется. Когда-то чеченские боевики финансировали свою войну против России, облагая данью российские же продовольственные рынки. У разумников сейчас масштабы поменьше, но я не сомневаюсь, что речь тоже идет о всяких торговых заведениях.

- Я поняла, - сказала она, - поняла... Как прав был отец, что решил обратиться именно к вам!

На первое место она поставила своего отца. Я только усмехнулся.

- Что я должна сделать? - решительно спросила Элизабет.

- У вас, конечно, есть квантовый компьютер...

В этот момент у меня на руке задрожал браслет с телефоном. Звонить мне было решительно некому, разве только Мила не выдержала. Я взглянул на экранчик, ожидая увидеть ее номер, но там творилось непонятное: вместо номера абонента плясала цепочка непрерывно меняющихся цифр.

- Да, - сказал я, - алло!

Мой телефон был настроен на большую громкость, я довел ее до предела на Знаменской, в уличном гуле, а потом про это забыл. И Элизабет вместе со мной услыхала встревоженный голос Билла Шестака:

- Не отвечай! Я знаю, где ты. Вечером подъеду за тобой прямо к воротам. А сейчас - выключи телефон! Понял меня? Выключи сейчас же и больше не смей включать! Буду в семь, в полвосьмого... - связь прервалась.

Сердце у меня подпрыгнуло и забилось под самым горлом. Спокойного, ироничного Шестака вывести из равновесия нелегко, и если он вдруг запаниковал... Похоже, началась настоящая охота на меня.

Я выключил телефон и тупо смотрел на гаснущий экранчик. Я не понимал, как это может мне помочь, ведь выключенные телефоны всё равно контролируются.

- Кто звонил? - каким-то изменившимся голосом спросила Элизабет.

- Мой приятель.

- Вы ему всё разболтали?!

Ее лицо побагровело, будто раскалилось в печи, тонкие черты сминались от жара, переплавляясь в злобную маску. Я и представить не мог, что богиня с такой стремительностью может превратиться в фурию. Только этого мне сейчас не хватало.

- Кто ваш приятель?! - закричала она.

- Генерал МВД.

- Что-о?!!

Ее надо было сразу осадить, и я тоже заорал:

- А когда вы с вашим папочкой предлагали мне влезть в мясорубку, вы думали, будто я справлюсь с таким делом в одиночку?! Да если бы не мой приятель, меня бы, наверное, уже прикончили! Вам нужен мой труп или нужен выход на разумников?!

Она отшатнулась, притихла. Тогда и я перестал метать молнии:

- А за свои секреты не беспокойтесь. Я уверен в приятеле больше, чем в самом себе. Мы с ним... Ладно, это вам всё равно не объяснить.

От лица Элизабет медленно отливала кровь. Девушка приходила в себя, мне удалось сбить ее вспышку ярости. (Знала бы она, что я рассказал обо всем не только приятелю-генералу, но и своей старой любовнице!)

- Вам что-то угрожает? - спросила наконец Элизабет подчеркнуто деловым тоном, глядя мимо меня, на манер своего отца.

И несмотря на тревогу, высоковольтным током пробивавшую нервы, я с нелепым сожалением успел подумать, что немного наивная красота этой девушки, которой я любовался, больше в моих глазах не возродится. А впрочем, так было к лучшему. Нас ведь связывали чисто деловые отношения.

- Похоже, - сказал я, - кто-то хочет помешать мне добраться до разумников. Или, напротив, хочет проследить мой путь к ним.

- Отец может вам помочь?

- Насколько я понимаю, гонорар, который мне обещан, так и велик именно потому, что ваш батюшка включил в него плату за риск.

Элизабет помолчала, глядя в стену, покусывая в раздумье великолепно очерченные розовые губы. Потом, как бы очнувшись, решительно повторила свой прежний вопрос:

- Что я должна сделать?

Мой телефон был выключен, а в комнате Элизабет не было настенных часов. И я спросил:

- Который час?

Она взглянула на свой телефон:

- Четырнадцать двадцать шесть.

- Времени до появления моего приятеля должно хватить. Нам предстоит найти иголку в стоге сена, а перебрать весь стог по травинке за несколько часов может только квантовый компьютер.

- Что искать?

- Просейте открытую статистику минэкономики, налогового управления, банковского сообщества. Наплюйте на сведения по большим торговым корпорациям и супермаркетам, но прочешите мелкие и средние магазины по всей стране, добавьте для верности ателье, салоны, мастерские...

- Дайте мне признаки! - перебила Элизабет. - Конкретные признаки поиска! Фирмы разумников утаивают часть прибыли на содержание партии? Статистика нам этого не покажет.

- Утаивают все, даже те, кто спрятанное просто пропивают. Думаю, признаки будут таковы: разбросанные по нашим просторам и внешне самостоятельные фирмочки связаны между собой какими-то нитями, невидимыми простым глазом. Например, денежными переводами, помощью в становлении, чем-то еще в том же духе. Эти перекрестные связи оставят следы в финансовых документах, но никогда не привлекут внимание аналитиков. Тех, кто не знает, что искать.

- Не мало признаков? - усомнилась она.

- Повторяю, зацепиться можно только за противоречие: никаких формальных договоров, никаких явных, узаконенных отношений - и многолетняя, устойчивая скрытая паутина. Которую, благодаря квантовому компьютеру, тем не менее можно высветить. И должен быть еще один, очень характерный признак... Тут мои предположения опять основаны на психологии разумников, как я ее понимаю.

- Что вам это понимание подсказывает?

- У фирм, принадлежащих разумникам, будут специфические отношения с "крышами".

Элизабет слушала молча и внимательно.

- Вы, конечно, знаете, - пояснил я, - что бандитских "крыш", как в девяностые и даже в начале двухтысячных, давно нет. Сейчас всё цивилизовано, рэкет и вообще мафия законно встроены в бизнес.

- Знаю, - ответила она, - охранные агентства.

- Совершенно верно! Зачем бандитам скрываться, когда можно зарегистрироваться? Все сферы бизнеса между ними поделены, каждый предприниматель знает, с каким агентством должен заключить договор.

- А разумники?

- Они с бандитами не пойдут ни на какое сотрудничество, отобьются. При возникновении их фирм должны были происходить какие-то конфликты, однотипные в разных регионах. Следы посмотрите в открытых сводках МВД.

- Там отражено далеко не всё, - возразила Элизабет, - а в секретные полицейские архивы нам не попасть. Во всяком случае, законным путем.

- Упоминания о необычных происшествиях, наверняка, были и в местной прессе, она доступна всем. Если такие ситуации возникали вокруг тех заведений, которые отвечают остальным нашим критериям, это будет решающим свидетельством.

- Понятно, - сказала она. - А почему вы считаете, что период поиска должен быть многолетним?

- Да, надо просеять лет пятнадцать, если не больше. Думаю, разумники начали собираться с силами где-то в двухтысячных.

- Так давно?

- Именно тогда стало ясно, что ельцинский хаос сменился не развитием, а окостенением. Большой период тоже способствует точности отбора: случайные связи, возникающие между случайными партнерами, долго не держатся, их можно откинуть.

- Но чем дольше связи, тем больше вероятность их раскрытия, - сказала Элизабет. - Вы полагаете, разумники проявляют такое недомыслие в конспирации?

- Я полагаю, они выбирают из двух зол меньшее. Открытые, договорные связи между их заведениями легко могут быть обнаружены. Остается их прятать, надеясь, что у того, кто пойдет по следу, не хватит ума искать правильно.

- Как хватило у вас?

Я поклонился:

- Вы очень любезны.

Однако она еще сомневалась:

- Пятнадцать лет - большой срок. За эти годы разумники для маскировки могли не раз поменять названия своих фирм, перерегистрировать их. Так многие поступают, скажем, увертываясь от налогов.

- Думаю, разумники так не сделают. Опять-таки из принципа меньшего зла. Перерегистрация фирмы, другое название могут привести к новым посягательствам рэкетиров и новым столкновениям, а это худший ущерб для скрытности. С точки зрения конспирации лучше уж один раз победить - и дальше спокойно жить под вывеской, на которую бандиты посягнуть не смеют.

- Хорошо, - согласилась Элизабет, - такие критерии я сумею ввести. - И на мгновенье задумалась: - Квантовый компьютер у нас в другой лаборатории. Я могу подключиться и отсюда, но там - экранированное помещение.

- Конечно, идите. Я подожду.

- Может быть, вам нужно что-нибудь?

Впервые с той минуты, когда мы в ярости кричали друг на друга, наши взгляды встретились. Мне показалось, что сейчас, несмотря на сухой тон Элизабет, ее внимательные зеленые глаза смотрят на меня с уважением. Однако размягчить меня до нежности они больше не могли.

- Что мне нужно? - я запнулся. Больше всего мне сейчас нужна была водка, хотя бы сто граммов. Но попросить об этом было бы немыслимым уроном для репутации. И я спросил только: - Где у вас можно курить?

- В туалете, по коридору направо, - ответила она и вышла.


Я выкурил полпачки сигарет, по одной примерно через каждые двадцать минут (часов не было, а включать компьютер в кабинете Элизабет, чтобы узнать время, показалось неловко). Никогда еще не курил так часто, горло и бронхи саднили от копоти, но это занятие хоть как-то меня отвлекало. Мыслей тоже не было - плясали, перемешиваясь, какие-то обрывки, словно цифры в зашифрованном номере, с которого позвонил мне Билл. Что произошло, отчего он так встревожился? Почему мне самому так страшно? Я же знал, принимая задание Акимова, что оно связано с риском, а теперь меня чуть ли не трясет. Легко быть смелым в компании, лицом к лицу с явной опасностью, как тогда на полигоне, в горевшей испытательной. Но жутковато быть в пустоте одиночкой, не знающим, откуда обрушится удар.

В коридоре я несколько раз встречал сотрудников института. Молчаливые мужчины и женщины в белых халатах не проявляли удивления при виде меня. Они сухо кланялись мне (я с той же любезностью отвечал) и, не сбавляя шаг, спешили по своим делам. Ни разу я не услыхал никаких разговоров. Ничего подобного тем нескончаемым дискуссиям с трепом и смехом, так памятным мне по молодым годам, проведенным в ракетном НИИ. Конечно, плотные двери здешних кабинетов гасили звуки, но и в коридорах, в самой атмосфере этого странного научного заведения чувствовалась железная дисциплина. Граничившая, пожалуй, с нервным напряжением, созвучным моему собственному. И вспышка ярости, охватившая Элизабет при подозрении на разглашение тайны, вписывалась в общую картину.

Было однако и нечто, с суровой обстановкой никак не вязавшееся. Я просеял свои впечатления и вспомнил: потешная маска Ромео при входе, веселый смех, с которым Элизабет меня встретила. Может быть, это всё тоже своеобразная маскировка? Наподобие вулканического словоблудия ученого филолога Сергея Иоанновича Князева?


За окном уже смеркалось, когда Элизабет быстро вошла в комнату с распечатками в руках. Я невольно вздрогнул, - кажется, она этого не заметила, - и успел подумать, что не особенно-то и жажду увидеть результаты поиска. Что бы она там ни откопала, это не даст мне ничего, кроме каких-то адресов, куда я должен буду сунуться, как мышь во взведенную мышеловку.

Элизабет бросила распечатки на стол:

- Вы были правы! Чуть-чуть не угадали разновидность бизнеса, но я запустила поиск пошире, и ваша схема сработала.

Стараясь сохранять невозмутимый вид, я взял листки. Руки у меня не дрожали, хотя казалось, что бумага обжигает пальцы, а черные буквы на ней иголками колют глаза.

Элизабет следила за мной:

- Вы удивлены?

Черт побери! Строки этого текста всё же прошибли мое отупение! И поразило меня не то, что несколько десятков небольших ресторанов и кафе в разных городах России, от Пскова до Томска, - "Закусончик", "Веселые поварята", "Кот и кошечка", - формально независимые друг от друга и принадлежащие разным владельцам, в действительности в течение многих лет связаны между собой тайными денежными ручейками. И даже не то, что при открытии этих заведений всегда случались какие-то неприятности у местных охранных агентств, вплоть до бесследного исчезновения их агентов, то бишь, узаконенных бандитов. Поразило меня то, что в Петербурге из всего списка значился один-единственный объект: открывшийся к юбилею и немедленно подключившийся к тайной сети ресторан "Евгений и Параша"...

- Вам этого достаточно? - спросила Элизабет.

Всё еще пробегая текст, я кивнул ей:

- Вполне! - и самокритично добавил: - Гарантий, что это именно разумники, конечно, нет, но вероятность очень большая.

- Рада, что смогла помочь. Возьмите распечатки себе. Так значит, вы с вашим приятелем считаете, будто вас кто-то преследует?

- Увы.

- И преследователям известно, что вы работаете на моего отца?

- Почти наверняка.

- Хорошо, - сказала Элизабет, - мой отец позаботится о своей безопасности. А что мы можем сделать для вас?

- Не понимаете?

Наши глаза встретились. Энергия ее влажно-зеленого взгляда входила сейчас в противоречие с неподвижными, как у скульптуры, чертами лица. И я вдруг подумал, что, пожалуй, напрасно приписал ей чувственность. Страстность в ней действительно потаенно кипела, но эта страстность не была женственной.

Она даже не отвела, а как будто сломала свой взгляд, и вытащила из кармана халата связку ключей:

- Понимаю. Возьмите. - Открыла и с усилием выдвинула ящик стола (я успел заметить, что он стальной и стенки у него, как у сейфа). Достала прибор величиною с пачку сигарет, протянула мне.

- Спасибо! - я взвесил прибор на ладони: - А то, знаете ли, общение с вашим душкой-филологом стало меня утомлять. Надежная штука?

- Шифры для папы я составляю сама. Пока их еще никто не взломал. Подсоедините шифратор к нетбуку - и можете вести переписку свободно.

- А как его уничтожить при необходимости?

- Просто включите в розетку на двести двадцать вольт.

На ее телефоне запищал подобием морзянки бьющий по нервам сигнал.

- Это Ромео, - сказала она. - Кажется, ваш приятель явился.

- Прощайте!

- Минутку. Я хотела сказать... Будьте осторожны, Валентин Юрьевич!

Мне показалось, что лицо Элизабет всё же немного смягчилось, а в голосе прозвучала настоящая, прежняя теплота. И я поблагодарил ее поклоном:

- Постараюсь. Тем более, нам с вами еще предстоит разговор об искусственном разуме и боге.

- Я помню, - кивнула она. - Поэтому не прощайте, а до свидания!


Уже стемнело. Машина Билла стояла у ворот, в салоне теплился слабый свет. Я рванул дверцу, плюхнулся на сиденье:

- Что случилось, Билл?

Он посмотрел на меня, сразу всё понял:

- Подожди. Возьми-ка сперва, - и протянул мне армейскую флягу.

Я схватил ее, запрокинулся, сделал несколько глотков. Это был коньяк. Жидким огнем он пролился мне в желудок и оттуда спасительной теплотой стал растекаться по всему телу, притупляя нервное напряжение.

- Хватит, Валун, отдай! На, закуси конфеткой. Поехали!

Билл забросил флягу в бардачок (несмотря на слабое освещение, я успел там заметить рубчатую рукоять пистолета). Заурчал мотор, вспыхнули фары, мы сорвались с места.

- Что, - спросил я, указывая на крышку бардачка, - так серьезно всё?

Билл хмуро усмехнулся:

- Береженого бог бережет, - и после паузы, следя за дорогой, проворчал: - сказала монашка, надевая на свечку презерватив... У тебя что, Валун? Достал адреса?

Я похлопал себя по карману:

- Всё здесь. Увидишь - ахнешь. И шифры наконец получил.

Мы пронеслись мимо теремов-коттеджей. В каждом тереме хотя бы за одним окошком переливалось цветное сияние: охранники-"гостинцы" смотрели телевизоры. Потом пролетели сквозь поселок. В стареньких пятиэтажках светились лишь отдельные окна. А что происходило в остальных, темных квартирках, куда подевались хозяева-пенсионеры? Может быть, никаких хозяев уже и не осталось?

- Так что случилось, Билл?

- У кого-то, Валун, к тебе интерес. И больше не любительский. Служба контроля за телефонами не в моем подчинении, но я по своей должности и там покомандовать могу. А главное, в той службе есть офицерик надежный, мне обязанный. Поручил ему твой телефон взять на контроль. Он тут же выдал милкин адрес. Ты опять, что ли, с ней сошелся?

- Мои проблемы.

- А что? Хорошая баба. Вот, а сегодня этот лейтенант ко мне примчался, как наскипидаренный. Засек попытку взлома. Представляешь? В святая святых, в компьютеры ГУВД какая-то хакерская падла полезла! И полезла направленно - по твою душу, за твоим телефоном последить.

- Очень мило. А ваши действия?

- Лейтенант - молодец, чужой нос вовремя в сторону свернул. Как только ты свой телефон выключил, он запустил программу-имитатор. Так что, виртуальный Валентин Орлов теперь в полицейском компьютере по виртуальному Петербургу кругали выписывает. Пусть последят!

- А я как же? Я ведь и в метро не войду.

- А ты вот так, - Билл оторвал одну руку от руля и вытащил из кармана телефон на пластмассовом браслете: - Получай! Называется - телефон агента, с ним хоть в метро, хоть в мэрию. Свободно передвигаешься, а прослушать его невозможно и координаты не засечь. Контролировать его только мы с лейтенантом будем.

- А если кто-то позвонит на мой обычный телефон? Нельзя же его всё время выключенным держать, заподозрят.

- Всё учли, не беспокойся. Время от времени будем его как бы включать. Образец твоего голоса у меня был, ты же мне звонил в управление, а у нас все переговоры записываются. Ну, лейтенант и забил этот образец в синтезатор. Если кто звякнет, наш компьютер твоим голосом отбрехается: мол, занят выше крыши, лежу на бабе или там в запой ушел. В общем, поддержим твою репутацию. А стоящие звонки мы тебе потом перебросим.

Я снял и спрятал свой выключенный телефон, застегнул на левом запястье браслет агентского.

- Учти, в нем список пустой, - предупредил меня Билл. - Я туда только свой номер занес и еще милкин. Для твоего удобства.

- Мерси, мой генерал, вы очень любезны. А можно с этого агентского позвонить как бы со своего законного? Вдруг понадобится.

- Вначале код промежуточный наберешь, он тоже заведен. У того, кому звонишь, твой законный номер и высветится.

- Понял, разберусь. А кто на меня все-таки глаз положил, ГУБ?

Билл с сомнением качнул головой:

- У губанов своя служба телефонного контроля, посильнее нашей. Для чего им в наши компьютеры скрестись? Да и хамы они почище нас, полицаев. Если им что понадобится, украдкой не станут лезть, придут и потребуют - дай!

- Кто же тогда? Разумники?

- Всё возможно. Самое удивительное: хакерство хакерством, а мой лейтенант засек, что вокруг твоего дома уже несколько дней какой-то телефонный номер на своих ногах крутится. Вот этого никак не пойму! Если есть сила к ГУВД в мозги вколоться, на кой ляд пешего партизана вдобавок посылать?

Зимний вечер переходил в ночь. Свет наших фар летел по пустынному шоссе. Встречные машины попадались редко, да и огни придорожных поселков пробегали мимо какой-то разреженной цепочкой, бессильной в темноте. Казалось, мы с Биллом не едем, а плывем сквозь почти межпланетную пустоту. Это ощущение с одной стороны успокаивало, а с другой - вливало в душу уже всеохватную тревогу, еще большую, чем за собственную жизнь.

- Как думаешь, - спросил Билл, - отчего разумники так начали эффектно, а потом вдруг штык в землю воткнули?

- Сначала я думал, что они хотели прекратить избиение невиновных. Ты же понимаешь, что арестованные, которых показывали по телевизору, были случайными людьми?

- Чего ж тут не понять! - фыркнул Билл.

- Но потом я догадался: рыцарство было лишь поводом сложить оружие.

- Почему только поводом? Разумники ведь не арабы. Это те могут своим террором хоть сто лет забавляться, а на гибель мирных соплеменников чихать. У русских все-таки - совесть.

- Именно потому, что разумники не арабы, а русские. По нашей революционной логике ведут себя иначе. Вот, скажем, был такой Фёдор Раскольников, из мичманов взлетел в адмиралы. Командовал Балтийским флотом, по приказу Ленина топил Черноморский, чтоб не достался немцам. Понадобилось ему на Каме спасти полтысячи смертников, набитых в баржу, - подплыл за ней к неприятельскому берегу и утащил на буксире под огнем, от белых к своим.

- Что же разумники по этой логике должны были сделать?

- Выйти из подполья, - сказал я, - вступить в открытый бой, победить или погибнуть.

- По-твоему, они что, струсили? - удивился Билл.

- Ни в коем случае! Трусы не стали бы начинать, не стали бы даже готовиться. Сам представляешь, что такое получать хоть тот же нитроглицерин для ракетного пороха на самодельной установке.

- Так почему же они отступили? - Билл требовал ответа.

- Поняли что-то в нынешней российской жизни. Что-то, делающее борьбу бессмысленной. Что-то очевидное, тебе и мне знакомое, только нами, в отличие от разумников, еще не осознанное до конца. Они это поняли и утратили... не люблю дурацкое слово "пассионарность"... утратили тот кураж, который мичманов делает адмиралами.

- А правительство почему их не добило?

- Думаю, власть поняла то же самое, что поняли разумники, и вслед за ними растерялась. Утратила собственный кураж - тот, который из серых посредственностей делает сталиных, или хотя бы андроповых.

Мы въехали в город.

- Куда ж тебя отвезти? - задумался Билл. - Домой тебе лучше пока не соваться. Давай ко мне, поживешь у нас.

- Не хватало еще твою жену впутывать.

- К Милке тогда?

- А куда же!

Для пущей конспирации Билл на плохо освещенном участке улицы изменил цвет машины и номера, потом остановился не у дома Милы, а у соседнего.

- Показывай теперь, что накопал.

Я достал распечатки Элизабет и протянул ему. Держа листы на коленях, подсвечивая маленьким ручным фонариком, он, щурясь, пробежал текст:

- Ну надо же! Вот тебе и "Параша"! А с виду так мило всё - китаяночки, граф Хвостов, коньяк "Александр Благословенный"... Как ты туда полезешь?

- Не знаю еще. Подумаю. А можешь по своим каналам проверить, что там у этих ресторанчиков происходило с "крышами" и какие у них сейчас "крыши"?

- У конкретных заведений? Конечно, смогу. - Билл всё еще глядел на распечатки. - Удивил ты меня, удивил. А теперь я тебя удивлю, - он что-то сделал на своем телефоне и поднял руку с ним ко мне: - Полюбуйся! Номер того партизана, который за тобой хвостом волочится. Знаешь его?

Этот номер я действительно знал. Мудрено было не знать после нескольких лет, проведенных в "Неве-Граните". Это был телефонный номер Игоря Сапкина.


8.


- Господи, пришел! - голос у Милы дрожал, она и сама дрожала. - Хоть бы разочек позвонил, я ведь не знала, что и думать!

- Не звонил, потому что боялся за тебя. Мой телефон могли подслушивать. Перехватили бы наш разговор, и ты бы к этим следопытам под наблюдение попала. А черт их знает, что они способны вытворить... Да погоди, я хоть куртку сниму и ботинки.

Она не позволила - обхватила руками, прижалась, и мы долго так простояли у порога. В нашем крепком, молчаливом объятии не было возбуждения. Просто в эти минуты мы были с ней друг для друга всем на свете - нашим нелепым прошлым, нашими неродившимися детьми и внуками, нашим неизвестным будущим. Пожалуй, только сейчас она поверила, что я никуда больше от нее не денусь. Во всяком случае, по своей воле. Попросту говоря, если останусь жив.

Когда она чуть оторвалась от меня, первым делом спросила:

- Есть хочешь?

И я почувствовал, что в самом деле проголодался. Мой рацион за весь день состоял из нескольких глотков коньяка и шоколадной конфетки.

- Хочу! Приготовь, а мне пока нужно кое-что проверить. Десять минут, не больше!

То, что я собрался выяснить, можно было добыть в Интернете и с помощью нетбука, благо сведения об Институте искусственного интеллекта находились в открытом доступе. Меня интересовало его финансирование. Вот оно, по уставу - смешанное: деньги спонсоров плюс доходы от собственной деятельности. Единственный спонсор, понятно, Валерий Акимов, а собственная деятельность - производство роботов. Оказывается, несмотря на поголовный телефонный контроль и целую армию бойцов из охранных агентств, самые дальновидные бизнесмены выбирают роботов-охранников. Элизабет сказала, что красавчик Ромео запущен в серию и на него поступили десятки заказов. Проверяем. Ага, десятки эти составляют на деле ровно пятнадцать штук. Смотрим их отпускную цену - недорого. Получается, что прибыль от всех Ромео обеспечит лишь малую долю институтского бюджета.

Но главная продукция ученых - новые знания, и такой серьезный институт, наверное, публикует массу статей? Ищем список публикаций. Нашли. Не густо, не густо. Правда, количество здесь - не главное. Быть может, для мировой науки эти считанные статьи бесценны. Заглянем-ка в индекс цитирования. Ой-ой-ой! Во всем научном сообществе планеты за всё время деятельности ладожского института на его труды сделаны лишь несколько ссылок. И то, как можно понять, речь идет о мелких, частных вопросах.

Я выключил нетбук. Значит - маскировка, всё - маскировка: и Ромео с его сногсшибательной харей, и статейки. Черт побери, чем же тогда все эти исполненные достоинства леди и джентльмены в белых халатах там занимаются?!..

На кухоньке у Милы работал небольшой телевизор. Смотрела, наверное, чтобы отвлечься от своей тревоги в ожидании меня. Показывали какую-то очередную игру. Ведущий вопрошал игроков: "Западный император, пошедший войной на Россию и потерпевший сокрушительное поражение. Варианты ответа: Юлий Цезарь, Карл Великий, Наполеон Бонапарт, Иосиф Габсбург. Время пошло!" Игроки впали в раздумье, зашушукались между собой.


Несмотря на сумасшедшую усталость, спал я в эту ночь плохо, обрывками. Нервы не успокаивались. И Мила спала тревожно. Всё время старалась обнять меня или хотя бы положить на меня руку. Словно боялась, что я в любую минуту могу исчезнуть.

Под утро мы разговорились.

- Неужели этот Сапкин с разумниками связан? - удивлялась она. - Ты же сказал, что он идиот. Стали бы они такого болвана посылать?

- Не знаю. Может, его втемную используют, чтобы внимание от себя отвлечь. Все вокруг маскируются. Как на войне.

- А ты? - она прижалась теснее.

Мне казалось, что я - солдат-одиночка в чистом поле, которого видно со всех сторон. Один, со старой винтовкой, примкнув нелепый штык, иду в атаку на замаскированные доты и не знаю, откуда в меня жахнут. Но делиться с Милой такими ощущениями не стоило.

- Ну, я тоже не дурачок. По обстановке действую.

- А как ты в этот ресторан пойдешь? С кем будешь говорить, о чем?

- Думаю, думаю. Конечно, сразу в лоб там начинать нельзя. - И вдруг я невольно улыбнулся.

- Чего ты? - удивилась Мила.

- Представил, как Билл туда обедать пойдет. Здорово я ему, наверное, аппетит испортил!


- Здесь тоже нормально готовят, - сказал Билл. - Свининка тушеная по-венгерски - гляди какая!

Мы сидели с ним в ресторанчике "Светлана" на улице Жуковского, в десяти минутах ходьбы от "Евгения и Параши". Стены кабинета, где мы обедали, украшали иллюстрации к балладам, написанным и переведенным учителем Пушкина. Кто сейчас эти баллады читает! Наверняка, сами хозяева заведения понятья не имели, чье имя носит улица, на которой они обосновались. Просто пригласили консультанта, он придумал название ресторана, подобрал картинки. Но и это неплохо, раз вышло со вкусом. Стоит хоть так напоминать людям о чем-то более важном, чем повседневная битва за деньги.

- Это что за старик на скале? - спросил Билл, указывая на одну из гравюр. - То ли на кого-то замахивается, то ли муху отгоняет?

- Царь Поликрат. Бросает перстень в море, чтобы отвести от себя гнев богов.

- Отвел?

- Нет. Боги перстень ему возвратили и всё его царство вместе с ним уничтожили.

- Да уж, - вздохнул Билл, - от судьбы не откупишься... А откуда ты, Валун, всё это знаешь?

- Читал Жуковского. Прежде, чем сюда отправиться. Раз ты в "Парашу" больше решил не ходить.

Билл поморщился:

- Если есть вероятность, что в "Параше" логово, мне харчиться в ней - западло. И за тебя, Валун, беспокойно: как ты туда сунешься?

- Насчет "крыш" у этих ресторанчиков узнал?

- Узнал. Оказывается, поначалу, когда все эти "Веселые поварята" создавались, они вообще никаких "крыш" не имели. Вольные казаки. Ну, само собой, приходили к ним посланцы растолковать ситуацию.

- От бандитов?

- От охранных агентств, - мягко поправил меня Билл. - Объяснить, с кем и как договоры заключать.

- А разумники что?

- Милейшие люди оказались. Очень вежливо этих посланцев к себе впускали. Обратно ни один не вышел.

- Как не вышел?

- Из дверей, - пояснил Билл. - Ну, в некоторых агентствах сразу всё понимали, утирались - и молчок. А в некоторых - на дыбы. Кидались в полицию: наши люди пропали! Вот, вламываются они с полицаями прикормленными в такую харчевню, а их голубыми глазами встречают: "Кто пропал? У нас? Да что вы, родненькие! К нам никто и не приходил! Хотите - обыщите всё от крыши до подвала, проверьте записи видеокамер на всех соседних домах!"

- Это было еще до того, как обязательные телефоны ввели? - спросил я.

- Ну да! И ничего не докажешь. Машина, на которой посланцы приезжали, где-то на другой улице стоит, целехонькая. Было пару раз, что посланцев контролеры сопровождали и оставались снаружи, так они тоже словно испарились.

- Неужели ни разу дела не завели?

- А ты ментовское правило знаешь? - фыркнул Билл. - Нету тела, нету дела! И нечего удивляться.

Меня больше удивляло другое:

- Охота была разумникам, с их-то глобальной философией, всяких мелких бандитов давить!

Билл пожал плечами:

- У каждого свои развлечения. Ну, а потом разумники остепенились. Теперь любой ресторанчик из твоего списка имеет договор с каким-то охранным агентством.

- Бандитским?

- Своим собственным. Которое только один-два таких ресторанчика и охраняет. На бумаге.

- То есть?

- Проверил я эти агентства, - пояснил Билл. - Штатных бойцов у них по полтора человека, и те - в нашем с тобой возрасте, а то и постарше.

- Маскировка?

- Ну да! Но формально - не придерешься.

- Как же они справляются?

- А чего не справляться? - усмехнулся Билл. - Я выяснял: эти ресторанчики с ихними агентствами теперь все законные бандиты по дуге большого круга обходят, через экватор. - И посерьезнел, помрачнел: - Вот потому, Валун, мне за тебя и неспокойно! Полезешь к подпольным чертям знакомиться, а они свои забавы припомнят.

- И не выйду от них? С твоим-то телефоном?

- В том-то и дело, что с моим! Тебя же, случись что, по официальному номеру должны искать. А компьютер ГУВД покажет, допустим, что Орлов Валентин Юрьевич целую неделю шляется по салонам эротического массажа, сухостой у него, наверное. Или что там наш лейтенантик в программе-имитаторе накрутил... В общем, предлагаю: пойдем туда вместе, и я еще пару своих ребят возьму. Ты начинай разговор, а мы - посидим, подождем.

- Спасибо, старик! Но так не получится. С прикрытием туда сунуться - всё дело погубить. Туда - только в одиночку.


9.


Молоденькая, хорошенькая китаянка говорила по-русски на удивление свободно. Легкий акцент лишь придавал ее музыкальному голосу еще больше очарования:

- Вы хотите хозяина видеть? Заказывать не будете ничего?

- Ну, легкое что-нибудь - салатик, сухого вина бутылочку. А хозяина вашего не задержу. Я, видите ли, сам предприниматель, думаю создать свой ресторан. Хочу несколько мелких вопросов задать, посоветоваться. Уж очень мне ваш "Евгений и Параша" нравится!

Китаянка поклонилась:

- Приятно слышать, когда гость хвалит! Сейчас принесу заказ, потом Ратмиру Филипповичу скажу ваше желание.

Я покосился ей вслед. Фигурка у нее была вполне европейская, широкобедрая. А впрочем, черт знает, какие вообще у китаянок фигуры, никогда раньше не приглядывался.

Эти дурацкие мысли лезли в голову потому, что мне было очень страшно. Я не хотел повторить судьбу незадачливых бандитов, исчезнувших когда-то в таких же милых ресторанчиках. Оттого и не пошел в отдельный кабинет, сел в общем зале, где посетителей в это время дня было немного.

Я знал, что Билл с его верным лейтенантом сейчас неотрывно следят за сигналом моего телефона, однако успеют ли они в случае опасности прийти мне на помощь? Правда, разумникам неизвестно, что у меня телефон необычный. А на человека с нормальным, обязательным телефоном подпольщики могут напасть?..

Хотя и полной уверенности, что наш с Элизабет компьютерный поиск действительно вывел нас на разумников, всё еще не было. Это мне тоже предстояло выяснить, и от сложности задачи мое напряжение только усиливалось.

Китаянка принесла вино и сразу три тарелочки с разными салатами. Очаровательно улыбнулась, поклонилась, упорхнула.

Я первым делом налил и выглотал целый фужер. Вкусно, но слабенько, градусов десять. Водки бы сейчас такой же бокальчик! Да никак нельзя.

Для развлечения гостей в зале негромко работали несколько видеоэкранов. На ближнем ко мне экране какой-то полный актер в одежде, напоминающей военную гимнастерку, немного излишне гримасничая, произносил речь о стойкости пролетариев перед лицом стихии. Кажется, он изображал Григория Зиновьева, партийного хозяина Ленинграда в 1924-м году...

- Вы хотели побеседовать со мной?

Сердце у меня ухнуло, расплескав по всему телу ледяной холод страха, но я сумел спокойно поднять голову и улыбнуться приветливой - без угодливости - улыбкой делового человека.

Передо мной стоял осанистый пожилой мужчина. Седые волосы, рубленое крупными чертами темноватое лицо, умные, чуть настороженные глаза с припухлыми веками. Белая ресторанная куртка на нем смотрелась капитанским кителем.

- Ратмир Филиппович? Спасибо, что согласились! Я ваш коллега, Орлов Валентин Юрьевич.

То, что я назовусь настоящим именем, мы с Милой решили на ночном совете в постели. Разумники могли проверить мою личность, и с учетом задачи - склонить их на переговоры с Акимовым - надо было чем только можно доказывать им свою правдивость. Вот только начинать я вынужден был со лжи.

- Коллега? - Ратмир Филиппович не спеша, с достоинством сел за мой столик, сделал пальцами знак появившейся за его спиной китаянке: - Зоинька, чашечку кофе! - И снова обратился ко мне: - Ресторанный бизнес?

- В намерениях, в намерениях. Сейчас работаю аналитиком в консалтинговой фирме... Да вы, наверное, слышали - "Нева-Гранит".

Ратмир Филиппович склонил голову: мол, кое-что слыхал.

- Конечно, - ободренно продолжил я, - Петербург ведь небольшой город, не Москва-столица. Ну вот, накопил немного деньжат, кредит мне кое-какой обещан. Хочется свое дело создать.

- Именно ресторан? - осведомился Ратмир Филиппович.

Я подумал, что лет ему где-то от шестидесяти до шестидесяти пяти. То есть, в советские времена был он уже взрослым человеком. Стоило попробовать на этом сыграть.

- Ну, знаете, детская, вернее, юношеская мечта, - я сдерживал себя, стараясь говорить помедленнее, чтобы не выдать волнения. - Студенчество пришлось на перестройку дурную, потом на реформы гайдаровские. Поесть досыта не всегда получалось, а уж в ресторане - за все институтские годы - считанных несколько раз побывал, как в раю...

- А что заканчивали? - глаза Ратмира Филипповича из-под тяжелых век смотрели испытующе, но без недоверия.

- "Военмех", ракетные двигатели. А вы?

- А я "Политех", - сказал Ратмир Филиппович, - радиофизику.

Даже не его слова, а какие-то неосязаемые флюиды, улавливаемые сверхчутьем, сигналили мне, что я на правильном пути. Да, похоже, я в самом деле попал в логово, как выразился Билл. А этот ресторанный капитан - явно не из тех, кого разумники используют втемную, как красавицу-китаянку. Скорей всего, он из числа специалистов, которые делали системы наведения к самодельным ракетам, и ресторан - его новая партийная работа. Вел он себя со мной совершенно естественно, сейчас я не улавливал ни одной нотки подозрительности. Но тогда получается, слежку за мной установили не разумники? Иначе мой собеседник знал бы, что имеет дело с разведчиком?

Сердце у меня билось гулко, но уже уверенно, вытесняя страх. Я поймал необходимый кураж. Одна только мысль, что я нашел-таки неуловимых подпольщиков и сейчас вовлекаю в свою игру одного из них, да не рядового, а функционера, пусть не самого высокого ранга, придавала мне азарта и обостряла все чувства.

- При Андропове закончил, - пояснил Ратмир Филиппович. - В перестройку диссертацию готовил. Так и не защитил.

Секунда молчания. Два постаревших ленинградских студента вспоминали каждый о своем. А потом, как бы размягченный воспоминаниями, я забросил вопрос-крючок:

- На митинге двадцатого августа были? - год я мог не называть.

Ратмир Филиппович усмехнулся:

- Я даже баррикады вокруг Ленсовета строил!

Китаянка принесла ему кофе.

- Послушайте, - я встрепенулся, как бы в порыве нахлынувших чувств, - а может быть, нам?.. - взялся за бутылку с несчастным сухим, затем поморщился, отодвинул ее. - Может, по такому случаю мы крепкого чего-нибудь?

- Я же на работе, - растерялся Ратмир Филиппович.

- Да кто ж тут над вами начальник? Вы - хозяин!

Морщинки на темном лице Ратмира Филипповича пришли в движение, отражая душевную борьбу. Внезапно они почти разгладились, глаза озорно блеснули, и он махнул рукой:

- Зоя! А давай-ка нам "Александра Благословенного"!

Коньяк действует на меня хуже, чем водка, - умиротворяет. А мне сейчас никак нельзя было ослабить внутренние пружины. Поэтому я старался говорить, говорить, поддерживая свою мобилизованность и вытаскивая собеседника на откровенность:

- Да, Ратмир Филиппович, ухнули такие, как мы, в историческую яму. Шли на баррикады в девяносто первом за то, чтобы свободно делать свое дело, а что получили?.. Помню, году в девяносто шестом еду по зимнему Питеру в троллейбусе. Зайцем, как большинство пассажиров, потому что денег нет. И здесь же - старый бомж с бомжихой. Сидят себе, а вокруг пустое пространство на полтроллейбуса: такое от парочки, простите, амбре исходит, что все подальше теснятся. Вдруг этот бомж оглядывает нас и громовым голосом, как ветхозаветный пророк, возглашает: "Запомните! Общество, которое ничего не производит, живет одной только перепродажей, обречено-о!!!"

Ратмир Филиппович засмеялся и налил мне и себе еще коньяка.

- Ведь кажется, прав был этот пророк Софония с помойки, - продолжал я, - но смотрите-ка: почти тридцать лет минуло, а пророчество его не сбылось. Наоборот, считается, полная стабильность наступила. И мы с вами тоже не голодаем, зайцами больше не ездим, хороший коньячок на столе. Конечно, мне и вам сейчас бы космические корабли строить, но...

Ратмир Филиппович слушал благосклонно. При упоминании пророка Софонии на его лице (я следил) никаких особых эмоций не отразилось.

- Что ж вы хотите, Валентин Юрьевич? - ответил он. - Закон истории: после каждой революции самый активный в ее свершении класс отдает свою победу новым угнетателям. Так с крестьянством было после Октября, так и с нами вышло. Русская интеллигенция в перестройку рванулась к свободе, преодолела своим воодушевлением народную пассивность, а после переворота девяносто первого сама его главной жертвой и пала.

- Думаете, у нас все-таки революция была? - я ненавязчиво затягивал Ратмира Филипповича всё дальше в поток беседы.

- А чем же вам не революция? Крови мало? Так слава тебе, господи! И смену строя, и распад империи, и все экономические кризисы проехали на удивление спокойно. Если б не растянувшееся на четверть века отделение Кавказа, крови и совсем бы немного пролилось. Путч девяносто третьего, заказные убийства девяностых-двухтысячных при дележке собственности - это же, по сравнению с Гражданской войной и Большим террором, детские игры.

О терроре, который пытались начать разумники, он не вспомнил.

- Считаете, народ поумнел? - добивался я.

Наш разговор уже увлекал меня и сам по себе. Давненько не сиживал я в таком застолье потоптанных жизнью интеллигентов, где собеседники мыслят и чувствуют сходно, а интересны друг другу именно оттенками знаний, взглядов, понимания. Как ни жаль, а ни с Биллом, ни с моей драгоценной Милой так не поговоришь.

- Помилуйте, Валентин Юрьевич! Где, когда, какой народ умнел вообще? Просто-напросто миновали мы свой демографический переход. Сто лет назад переживала Россия демографический взрыв, молодежи с ее энергией и жестокостью было в избытке, потому и крови пролилось море. А к концу двадцатого века приковыляли мы с низкой рождаемостью, с мизерным количеством молодежи. Слишком мало осталось у нас энергии, даже для погибельного буйства.

- Значит, больше и революций не будет?

Ратмир Филиппович добродушно усмехнулся:

- А что вам новая революция даст? Неужели надеетесь хоть на старости лет к своим ракетным двигателям вернуться?

Я подлил коньяка в его и свою рюмки:

- Не о себе думаю. Просто душа болит.

- Принимайте лекарство! - посоветовал он и чокнулся со мной. - А лучше всего, материи высокие выбросьте из головы. Догнивайте спокойно, со всем народом. Устройтесь напоследок покомфортнее. Ресторан для этого, действительно, лучшее место. Вот вам и персональный ответ на вечный вопрос "что делать?".

- Но мы же с вами - интеллигенты!

- Бывшие, - сказал Ратмир Филиппович. - Были когда-то бывшие дворяне, потом - крестьяне, теперь вот - мы.

- Но почему же мы с этим должны смиряться?! - возглас мой вышел немного наигранным.

Однако Ратмир Филиппович как будто не заметил моих петушиных ноток:

- Почему? Потому что заставили.

- Ну, тогда уж это превращается во второй вечный вопрос: "кто виноват?".

Ратмир Филиппович пожал плечами:

- Завидую тем, кто в тайные заговоры верит. Интересней им жить. А по-моему, всё проще и скучнее. В отечестве нашем любезном после всякой революции начинается грызня в новой элите, а потом уж окончательные победители принимаются свою власть обустраивать навсегда. И те, кто после девяносто первого на верхушку забрался, тоже захотели усесться навечно...

- Все их предшественники на таком стремлении себе шею сворачивали! - пылко перебил я.

- Сворачивали, - согласился он, - и царизм, и номенклатура советская. А этим - всё удалось, как хотелось.

- Ну, еще не вечер! Пусть пожилое население на баррикады не поднять, пусть молодежи кот наплакал, так ведь не массы дело решают. Закупорка общественных сосудов - всё равно революционная ситуация, их же опять разорвет!

- Не разорвет, - спокойно сказал Ратмир Филиппович. - Некому больше разрывать. Потому что оказалась новая элита умней предшественниц. Точно определила главный источник опасности - талант. И поняла, что ей сделать необходимо: извести русскую интеллигенцию, как класс... Извели, ясное дело, не так, как Сталин крестьянство. Без репрессий. Для них теперь исполнителей не хватило бы, да и подлая интеллигенция после расстрелов и тюрем всегда с чертовской живучестью возрождалась. В этот раз всё учли - изводили не спеша. С садистским сочувствием, в демократическом духе. Не "шлепали", как в тридцать седьмом, а шлепочками настойчивыми подгоняли - кого в бизнес, кого в эмиграцию... Суть, понятно, гнуснейшая: не надо нам науки, не надо промышленности, не надо культуры, не надо нормального образования. Ничего не надо, только бы вас, интеллигентов проклятых, не было. А с поверхности - сплошной либерализм, вольному воля! Зато уж извели на совесть: необратимо, подчистую.

Слушать Ратмира Филипповича было интересно, однако наш разговор откатился слишком далеко в сторону. И вдруг, без всякой паузы, каким-то мягким прыжком, собеседник мой вернулся к самому началу:

- Так какие же у вас проблемы с ресторанным бизнесом, Валентин Юрьевич? Что за советы надеялись от меня получить?

Он сбил меня таким внезапным переходом. И я, несколько растерявшись, забормотал подготовленный текст: мол, опасаюсь бандитских наездов, опыта не имею, насчет "крыши" хотел посоветоваться.

- Насчет силовой крыши? - уточнил Ратмир Филиппович.

- Ну да. Платить готов. Конечно, в разумных пределах. Только бы прикрывали, а то - страшно ведь.

- Страшно? - как будто удивился мой собеседник.

Что-то изменилось. Едва уловимо, но я это почувствовал. Ратмир Филиппович, слегка сощурившись, посмотрел на меня так внимательно, словно только теперь увидел впервые.

- Ну, сейчас, с обязательными телефонами, страха поубавилось, - задумчиво сказал он. - А главное, на трусишку-то вы не похожи, зря на себя наговариваете. Нервишки - да, вижу, поигрывают. Натура у вас, кажется, азартная. Для нашего трактирного бизнеса не совсем хорошо, тут флегматичность нужна.

Психолог хренов! - со злостью подумал я. - Неужели разоблачил меня? Что он сейчас сделает, вызовет боевиков тайным сигналом? И как мне спастись? Посетителей в зале немного, путь к выходной двери свободен, можно рвануться туда по проходу между столиками. Конечно, меня перехватят и уйти не дадут, но мой "телефон агента" имеет особую опцию, которую я включил перед тем, как войти в ресторан: при резком перемещении в пространстве хотя бы в течение одной секунды, попросту говоря - при попытке бегства, телефон пошлет сигнал тревоги.

- Не знаю даже, что вам посоветовать, - вздохнул Ратмир Филиппович. Он поднял глаза к потолку, пожевал губами, словно погрузившись в размышление: - Какое-то охранное агентство нас, конечно, оберегает. Но это не мои заботы, с ними помощник мой дело имеет, а он сейчас в отпуске. Могу для вас не полениться, пойти и в компьютер заглянуть... - (Я напрягся: если только старый хитрец выйдет, надо сразу уносить ноги, не ждать, пока он вернется со своими бойцами.) - Да нет, - продолжил Ратмир Филиппович, - и так, пожалуй, припомню. Какое-то напыщенное название. "Палица витязя", что ли? Нет, не палица... "Булава рыцаря"? Нет, и не булава... А, вспомнил: "Кистень богатыря"! Охранники - они звонкие словечки любят. В городском справочнике найдете их. Только не уверен, что они с вами договор заключат, у них, по-моему, портфель заказов заполнен. Лучше сразу другое агентство поищите.

Я пытался что-то сказать, но Ратмир Филиппович уже решительно встал:

- Простите, дела не ждут. Больше всё равно ничем помочь не могу. Приятно было познакомиться! Когда свой ресторан организуете, не откажите в любезности, пригласите. Охотно приду взглянуть. - Он обернулся: - Зоинька, с будущего коллеги не брать ничего! Когда-нибудь он у себя нас угостит!

Ратмир Филиппович не спеша удалился. А я остался сидеть с доброй третью коньяка, оставшейся в бутылке, и в полной растерянности.

С досады выпил еще рюмку, потом еще одну. Моя китаяночка порхала вокруг других посетителей, больше не обращая на меня внимания. Григорий Зиновьев, протянув ко мне руку с видеоэкрана, опять завел свою речь о силе пролетарского духа.

Я осторожно поднялся и двинулся к выходу. Ноги, напряженные готовностью к бегству, слушались плоховато. Наткнулся на чей-то столик, извинился, покорно кивнул в ответ на реплику "пьяный урод!". И - вышел на улицу, где верхом на пластмассовом льве, ужасаясь невидимому наводнению, всё так же стыл под редким снегом пластмассовый пушкинский Евгений. Никто и не пытался меня остановить.


10.


- Ничего ты не провалил! - успокаивала Мила. - Нормально выступил для первого раза.

Мы проводили с ней, как всегда в постели, разбор моей неудачной вылазки.

- Провалил, провалил! Дурак я, бездарь!

- Но ты же не знал, что об охране говорить не стоило.

- Я потоньше что-то должен был придумать, а так - он провокацию почувствовал.

- Не расстраивайся, - Мила поцеловала меня в щеку. - Для следующего захода и потоньше сообразишь.

- Да мне туда вообще теперь не сунуться, слишком явно будет! Хотя...

- Давай, давай! - подбодрила Мила.

- Всё равно я должен их с Акимовым свести, так зачем ходить словно коту вокруг горячей каши...

- Ну?

- А вот, явиться туда опять, в ресторанчик - и сразу карты на стол: так, мол, и так, знаю, что вы за птицы. И есть у меня приятель, прогрессивный олигарх, желает с вами познакомиться.

- Убьют! - вздрогнула Мила.

- А как иначе? Тут уж - либо пан, либо пропал.

Миле такая идея не понравилась:

- Другого ничего не придумаешь? Чтобы втереться к ним понемножку?

- Не с моей головой. Аналитик-то я, может, и сильный, но какой из меня шпион! Соображалки нет, а всё образование - из советских детективов. Видела бы ты, как я следы путал, когда из ресторанчика этого к тебе возвращался: сначала такси поймал, потом в метро нырнул, там дважды платформы перебегал и в разные стороны ехал, прежде чем на твою ветку перейти. Вот посмеялась бы!

- Хорошенький смех... А с чего ты взял, что Акимов - прогрессивный?

- Ну, сказать разумникам хоть что-то надо. Я же сам пока не знаю, с какого бодуна его вдруг в подполье потянуло. Только догадываться могу. И вообще, он хоть олигарх, но на человека немного похож. Остальные-то - обезьяны.

- Боюсь я, - пожаловалась Мила.

- Тут уж бойся, не бойся...


- Простите, вы не подскажете, как отсюда мне добраться до Пяти Углов?

Я обернулся - и на миг замер от удивления: вопрос прозвучал на чистом русском языке, да еще с теми интонациями, по которым почти без ошибки можно отличить исчезающую породу интеллигентов, а между тем оказавшийся рядом со мной человек был внешне типичным "гостинцем" - темноликим, скуластым среднеазиатом с монгольскими глазами. Кажется, он уловил мое замешательство: улыбнулся виновато и сочувственно.

Мы стояли на Дворцовой набережной, пустынной в этот промозглый день февраля. Я здесь оказался потому, что с утра долго крутился вокруг "Евгения и Параши", собираясь с духом и мыслями. Да так и не расхрабрился, так и не сложил в голове решительного обращения к Ратмиру Филипповичу. И от проклятого ресторанчика на Литейном ноги сами отнесли меня к Неве, к Зимнему, где я не был давным-давно.

Возможно, подсознательно меня увело сюда неизбывное ощущение слежки. На набережной я чувствовал себя не так напряженно: "хвост" на ее открытом пространстве был бы заметен c большого расстояния. Наверное, и на приближение этого "гостинца" я не обратил внимания оттого, что мельком заметил его еще издалека и тут же о нем забыл: его облик никак не вязался с образом преследователя.

- До Пяти Углов? - переспросил я со странным ощущением.

Конечно, мне много раз приходилось говорить с "гостинцами", но до сих пор всегда казалось, что мы разговариваем сквозь невидимую стену. По одну ее сторону были наши - я, Билл Шестак, Мила, Акимов, даже Сапкин, по другую - все они, для нас почти слитная масса. А уж как они там сами разделяют друг друга на нации, племена, кланы и отдельных людей, - их проблемы. В последние десятилетия такие настроения стали всеобщими, хотя для интеллигентного русского признаваться в подобных мыслях считалось не вполне приличным. Однако сейчас между мной и приблизившимся "гостинцем" не возникло ощущение стены. Мы оба стояли открытые друг другу, и было это любопытно и тревожно.

- Да, - кивнул "гостинец", - слышал название, хочется посмотреть. Я в России уже двадцать лет, а в вашем городе впервые.

- Почему не купили электронный путеводитель?

- Купил, поставил, - "гостинец" даже поднял, показывая мне, левую руку с телефоном, где на экранчике переливался фрагмент карты. - Но там современный город, а мне интересен подлинный Петербург. - Он вытащил из кармана потрепанную книжицу, явно советских времен: - Вот, хожу сейчас по набережной и сверяюсь со старыми фотографиями. Пытаюсь представить, как бы всё здесь выглядело, если бы вокруг не торчали эти новые коробки и башни.

Я подумал, что в тех редких случаях, когда оказываюсь в центре города, сам поступаю так же. Только мне, выросшему здесь, не нужны иллюстрации в старых книгах. Еще подумал о возрасте моего собеседника: лет сорок с небольшим. И еще почему-то - о его национальности: скорей всего, казах или киргиз. Осторожно спросил:

- А где вы постоянно в России живете?

Он чуть смутился:

- Далеко отсюда, в Бурятии.

- И никогда не хотели перебраться в европейскую часть?

- Хотел, - "гостинец" опять виновато улыбнулся. - Но для меня там лучше.

Он мог не пояснять. Конечно, в бурятской глубинке он выделялся меньше. Но стоило ли - с его-то чистейшим русским языком - испытывать комплексы по поводу своей внешности? Сейчас, когда в том же Петербурге кого только нет, а скинхедов придавили. Впрочем, разве дело в скинхедах?

Я спросил:

- Кто вы по специальности?

- Инженер-теплотехник. Работа для меня в России есть везде.

- Понятно. А перекрестков с пятью углами в Петербурге целых два. Самый известный - на Загородном проспекте. Наверное, о нем вы и слышали. Но есть еще один, на Петроградской стороне, питерцы об этом знают.

- А как добраться - туда и туда? Если можно, пешком.

- Очень просто. У вас есть листок бумаги? Давайте нарисую.

Когда я закончил объяснять, он рассыпался в благодарностях и аккуратно вложил рисунок в свою книгу.

Можно было расходиться, однако мы, не сговариваясь, вместе двинулись в обход Зимнего к Дворцовой площади. Я чувствовал, что интересен этому "гостинцу" точно так же, как он мне, хоть разговор на время и застыл.

- Вам нравится Петербург? - спросил я, чтобы нарушить молчание.

Ответ показался неожиданным:

- Он - лучшее, что было в мире.

- Думаете, Петербург исчезает?

- Исчезает весь мир.

- Прежний? - попытался я уточнить.

- Весь, - грустно повторил "гостинец".

- Но что-то придет на смену?

- То, что придет, будет уже совсем недолгим. - Он запнулся и осторожно, словно извиняясь, пояснил: - Только не думайте, я не сектант.

Сект, проповедующих скорый конец света, сейчас развелось столько, что ни власть, ни церковь с ними уже и не боролись. Если, конечно, не случалось совсем диких выходок.

- Понимаю вас, - ответил я. - Подобные мысли и мне приходят в голову. Утешаю себя тем, что так уже больше ста лет думает каждое поколение. Волны стресса после тысяча девятьсот четырнадцатого накатывают одна за другой. И все-таки, мы продолжаем существовать.

- Всё имеет предел, - сказал он. - Прочность цивилизации тоже.

- Какой цивилизации? - осторожно спросил я.

"Гостинец" помедлил с ответом и, покосившись, я увидел, что губы его искривились в невеселой усмешке. Я ощутил горячий прилив стыда. Из меня, подобно рвоте, чуть не хлынула обычная гадость оправданий: мол, я-то не расист, не разделяю людей, всех уважаю. С трудом подавил позыв.

Но "гостинец" только произнес:

- Цивилизация одна.

Удивление пересилило мою осторожность:

- А как же - Запад есть Запад, Восток есть Восток?

- Чепуха! - ответил он. - Киплинг был даровитым, но поверхностным поэтом. Видел краски своеобразия, а в суть не проникал. Мы вовсе не другие, и уж тем более ничуть не умнее и не глупее вас. Мы просто отстали на общем пути, совсем немного, на несколько поколений. - Он помолчал и добавил, как бы в утешение: - Но общий конец нас объединит.

С минуту мы шагали молча. Потом я сказал:

- У нас в России в таких случаях задают вопрос: "Кто виноват?"

- Вы, - спокойно ответил он, как о чем-то само собой разумеющемся.

- Кто - мы? Европейцы?

Он согласился:

- И европейцы, и американцы. Но прежде всего - именно вы.

- Русские? - неприятно удивился я. - Почему?

Вдруг вспомнилось время, еще до введения обязательных телефонов, когда наши подростки стали отращивать длинные волосы. В городе тогда орудовали "желтые пантеры" - группы молодых "гостинцев", охотившиеся за скинхедами. Длинноволосых "пантеры" не трогали.

- Вы больше всех обещали, - сказал "гостинец".

- Ну, создать справедливое общество никому на свете не удавалось. То, что мы взялись за это и провалились, говорит о нашей наивности. Но при чем здесь вина?

"Гостинец" покачал головой:

- Вы не только обещали, вы больше всех и могли.

- Построить коммунизм? - оторопел я.

- При чем тут коммунизм! Вы создали искусство и литературу выше всех религиозных книг, всех политических теорий. Вы доказали, что жизнь не сводится к удовлетворению животных потребностей, что в ней и без бога есть высший смысл. Вы заставили многих в это поверить.

- А потом? - спросил я.

- А потом, как только вам представилась возможность набивать брюхо, вы показали себя такими же, как все. Еще и хуже всех, потому что другие ничего не обещали миру и никого не обманывали.

- Ну, спасибо! - только и выдавил я. Прозвучало это, кажется, с детской обидой. - А вам не приходит в голову, что русские тоже бывают разные? Что многие из нас, несмотря ни на что, сохранили душу?

- Не приходит. Я просто знаю это, иначе жил бы не в России. Но именно те, кто не променял душу на жратву, кто не дал себя оболванить кликушеством, что вы и в любой мерзости самые великие, - именно они и виноваты больше всех.

- Даже больше всех?! Но, позвольте: вот я, например, считаю, что сохранил душу. Чем же я виноват? Что, по-вашему, такие русские, как я, могли сделать?

- Не знаю, что вы могли бы сделать, - сказал "гостинец". - Не знаю, потому что вы даже не попытались сделать хоть что-нибудь.

Я подумал о разумниках. С чего ни начни, всё равно приходишь мыслями к ним. Разумники были единственными, кто пытался действовать, пусть по-дурацки, лобовой атакой. Да и они скоренько заткнулись и превратились из борцов в подпольных рэкетиров. Слыхал ли мой "гостинец" о разумниках? Говорить с ним об этом, пожалуй, не стоило.

Некоторое время мы молча шагали вдоль здания Главного штаба. На рекламных экранах, расставленных вокруг всей площади, переливались яркими красками новые модели автомобилей и панорамы элитных коттеджных поселков в заповедных местах.

- У вас есть дети? - почему-то вдруг спросил я.

- Двое, - ответил он.

- При вашем-то мировоззрении - двое детей? Вы нелогичны. Я не такой глубокий пессимист, и то постарался их не заводить.

Он лишь развел руками.

- Знаете что, - сказал я, - могу предложить вам только одно решение проблемы. Временное, конечно, решение, зато эффективное.

- Да? - заинтересовался он.

- На Невском проспекте всё очень дорого, но если перебраться на другой берег Невы, на Васильевский остров, то в пяти минутах ходьбы от моста есть неплохой и дешевый кабачок. Мне кажется, граммов по двести пятьдесят "Петровской особой" под маринованные грибочки нам бы сейчас здорово помогли.

- Нет-нет! - как будто испугался "гостинец". - Благодарю вас, но не могу! Для меня это исключено!

- Религия? - осторожно спросил я.

- Гастрит, - вздохнул он. И остановился: - Я, пожалуй, пойду по маршруту, который вы нарисовали. Может быть, на прощанье обменяемся контактами?

Я чуть было не начал диктовать свой телефонный номер, да вовремя спохватился, что на руке у меня теперь ублюдочный телефон агента. Дать электронный адрес? Но если за мной ведется слежка, то открытые имэйлы тем более могут прочитать. Наблюдатели, вероятно, уже засекли мою переписку с секретарем Князевым. Идиотское словоблудие - князевское природное и натужное мое, которое мы используем вместо шифра, не могут скрыть главного: я связан с Акимовым, что-то для него делаю. И если симпатичный "гостинец" напишет мне, то, чего доброго, притянет к себе внимание крадущихся за мной. Не хотелось его подвести.

- Простите, - сказал я, - но лучше этого не делать.

Он явно растерялся, он мог обидеться. Пришлось как-то пояснить:

- Видите ли, из-за меня у вас могут быть неприятности. И с приглашением в кабачок я, пожалуй, погорячился. Мы и так уже слишком долго разгуливаем вдвоем на открытом месте.

Не знаю, что понял "гостинец", но его умные глаза сузились до темных щелочек и в них блеснуло сочувствие. Он не поспешил уйти, а спокойно протянул мне руку на прощанье:

- Желаю вам удачи! Если мы оба еще немного поживем, то узнаем, чем закончится всемирная трагикомедия.

- Надеюсь, она никогда не закончится.

- Я тоже надеюсь, что конца света не будет, - ответил он. - В любом случае, когда хоть что-то определится, я вспомню об этом разговоре.

- И я тогда вспомню о вас.


Отправиться в чудесный кабачок мне пришлось одному. И поскольку я остался без компаньона, то решил ограничиться порцией в сто пятьдесят граммов. Несуразное количество: ни то, ни сё. Когда я отходил от стойки, меня терзали сомнения - не добавить ли еще соточку? Но, очутившись на улице, я похвалил себя за умеренность: почти незамутненные глаза сразу выхватили фигуру Сапкина, отиравшегося неподалеку. На нем теперь была не серая куртка, а голубая. Кожаную шапочку с меховыми ушками и маленьким козырьком он надвинул на лоб. Замаскировался! Та-ак...

Я испытал мгновенный прилив ярости, а в таком состоянии можно было и глупостей натворить. Чтобы выиграть время, обдумать ситуацию, повернулся к Сапкину спиной и двинулся прочь. Кажется, кровь у меня кипела, но я заставлял себя сохранять вид человека, не обремененного никакими заботами. Шагал не спеша, позволял другим прохожим обгонять меня, косился на витрины магазинов и рекламные экраны.

Что я мог предпринять сейчас? Оторваться от преследования? Можно было попробовать, я знал на Васильевском один разветвленный проходной двор. Но если Сапкина послали те же люди, которые пытались следить за моим телефоном, то проклятый Сапкин, прицепившийся ко мне, как репей к собачьему хвосту, всё равно уже выполнил свое дело: его хозяевам стало известно, что сигнал, крутившийся в компьютере ГУВД, фальшивый. А дальше и дурак сообразит, что я разгуливаю по городу и езжу на метро с каким-то особым телефоном. Они могли вычислить Билла, я подвел его. Вот тебе и нелепость примитивной слежки на своих двоих! Получалось как раз наоборот: всю хитроумную электронику может обойти любой болван, имеющий пару крепких нижних конечностей, а Билл в своем генеральском кабинете подрастерял чувство реальности.

Откуда же Сапкин увязался за мной? Вряд ли от дома Милы: я привык уже доверять своей интуиции, а ощущение слежки появилось у меня сегодня только возле "Евгения и Параши". Скорей всего, Сапкин изо дня в день подстерегал меня попеременно в двух местах - то под окнами моей квартиры, куда я не возвращался, то на Литейном около ресторанчика. Неизвестно, догадывался ли он, что это заведение связано с разумниками (хотелось верить, что нет), но даже с его мозгами нетрудно было ухватить, что меня по каким-то причинам туда тянет.

В прошлый раз, после разговора с Ратмиром Филипповичем, я возвращался из "Евгения и Параши" к Миле, путая следы и, как бы ни были убоги мои приемы, видимо, сумел оторваться от наблюдения. А сегодня я совершил ошибку - двинулся с Литейного пешком по пустынной набережной. Понадеялся, что здесь скорее замечу слежку. На самом деле я упростил Сапкину его задачу: на открытом месте он сумел не потерять меня из вида. Что ж, если я сейчас рассуждал правильно, то адрес Милы не был раскрыт, я сохранял свое убежище. Хоть один плюс для меня во всей зловещей ситуации.

Я пересек шумный Средний проспект и продолжал неторопливо двигаться в сторону Смоленки. Сапкин не отставал, я и не оглядываясь чувствовал его присутствие за спиной. Поток прохожих вокруг поредел. И вдруг меня точно оглушило и ослепило тугой волной невидимого, беззвучного взрыва. Это взорвалась моя собственная злость, с которой я не совладал...

Дальше я уже действовал рефлекторно, я не управлял собой, хотя отлично запомнил всё случившееся. Я круто свернул в первый попавшийся двор и там под аркой забился в нишу какой-то заржавленной и наглухо запертой стальной двери. Через минуту во дворе появился мой преследователь, я вначале услышал его шаги. Не обнаружив меня впереди, злополучный сыщик почти побежал, но в тот момент, когда он поравнялся с нишей, я дал ему подножку с подбросом. Взвизгнув от неожиданности, Сапкин полетел головой вперед на асфальт. Он успел вытянуть руки и не разбил физиономию, но ладони, кажется, рассадил до крови, щегольская шапочка отлетела в сторону. В ту же секунду я выскочил из укрытия, рывком поднял Сапкина на ноги, развернул и втолкнул в нишу так, что затылок его с колокольным гулом ударился о стальной лист двери.

- Валун, - только и смог выдохнуть он, - ты что?... - глаза его от испуга выкатились, губы дрожали.

- Гаденыш! - вцепившись в его куртку, я еще раз рванул Сапкина к себе, а потом бросил назад и снова долбанул башкой о ржавое железо. - Ты кем себя вообразил, кретин?! Ты что за мной ходишь, что вынюхиваешь?!

Но эффект внезапности уже прошел. Казалось даже, что последний удар, встряхнувший мозги Сапкина, привел его в чувство. Он подобрался, на губах выступила обычная издевательская усмешка:

- Бей, бей, - сказал он, - сядешь! Лучше всего - убей, тогда вообще не выйдешь!

И, самое мерзкое, он был прав.

- Захочу, убью! - заорал я. - Так убью, что концов не найдут!

Но это был уже крик бессилия, пустой блеф. Я выпустил его.

Сапкин демонстративно поправил и разгладил на груди свою куртку:

- Вляпался ты в дерьмо, Валун! Сам не представляешь, в какое! - он рассмеялся отвратительным трескучим смешком: - Вляпался дурачок, со своим новым хозяином вместе!

Я сжал кулак, замахнулся:

- Если еще раз увижу, что ты за мной ползешь...

- То что будет? - ухмыльнулся он.

И под его презрительным взглядом я тяжело опустил руку.

А Сапкин вдруг остервенился, зарычал, оскалив зубы и раскрыв напоказ свои ладони в ссадинах:

- Видал?! - Потом пощупал свой затылок: - Вот, и шишка сзади. Ты уже года на два тюрьмы расстарался, я тебя не сдаю только по собственной доброте! А ходить мне еще за тобой или нет, решать не ты будешь. Может, и не стану больше ходить, главное уже выходил.

Он шагнул из ниши прямо на меня (пришлось посторониться), подобрал с асфальта и отряхнул свою шапчонку. Опять испустил пукающий смешок:

- Ты, Валун, еще свое получишь! Тогда посмотрим, кто из нас кретин! - и вышел из подворотни.

Меня трясло от бешенства. Понадобилось несколько минут, чтобы я сумел справиться со своими нервами и начать действовать. Просторный двор с детской площадкой в центре был пуст. Я быстро вошел на эту площадку, встал между качелями и горкой для катания малышей. Прикинул, что если вести разговор отсюда, не повышая голос, в домах за окнами не услышат. На всякий случай внешний звук на телефоне отключил, а в ухо вставил наушничек. И позвонил Биллу.

Он выслушал мой рассказ о столкновении с Сапкиным, не перебивая, и продолжал молчать, когда я закончил. Я даже подумал, что Билл сейчас не один в своем кабинете. Спросил его:

- Ты говорить-то можешь?

- Могу, могу, - ответил он и опять напряженно замолчал, видимо, осмысливая ситуацию.

- Подловили нас, Билл. Выходит, наружная слежка - не такая уж глупость.

- М-м-да, - неопределенно проворчал он.

- Подвел я тебя?

- За меня не ссы, отлягаюсь! Скажи лучше, что об этом думаешь, аналитик?

- Я так понял, Сапкин работает не на ГУБу и вообще не на какую-то государственную спецслужбу.

- Как ты это высчитал, Шерлок Холмс?

- Ну, я ему сгоряча всё же хороших пиздюлей навешал, а он меня сдавать в полицию не стал. Значит, боится раскрыть, что ходил за мной, боится засветить хозяев своих.

- Кто ж они, по-твоему?

- Какая-нибудь мафия.

- В наше-то время неизвестная мафия? - усомнился Билл. - Без офисного небоскреба и рекламы на телевидении?

- Может, как раз всем известная. Просто сейчас за такое дело взялась, что надо его провернуть шито-крыто. Не я же их интересую и не ты. Им от Акимова что-то нужно или от разумников.

Билл опять помолчал. Потом спросил:

- Уверен, что убежище твое не раскрыто? - даже по защищенному телефону он не стал называть Милу.

- Девяносто девять процентов.

- Что собираешься делать, куда сейчас двинешься?

- В убежище, а куда мне еще податься? Тем более, шифратор у меня там остался. Буду письма писать. Похоже, дело всерьез поворачивается, прикрытия твоего может не хватить. Пусть Акимов тоже подсуетится.

- Логично, - согласился Билл. - Действуй, держи меня в курсе. - И вдруг встревожился: - Валун, только смотри, ты Сапкина этого в самом деле не вздумай грохнуть! Под горячую-то руку.

- Что я, дурной что ли!


По пути к Миле я привычно путал следы на улице и в метро. И то, что слежки за собой в этот раз не почувствовал, нисколько не успокаивало. Тревога только нарастала. Никчемный Сапкин в своем наглом торжестве был страшен не сам по себе, а как симптом. Я ощущал вздымавшуюся за ним громадную, темную, смертельно опасную волну. Это чувство заставило меня вначале ускорить шаг, потом - бежать по эскалаторам. В конце пути я уже торопился изо всех сил, как будто еще мог что-то предотвратить. Но я опоздал.

Мила встретила меня с полными ужаса глазами.

- Что?! - я схватил ее за плечи. - Что случилось?!

- Акимов... - ей трудно было говорить. - Убили... сейчас...


11.


Сообщение снова и снова передавали во всех выпусках новостей, на всех телевизионных каналах. Я едва успевал их переключать, узнавая добавлявшиеся постепенно подробности. Внутри у меня была ледяная пустота, в которую провалилось сердце. Мила, умница, ничего не спрашивая, сама принесла бутылку водки. Я влил в себя полстакана, - только чтобы чуток согреть внутренности, - и продолжал смотреть...

Покушение было осуществлено с невероятной дерзостью. В Питере такого не случалось, кажется, со времени убийства в девяносто седьмом вице-губернатора, управлявшего городским хозяйством. Тогда киллер с крыши дома на Невском стрелял из снайперской винтовки в лобовое стекло машины, выезжавшей на проспект с боковой улицы. Всадив несколько пуль в грудь сановника, сидевшего рядом с шофером, убийца бросил свою самозарядку и преспокойно ушел, прежде чем кто-либо сообразил, что стряслось. Корреспонденты, вспоминавшие сейчас об этом перед камерами, говорили, что, в отличие от той давней трагедии, сегодня произошла настоящая бойня. Злоумышленники проявили изумительный расчет вместе с беспредельной жестокостью.

Как всегда, в утренние часы Акимов работал дома, а в середине дня подъехал к штаб-квартире "Глобал-Калия" на Моховой улице. Его изготовленный по спецзаказу "Мерседес" имел бронирование, подобное тому, что применяется для защиты высших государственных деятелей. Сам олигарх сидел на заднем сиденье между двумя охранниками, еще один охранник находился впереди, рядом с шофером. Когда автомобиль остановился, этот охранник выбежал первым, распахнул заднюю дверцу, а сам встал в промежутке между ней и открывшейся навстречу дверью особняка, также бронированной. Два других охранника и шофер, выскочив из машины, выстроились плечом к плечу напротив него. Образовался коридор, по которому Акимов мог пройти в здание.

Процедура, отработанная до автоматизма, повторялась каждый день и занимала считанные секунды. Было учтено всё, даже высокий рост Акимова: охранники и шофер, одетые в бронежилеты, были не ниже его, а он, делая эти несколько шагов, пригибался. Выстрелов сверху не боялись, поскольку потенциально опасные дома вокруг принадлежали "Глобал-Калию". Не учли только одного: сам Акимов бронежилета не носил, при таких мерах предосторожности он казался ему излишним.

Прохожих в этой части Моховой бывает немного. Разумеется, прежде чем выпускать Акимова из машины, охранники, как всегда, мгновенно осмотрелись по сторонам. Вероятно, они заметили в сотне метров позади на тротуаре женщину, заботливо склонившуюся над закрытой детской коляской, но не обратили на нее особого внимания. И Акимов вышел из "Мерседеса".

То, что произошло в следующие секунды, бесстрастно зафиксировали камеры наблюдения на соседних домах. Женщина присела за коляской, из коляски полыхнуло пламя, и в каменном ущелье Моховой гулко прогрохотала долгая пулеметная очередь. Тотчас рядом с женщиной поднялась крышка уличного люка, она спрыгнула туда, и крышка захлопнулась. Вот и всё. Отстрелянные дымящиеся гильзы еще катились по асфальту...

Мила, как зачарованная, смотрела на экран телевизора, где повторялись эти кадры:

- Что же теперь будет, Валун?

Я притянул ее за плечи к себе, поцеловал теплое родное ухо:

- Ничего, не дрожи, за меня не бойся!

Корреспонденты взахлеб сообщали всё, что успевали узнать. Убийцей, скорее всего, был мужчина, переодетый женщиной. Он использовал стандартный армейский пулемет "Печенег" с отпиленным прикладом и патроны с бронебойными пулями. Детская коляска с куклой оказалась настоящим лафетом. Одной очередью за две с половиной секунды было произведено двадцать восемь выстрелов. Из двух случайных прохожих, очутившихся на линии огня, один был убит, другой легко ранен. Двоим охранникам и шоферу, выстроившимся стенкой, пули угодили в спину и прошили их тела вместе с бронежилетами. Все трое были убиты наповал. Акимову достались всего две пули, поскольку он находился к стрелявшему боком. Впрочем, этого хватило: несчастный олигарх скончался в машине "скорой помощи" по дороге в больницу. Охранник, стоявший между дверцей "Мерседеса" и дверью особняка, получил в грудь целых четыре пули. Но они уже потеряли часть энергии и изменили траекторию, пройдя сквозь тела и бронежилеты его товарищей, поэтому его собственный бронежилет выдержал. Парень был травмирован, однако сознания не потерял и уже давал показания.

Некие эксперты в телевизоре обсуждали актуальный вопрос: смог бы Акимов уцелеть, если бы тоже носил бронежилет? Со вкусом сравнивали свойства разных марок бронежилетов, сходились на том, что любые их виды спасают от пистолетных пуль, в крайнем случае - от автоматных, но никак не от винтовочных, которыми стреляет "Печенег", тем более - бронебойных. Однако, поскольку бронежилет Акимова стал бы на пути пули вторым после бронежилета погибшего охранника, шансы на спасение имелись, что подтверждает судьба охранника выжившего.

- О чем они говорят?! - удивилась Мила.

- Мозги нам пачкают, - пояснил я. И попытался с телефона агента позвонить Биллу.

После соединения послышались беспорядочный шум и звуки голосов. Билл, видимо, находился на улице. Он огрызнулся:

- Знаю, меня тоже вытащили! Некогда, потом! - и разорвал связь.

Наконец, какой-то полицейский полковник, морщась и кряхтя, поведал с экрана о первых результатах расследования. В канализационном люке обнаружили женское платье и парик. Нашлись свидетели, которые показали, что через несколько минут после пальбы на Моховой из люка на соседней улице вылезли два человека в мокрых робах сантехников с торчащими из карманов гаечными ключами, сели в машину с надписью "Аварийная Водоканала" - и укатили. Они отворачивались от висевших на домах видеокамер, а прохожие их лиц под надвинутыми на лбы грязными шапчонками не рассмотрели. Да кто вообще приглядывается к сантехникам! Брошенную "аварийку" отыскали за несколько кварталов во дворе, где единственная видеокамера оказалась выведена из строя. На какую машину там пересели пассажиры "аварийки", никто, естественно, внимания не обратил.

Рой корреспондентов впивался в полковника жалами вопросов. Он отбивался, как мог. Самым неприятным явно был вопрос о показаниях контроля за телефонами. Думаю, будь преступление не столь оглушительным, не вызови оно такого хаоса, корреспондентам заранее укоротили бы языки. Но сейчас они добили-таки несчастного полковника, и он возопил (его речь даже не успели "запикать"):

- Да хули вам этот контроль покажет! Что киллер - идиот сумасшедший, с телефоном на руке на дело идти? Снял его еще за десять километров и оставил своим! Вернулся - надел! И потом - обсерешься, не докажешь, где он погулял!

Вот как просто. И не нужны никакие хитроумные программы-имитаторы, вроде тех, которыми развлекаются Билл и его лейтенант.

- Значит, не зря он боялся, - сказала Мила.

Я согласился:

- Акимов? Похоже, не зря. Только не боялся, он был не робкого десятка. Предчувствовал.

- Бросай это всё! - потребовала Мила. - Бросай прямо сейчас, и миллионов проклятых не надо! Видишь, каких людей убивают? А уж тебя, как муравьишку на дороге, задавят и не заметят!

Я встал, она тоже поднялась. Я обнял ее, притянул к себе, поцеловал крепким, долгим поцелуем, поглаживая по спине.

Она задохнулась, оторвалась от моих губ. Выдохнула:

- Ты что?

Ее невозможно было выпустить. Но я разжал объятия и так же тихо сказал:

- Не брошу.

- Тебе что, не страшно?

- Страшно, - признался я. - И всё равно, не брошу. Именно потому, что убивают. Акимов хотел что-то изменить, и я хочу.

На экране телевизора в очередном выпуске новостей опять появились залитые кровью тела охранников на тротуаре. А у меня перед глазами была торжествующая мерзкая рожа Сапкина.

- Чего ты геройствуешь, дурень? - возмутилась Мила. - Думаешь, кто-то оценит? Кому ты нужен, кроме меня? А я тебя живого хочу иметь, на фиг мне мертвый герой!

- Да не геройствую я, и плевать мне, кто как оценит. Я - сам по себе... ну, то есть, с тобой, конечно. А просто больше не хочу быть муравьишкой. Надоело!

Полученный от Элизабет шифратор подключился к моему нетбуку нормально. Только пользоваться им с непривычки оказалось непросто: слова, которые я набирал, появлялись на экранчике всего на секунду и тут же сменялись дикими иероглифами шифра. В таких условиях нечего было и думать о том, чтобы выправить текст. Приходилось писать с ходу и только главное:

ОТ КОГО: Орлова Валентина Юрьевича.

КОМУ: Акимовой Елизавете Валерьевне.

СОДЕРЖАНИЕ: Я потрясен. Думаю, все другие слова сейчас излишни. Сообщите, остается ли наш договор в силе? Должен ли я, исполняя волю Вашего отца, продолжить работу для Вас? Если да, хотел бы получить дополнительную информацию, чтобы действовать осмысленнее. В любом случае, располагайте мной, как сочтете нужным.

Прежде, чем отправить письмо, прикинул: не выдам ли я убежище у Милы? Ведь я собирался послать сообщение... Правда, оно было зашифровано. Прочитать эту абракадабру никто не сможет, значит, не поймет, что она исходит от меня. И сейчас на адрес Элизабет, наверняка, сыплется множество подобных шифрограмм. Даже если у врагов Акимовой имеются возможности пеленгования абонентов в сети, эти возможности ограничены: все-таки нам противостоит не государство с его спецслужбами, а мафия. Выявить всех отправителей шифровок, тем более - установить их физическое местонахождение, мафия вряд ли сумеет. Да, риск был невелик, можно отправлять.

Я был взвинчен настолько, что ожидал ответа Элизабет немедленно. Так и сидел перед телевизором с включенным нетбуком на коленях.

- С ума не сходи! - крикнула Мила. - Не до тебя ей сейчас!

Я раздраженно отмахнулся.

А в выпусках новостей с каждым разом становилось меньше хаоса, толкотни корреспондентов и возбужденных вопросов. Почувствовалась оркестровка. Жуткие кадры уличной бойни показывали всё короче. Зато появлялись новые и новые сановники в форме и в штатском на фоне своих кабинетов. Они говорили, что злодейское преступление непременно будет раскрыто, убийцы понесут суровое наказание. Я время от времени проглатывал рюмку водки - только чтобы чуток ослабить нервное напряжение, не больше. Закусывал чем-то с тарелки, которую придвигала Мила. И смотрел в телевизор, смотрел. Иногда машинально косился вниз, на экранчик нетбука, включенного на прием почты. Но тот лишь светился у меня на коленях пустым зеленоватым сиянием.

- Ой, - спохватился я, - надо же шефу доложиться!

- Какому? - не поняла Мила.

- В "Неву-Гранит".

Я взял свой агентский телефон, ввел промежуточный код, чтобы звонок исходил как бы с моего обязательного номера, и позвонил Колосову.

- Валентин Юрьевич? - сразу откликнулся он. - Вы уже знаете про Акимова? Какой кошмар, я просто не могу прийти в себя!

Он причитал бы еще пару минут - по правилам хорошего тона и просто потому, что был неплохим человеком, - но я перебил его:

- Михаил Олегович, у нас на руках договор с "Глобал-Калием" на двадцать миллионов. - Свои пятьдесят я, естественно, держал в уме.

- Да, да.

- Хочу выяснить у дочери погибшего, надо ли нам продолжать работу.

Колосов сделал паузу. Даже в такой момент он не мог выйти из образа вдумчивого начальника:

- Я полагаю, это правильное решение, Валентин Юрьевич. Только прошу вас - помягче, без навязчивости. Работу пока продолжайте, а с обращением к Акимовой лучше подождите несколько дней. У девушки такая трагедия!

- Учту, постараюсь.

Мы с ним тепло распрощались, я отложил телефон и налил очередную рюмку.


К вечеру сообщения о расстреле на Моховой стали в новостях всё больше разбавляться обычной текущей информацией. Спокойные сюжеты российских будней чередовались с мрачными картинами бурлящего внешнего мира. На экране появлялись итальянские, испанские, французские лагеря для выселяемых незаконных мигрантов (тысячные толпы смуглых и чернокожих людей на фоне бараков, колючей проволоки, вооруженной охраны). Показывали уличные столкновения мигрантов с полицией в Брюсселе и Буэнос-Айресе (камни, бутылки с "коктейлем Молотова", пелена слезоточивого газа, водометы), съемки с воздуха очередных бомбардировок каких-то джунглей, скал и пустынь.

К полуночи про убийство Акимова вспоминали коротко и почти без подробностей, а я, к своему удивлению, все-таки набрался и отяжелел. Лица телевизионных ведущих и кадры новостей убегали от меня вбок пестрой лентой, словно отъезжали на карусели. Я с усилием возвращал их на место.

- Спать иди! - потребовала Мила. - Что, уже подняться не можешь? Давай, помогу.

И в этот миг нетбук издал музыкальный аккорд пришедшего письма. Неистовым усилием я сумел сфокусировать взгляд на экранчике и прочитать появившиеся там строки, прежде чем их буквы сменились иероглифами, а затем стали растворяться и исчезать:

ОТ КОГО: Акимовой Елизаветы Валерьевны.

КОМУ: Орлову Валентину Юрьевичу.

СОДЕРЖАНИЕ: Благодарю Вас. Хочу, чтобы Вы продолжили работу по договору. Дополнительная информация Вам сейчас действительно необходима. Готова встретиться с Вами послезавтра в 11.00 там же, где в прошлый раз.


12.


- Прогуливаешь? - спросил я Билла.

- Взял полдня для личных дел, - ответил он. - Генералы тоже люди.

Он вез меня в своей машине на встречу с Элизабет, в Институт искусственного интеллекта. Телевизор на приборном щитке показывал выпуск новостей. Расследование гибели Акимова не упомянули в нем ни единым словечком. На третий день.

- Забудут! - уверенно сказал Билл. - Через неделю никто не вспомнит.

- Погоди, все же один из богатейших людей России, титан.

Билл фыркнул:

- Не такое забывали! Мой дед, из колхозников, когда убийства девяностых гремели, уже глубоким стариком был. Посмотрит, бывало, телевизор, плюнет и скажет: "Хлопнули, как курьера сельсовета в лесу! Никто и не почесался!"

Машина летела по пустынному шоссе под пасмурным небом, с которого сеялся мелкий снежок. Поля вокруг побелели, хоть ясно было, что ненадолго. Кончался февраль, в воздухе уже чувствовалось - еще не теплом, но сыростью - приближение весны. Акимов ее не увидит.

- Как думаешь, - спросил я, - кто его все-таки заказал?

- Думаю, мы этого не узнаем.

- Даже ты?

- А кто мне скажет? - Билл помолчал, потом вздохнул: - Вообще, скоро подам в отставку.

- Допекли?

- Смысла в моей работе не осталось. Теперь все мафии бетоном затвердели, все и так друг дружку вперекрёст контролируют. Один я сам по себе. До поры, до времени такой честный мудак в генеральских погонах был еще нужен. А больше - нет.

Открылся мертвенный, черно-синий простор Ладоги, кое-где прорезанный белыми гребешками волн.

- Ветер сегодня... - задумчиво сказал Билл. - А вообще, знаешь, карьера в государственной службе - это как подъем по лесенке в перевернутой воронке. Пока ты внизу - лейтенант, майор - вокруг более-менее просторно, можешь хоть плечами шевелить и головой вертеть. А забрался повыше, в самую трубку, - и со всех сторон сдавило. Чтобы свободу вернуть, надо либо еще выше протолкнуться, выскочить из горлышка, либо плюнуть на всё - и обратно вниз. Я хочу вниз.

- А стенки разломать?

Билл только усмехнулся:

- Как ты говоришь, кураж иссяк. И потом, для ломателей у нас ничего не жалеют. Могут и пуль бронебойных не пожалеть, а это такой дефицит, сердечники вольфрамовые... Ладно, не трухай, я еще немного продержусь и прикрывать тебя смогу. Двадцать пять миллиончиков акимовских получить к отставке - недурственно было бы. Только, по-моему, не выйдет ни хрена. Лишь бы ты уцелел.

Впереди показался бетонный забор Института.

- Я здесь развернусь, - сказал Билл. - И мне возвращаться пора, обратно сам доберешься. Ну давай, с богом!


Если робот, встретивший меня у входа, был тем самым Ромео, то он перенес пластическую операцию - с него содрали потешную маску. На гладкой стальной голове поблескивали два глазка-объектива, рот заменяла овальная сетчатая мембрана, а носа не было совсем. Но, что еще важнее, рядом с великаном-роботом стоял сейчас охранник обыкновенного роста, человеческой породы, и у этого хомо сапиенса с острым взглядом пиджак слегка бугрился с левой стороны, обозначая укрытую там кобуру с пистолетом. Впрочем, удивляться не стоило.

При моем появлении робот Ромео даже не пискнул, зато охранник-человек загородил мне путь:

- Господин Орлов? Извините! - он вытащил сканер и быстро, в несколько взмахов, обвел меня от плеч до ботинок. Огонек сканера вспыхнул несколько раз, выявляя телефон, зажигалку и нетбук, но сигнал тревоги не раздался.

Охранник отступил в сторону и повторил:

- Прошу извинить!

- Да я всё понимаю.

- Елизавета Валерьевна ждет вас в своей лаборатории. Могу проводить.

- Если доверяете мне, то не надо. Я здесь уже был.

- Как вам угодно. Прошу!


Элизабет встретила меня, как в прошлый раз, стоя у рабочего стола с выключенным компьютером. Вместо белого халата на ней было строгое черное платье, знак траура. Свои каштановые волосы она гладко зачесала назад, собрав на затылке тяжелым узлом. От этого, да еще от полного отсутствия косметики, ее прекрасное лицо сейчас казалось особенно открытым и, несмотря на сохранившийся загар, бледным. Только глаза не совмещались с обликом скорби, в их зеленой глубине светилось нечто неистовое.

- Садитесь, Валентин Юрьевич, - сказала она. - И сразу условимся: не будем терять времени на светский этикет. Не надо соболезнований и причитаний. Я вызвала вас, чтобы обсудить конкретное дело.

Голос у нее тоже изменился. Она не просто говорила тверже, она словно роняла слова с высоты.

Я вспомнил, как пытался понять природу ее темперамента. Я уже догадывался, что страстность, кипевшая в ней, не была женской чувственностью. Теперь, кажется, приоткрылось: красавицу действительно будоражили иные нервные токи, иные, возможно неосознаваемые, потребности. И прежде всего - потребность властвовать. Сейчас она, конечно, была потрясена гибелью отца, но свалившаяся на нее одновременно власть над промышленной империей и судьбами тысяч людей высвободила в ее душе сдерживаемую энергию. Наблюдать это было не слишком приятно. Хотя более важным казалось другое: тот, кто расправился с ее отцом, с тем же успехом мог добраться до нее, но в тоне девушки звучали только нотки надменности и гнева. Признаков растерянности я не улавливал, и это невольно располагало к ней.

Коротко ответил:

- Скажу одно: ваш отец был мне симпатичен.

Я нашел верные слова. Всплеск чего-то человеческого немного растворил неприступность в глазах Элизабет:

- Спасибо! Отец тоже всегда хорошо отзывался о вас.

Она села напротив, явно ближе ко мне, чем собиралась вначале, и заговорила проще:

- Я хочу многое вам сказать, а время ограничено. Самое главное... - она чуть запнулась, - самое главное то, что они всё же убили моего отца.

- Кто - они?

Элизабет нахмурилась, помедлила с ответом:

- Понимаете, Валентин Юрьевич, в нынешней России любой, кто занимается своим делом, - каким угодно, от мелкого бизнеса до управления страной, - обязан принадлежать к какому-то клану. Только мой отец был сам по себе. Оттого он и принимал все эти меры безопасности - охранники, бронежилеты. Я не знаю больше никого, кто бы так берегся. И всё равно не помогло.

"Сам по себе". Я вспомнил то, что позавчера говорил Миле, и то, что сегодня мне про себя сказал Билл.

- Вы меня слушаете? - забеспокоилась Элизабет.

- С полным вниманием. Я только подумал, что для тех, кто сам по себе, единственным выходом было бы создать свой собственный клан. Однако именно это и невозможно.

- Ценю ваше остроумие, - кивнула она. - Да, мой отец держался в стороне от всех этих...

- Мафий, - подсказал я.

- Группировок элиты. Но он же был единственным, кто думал о спасении российской элиты в целом.

- Спасении в каком смысле?

- Не церковном, - поморщилась она. - Речь не о душах, а о самом прямом, физическом выживании.

- Чего же бояться нашей элите? По-моему, она сама кого хочешь напугает.

Девушка вздохнула:

- Вы умный человек, Валентин Юрьевич, просто вы - не обижайтесь на мою откровенность - находитесь в другом социальном слое. И я слышала, как вы говорили отцу, что не ломаете голову над проблемами, за решение которых вам не платят... На самом деле, в нашей элите давно уже нарастает паника. Она ничего не может дать населению, в котором преобладают нищие старики.

- Не может или не хочет?

- Теперь не может, если бы даже и захотела, - ответила Элизабет. - Где взять лишние ресурсы при нашей экономике?

- Лишние?!

Она всё же смутилась:

- Еще раз прошу меня извинить! Поймите, я в таком состоянии после трагедии с отцом, что мне трудно выбирать слова.

Смущение ей шло, делало ее красоту более человечной. Но я подумал, что если бы эта девушка - с ее властным складом души, женской холодностью и ослепительной внешностью - родилась дочкой не олигарха, а, скажем, школьного учителя, из нее могло бы выйти совсем непотребное существо.

- Не стесняйтесь, - кивнул я, - продолжайте.

- Да, ресурсов страны едва хватает самой элите. Так сложилось - справедливо или нет, - но этого уже не изменить. Нам нечего скинуть вниз, всей этой вымирающей массе стариков и старух. Мы не можем поделиться с ними уровнем жизни, а тем более - сверхдорогими медицинскими технологиями. Фактически, мы и они превращаемся в разные биологические виды.

- Я сам думал об этом, - сказал я, - хоть мне и не платили за такие мысли. В России складывается ситуация элоев и морлоков.

- Простите? - красивые брови девушки взметнулись от удивления.

- Так предсказывал Уэллс.

- Уэллс? Министр финансов США?

- Нет, один английский писатель. Настолько древний, что вы его, конечно, не читали. Но это не важно, я слушаю. Мне известно, как выглядит ситуация снизу, а нужно понять, что за перспектива открывается с ваших высот.

- Могу поделиться собственными ощущениями, - ответила она. - Кажется, будто ты на вершине огромной башни, которая начинает рассыпаться внизу. Когда численность коренного населения станет ниже критической, башня рухнет. Раньше у нас была надежда, что мы с нашими деньгами и связями всегда сумеем найти прибежище за границей. Но теперь на Западе к нам относятся плохо, стараются ограничить во всем.

- Неудивительно, - сказал я, - наглых выскочек нигде не любят.

Я не собирался задеть Элизабет или ее отца, я говорил о других. Но она и без объяснений предпочла пропустить мои слова мимо ушей. И продолжила:

- К тому же, на Западе становится еще страшней, чем в России. Наши "гостинцы" пока не так многочисленны, как те, от которых отбиваются в Европе и Америке. И ведут они себя потише.

- Это понятно: к нам их вливалось меньше, потому что Россия беднее. И ехали они к нам с меньшими претензиями, поскольку наша жизнь бесправнее западной.

- Но в перспективе они тоже - мина замедленного действия.

- Разумеется, - согласился я. - У них много молодежи, а значит, энергии. Они сами пока не знают, в какую сторону эта энергия рванет. Всё было бы не так тревожно, если бы Россия могла естественным образом, без насилия, подчинить пришельцев своим обычаям, привить им зачатки своей культуры, в конечном счете - сделать россиянами.

- Для этого, как для всего остального, нам нужны идеи! - воскликнула девушка.

- Нам? Кого вы имеете в виду: тех, кто в нижнем слое, в верхнем, или всех вместе?

- Вас это, может быть, отталкивает, - решительно ответила Элизабет, - но я говорю от имени СВОЕГО класса.

- На ваш класс работают академия наук, армия политологов и публицистов, легион телевизионщиков и писателей.

- Перестаньте, Валентин Юрьевич! - прикрикнула она. - Такой юмор сейчас неуместен! Вы не хуже меня знаете, что науку и литературу затоптали еще при Ельцине. Потом вытравили публицистику. А в последние годы выхолостили и русский Интернет. Любая подпитка свежими идеями давно прервалась.

- Это был инстинкт самосохранения ВАШЕГО класса, - возразил я.

- Он оказался самоубийственным. Наша главная слабость сейчас - интеллектуальное вырождение.

- Но послушайте, - сказал я, - спасительную идею вообще не надо искать, она очевидна: сокращение численности коренного населения можно компенсировать только повышением его образования и научно-техническим прогрессом.

- Опять вы пытаетесь шутить! Вы же понимаете, что власть на это не пойдет, и не только из-за расходов!

- Всё имеет свои минусы и плюсы. При повышении уровня интеллекта в народе минусом для нынешней элиты будет то, что она быстренько скатится вниз. Но плюсом будет то, что скатится она без крови и даже без ушибов.

- Давайте не отвлекаться на абстрактные рассуждения! - попросила Элизабет. - Вернемся к реальности. Я знаю, сейчас в высоких кругах тайно обсуждают варианты спасения, но ничего придумать не могут. Последней идеей был уход с Кавказа. Ушли глупо, трусливо, подло, столько служивших нам горцев не вывезли, бросили на растерзание. Но всё же это было какое-то решение. А с тех пор - ни единой мысли. И с Запада ничего не позаимствуешь, нам их идеи не подходят.

- Именно поэтому ваш отец решил обратиться к разумникам? - спросил я.

- А вы только сейчас это поняли?

- Догадывался и раньше, но неотчетливо.

- Да, - сказала девушка, - отец видел в разумниках единственный уцелевший источник идей, единственную альтернативную нашему классу организацию, с которой возможен диалог.

Я с сомнением покачал головой:

- Похоже, у разумников с правительством перемирие. Они по-настоящему никого не трогают, а их никто не ищет. Не думаю, чтобы их законсервировали впрок, в качестве кладезя мыслей. Скорей всего, здесь тоже сработало что-то инстинктивное: противники опустили оружие и отвернулись друг от друга.

- Пусть так, - ответила Элизабет, - всё равно больше не к кому обратиться.

- А почему вы думаете, что разумники захотят спасать ваш класс?

- Я спрашивала об этом у отца. Он говорил, что разумники - патриоты. Не такие, как все эти сумасшедшие или платная шваль, настоящие. А спасение нашего класса, хоть он вам противен, сейчас и есть спасение России. Не идеальной, а реальной, какая уж получилась!

- Позвольте усомниться. Я бы не ставил между Россией и ее элитой знак равенства.

- Хорошо, - сказала Элизабет, - сформулируем по-другому. Крах нынешней элиты будет означать всеобщую гибель: падая, она погребет под собой всех. Если же элита спасется, то хоть немного полегчает и тем, кто внизу.

Я задумался:

- Значит, вы настаиваете, чтобы я продолжил работу и связал разумников с вами?

- Да. Все условия договора остаются в силе. Включая гонорар.

- Гонорар - это неплохо. Но я должен буду и разумникам что-то предложить. Чем я могу их заинтересовать?

- Тем, что у меня есть, - вздохнула Элизабет.

- Деньгами, - уточнил я. - В каком же количестве?

После паузы она с усилием выговорила:

- Вам примерно известен объем наших активов. Примите решение сами, по обстановке.

Я даже вздрогнул от ее слов. Мысленно представил, как в ходе переговоров с разумниками буду распоряжаться миллиардами. Если я сам верю в это с трудом, то как поверят они?

- Вы даете мне такой карт-бланш, ого! Но всё упирается в главный вопрос...

- Какой же?

- Кто убил вашего отца.

Элизабет потупилась, промолчала.

- Хорошо, - согласился я, - тогда спрошу иначе. Вы говорили о том, что в элите есть разные группировки. Они враждуют друг с другом?

- Они... сотрудничают, - с некоторой запинкой ответила Элизабет. - Разумеется, это не исключает и конкуренции. В рамках закона, конечно.

- Само собой! А все ли из этих группировок понимают, что башня может рухнуть? Все едины во мнении, что отвратить катастрофу для их класса можно только нестандартными действиями, вроде обращения к заклятым врагам, разумникам?

Девушка вздохнула:

- Не спрашивайте об этом, Валентин Юрьевич. Ответ в самих ваших вопросах.

Значит, я ошибся в своем первом впечатлении, меня обмануло умение Элизабет владеть собой: она все-таки боялась, смертельно боялась.

- Ладно, - сказал я, - тогда попрошу уточнить: если разумники не пожелают спасать от гибели всю ненасытную ораву, называемую нашей элитой, надо ли просить у них помощи - неважно, идеями или действиями - для какой-то одной группировки элиты, которая попытается перехватить власть?

Элизабет не ответила.

- Хорошо, - сказал я, - тогда последнее уточнение: устроит ли вас минимальный результат - если разумники вообще не захотят иметь дело с элитой, но согласятся защищать от опасности лично вас?

Элизабет промолчала.

Я попытался встать:

- Мне всё ясно. Позвольте откланяться!

Она подняла руку, останавливая меня:

- Может быть, вам что-то нужно, Валентин Юрьевич? Только скажите! - в голосе ее зазвучали прежние надменные нотки.

Похоже, она хотела исправить впечатление от своей недавней растерянности.

Я задумался. Не люблю, когда со мной разговаривают свысока, особенно женщины. Красавицу следовало немного приземлить, исключительно в интересах дела, для лучшего взаимопонимания. А риска для моей репутации, пожалуй, больше не было. И я сказал:

- Рюмку водки! Нет, лучше стопку! Можно без закуски.

В ее глазах сверкнуло изумление, даже раскрылся чудесно очерченный рот. Она растерялась настолько, что не сразу ответила:

- Так рано?

Я поглядел на свой телефон:

- Без четверти двенадцать. Не думайте, я не алкоголик и никогда опохмеляюсь. Просто хочу выпить за помин души вашего отца.

- Но его похоронят только завтра.

- Тогда помяну еще раз. Не от пьянства, от сердца.

Пожав плечами, Элизабет вышла из комнаты и через пару минут вернулась с бутылкой, наполненной чем-то зеленоватым:

- Я нашла у нас только "шартрез". Правда, настоящий, французский.

- Ликер? Ладно, сойдет.

- А вместо рюмки - мензурка.

- С юности не пил из мензурок.

Я отмерил ровно сто кубических сантиметров и произнес:

- За светлую память! Он погиб с честью, как его прадед!

Двумя глотками влил в себя густую, жгучую, сладковатую жидкость. Потом выдохнул и сказал как бы невзначай:

- Самый последний вопрос: чем все-таки занимается ваш Институт искусственного интеллекта? В Интернете нет никаких ощутимых следов его деятельности.

Элизабет отняла у меня мензурку:

- Я расскажу вам об этом, когда исполните свою работу. Раз вы так любопытны, это будет для вас чем-то вроде дополнительного гонорара.


13.


В тот день я до самого вечера не выпил больше ни капли. Сидел со своим нетбуком и обшаривал Интернет. Сообщений о российских делах теперь было немного, зато за пределами нашего полусонного отечества весь мир клокотал яростью и насилием. Какой-нибудь инопланетянин, впервые прилетевший сюда, скорей всего и не разобрал бы в кипящем хаосе - кто, против кого, за что здесь борется с таким неистовством? Но я был на Земле аборигеном и понимал, что происходит: это расплодившаяся сверх всякой меры и обезумевшая от своего многолюдства мировая деревня пыталась уничтожить ненавистный для нее мировой город, от которого сама зависела решительно во всем.

Уже несколько десятилетий подряд это пламя разгоралось всё сильнее. Уже целый хор печальников пел отходную западной цивилизации, состарившейся, ожиревшей, утратившей былую пассионарность из-за низкой рождаемости. Страны "золотого миллиарда" сравнивали с осажденной крепостью, которая вот-вот падет под натиском варваров снаружи и изнутри. Но я не торопился верить стае каркающих пророков и проливать слезы. Не только потому, что, как всякий нормальный русский, считал себя европейцем и болел "за своих". Просто я без малейших иллюзий относился к этим "своим" и нисколько не преувеличивал степень их благородства.

Мила, пришедшая вечером из больницы, сначала обрадовалась, увидев меня трезвым, как стеклышко. Потом встревожилась:

- Ты чего такой озабоченный, еще что-нибудь случилось? Ездил к Элизабет? Что эта стерва от тебя хочет?

- Ага. У женщин твоего возраста все молодые, красивые девушки - стервы.

- Да если б она захотела с тобой переспать, я бы и не кашлянула!

- С ней? Я бы не согласился.

- Не согласился? Да ты бы и с Бабой-ягой не отказался! Ладно, не до смеха, на какую еще авантюру она тебя подписала?

- Всё то же. Только действовать надо быстрее, как под огнем. Собственно, под огнем и есть.

- Ну? - напряженно спросила Мила.

- Больше нельзя тянуть. Завтра утром пойду в "Парашу" - в открытую, без дураков. Так, мол, и так, являюсь представителем, сведите с вашим главарем.

- Ох-х! - Мила опустилась на стул, пальцы сплела в тревоге.

- Понимаешь, Элизабет думает, что сейчас только разумники могут ее спасти. Она даже предоставила мне право обещать им миллиарды.

- А ты и зачванился? Да тебя просто подставляют! С такими деньжищами она могла бы свою холеную задницу прикрыть без твоей помощи!

- Нет, Мила, деньги - многое, но еще не всё. Смотри, ее отцу миллиарды не помогли. И потом, она утверждает, что без помощи разумников погибнет весь правящий класс.

- Вот хорошо! Так им и надо, паразитам!

- Но она говорит, что вместе с высшим классом погибнем все мы.

- Дура потому что, нашла чем пугать!

- Нет, в общем-то здравая мысль: если башня рухнет, задавит и тех, кто внизу.

- Меня не задавит, - сказала Мила. - Вылезу и тебя вытащу!

- Ты у меня героиня... - я замялся.

- Ну, что еще?

- Боюсь, спать буду плохо, а завтра мне быстро соображать придется.

Она криво усмехнулась:

- Выпить хочешь перед сном?

- Немножко, Милочка! Граммов двести.

- Пей, черт с тобой!


Водка не помогла. Разволновавшиеся, мы с Милой спали в эту ночь мало и тревожно. Так что, когда я утром шагал от Невского по Литейному к ресторанчику разумников, голова у меня была нехороша, мозговые извилины словно засыпало песком. Я не только туго соображал, я даже плохо видел происходящее вокруг. Прохожих было полно, я двигался вдоль ограждения, которое по всему Литейному отделяет тротуар от проезжей части. Только порой обходил тех, кто у ограждения стоял, не обращая на них внимания.

Парковка в этой части Литейного днем запрещена, мостовая до самого тротуара свободна для проезда, и навстречу мне за ограждением, буквально на расстоянии вытянутой руки, катился в сторону Невского поток машин. Я поравнялся с салоном "Гэймер", как всегда припомнил, что во времена моей молодости в этом самом здании был книжный магазин, где я рылся на полках. До "Евгения и Параши" оставалось меньше десяти минут ходьбы.

И тут в ровном уличном шуме позади меня вдруг раздались отчаянный визг тормозов и в тот же миг - глухой удар. Я оглянулся на остановившийся черный джип с отчаянно мигающими задними сигналами, а в следующую секунду вздрогнул, увидев, что на асфальте, притиснутый колесами джипа к самому поребрику тротуара, лежит ногами в мою сторону человек с неестественно вывернутой головой. Вокруг нее расползалась лужица крови. Лица несчастного я разглядеть не мог.

Ехавшие вслед за джипом машины притормаживали и объезжали его. Из джипа выскочил хозяин, судя по виду, чиновник средней руки, заорал на лежавшего: "Падла, куда ж ты вывалился!" - потом, приглядевшись к своей жертве, обреченно махнул рукой. Меня пихали и оттесняли зеваки, проталкивавшиеся к ограждению посмотреть, что случилось. Вспыхивая мигалками и громко повизгивая "У-и! У-и!" пробиралась к месту происшествия сквозь поток машин полицейская патрульная. Я подумал, что вместе с Милой узнаю обо всем из вечернего выпуска городских новостей (если, конечно, разумники отпустят меня к Миле невредимого). И продолжил свой путь, внутренне собираясь, как тугая пружина, перед решающей встречей с подпольщиками.

Но весь мой отчаянный настрой, заготовки фраз, проигрыши ситуаций - всё пропало зря, когда я словно с разбега ударился взглядом о маленькую табличку на запертых дверях "Евгения и Параши": 'Просим извинить, ресторан закрыт на санитарный день. Ждем вас завтра'.

Более идиотской ситуации нельзя было и вообразить! Некоторое время я обалдело топтался рядом с пластмассовым Евгением, восседавшем на льве, выкурил сигарету. Потом поплелся без всякой цели, куда глаза глядят. Спешить к Миле было незачем, она сегодня опять дежурила в больнице до вечера. Следовало бы навестить свою собственную квартиру и кое-что оттуда прихватить, но появляться там я по-прежнему побаивался. Для визита в какой-нибудь кабачок тоже настроения не возникло.

Я перешел Литейный, свернул на Кирочную. Слежки за собой не ощущал, однако сейчас это не радовало. Сам не заметил, как добрел до Таврического сада. Вдруг запоздало сообразил, что можно было и не уходить от "Евгения и Параши", а попробовать найти служебный вход и постучаться туда. Остановился, ругая себя за тупость и нерешительность. Задумался - возвращаться или нет?

Но тут внезапно у меня на руке забился телефон агента, на экранчике высветился номер Билла. Шума на Кирочной поменьше, чем на Литейном, однако тоже хватает. Увеличивать внешнюю громкость на телефоне я не хотел из-за конспирации, поэтому воткнул в ухо наушничек:

- Привет, Билл!

- Слушай, - быстро сказал он, - я тебе сейчас звонок переброшу.

- Чей?

- На законный твой телефон какой-то хрен позвонил. Ну, синтезатор ему твоим голосом буркнул: занят, мол, - и разъединился. Он через минуту опять звонит и не отстает, гудки идут, идут. Мы проверили номер, это начальник твой, Колосов.

- Давай, перебрасывай.

Билл отключился, и в ту же секунду мой телефон задрожал, показывая номер Колосова. Я дал соединение:

- Слушаю, Михаил Олегович!

- Валентин Юрьевич? Почему вы в первый раз не стали со мной говорить, чем вы так заняты? - Голос у моего шефа был даже не взволнованный, а смятенный, задыхающийся.

В поисках ответа я огляделся по сторонам и увидел за решеткой сада синие будочки:

- Извините, Михаил Олегович, в туалете был. А что случилось?

- В туалете? Значит, вы дома?

- Нет, я сейчас на Кирочной, у Таврического. На фирме что-то произошло?

- Где именно у Таврического? - не отвечая на мой вопрос, добивался он.

- Напротив музея Суворова.

Колосов чуть помедлил, словно собираясь с духом, затем каким-то виноватым голосом произнес:

- Я вас очень прошу, оставайтесь на месте! Пожалуйста, минут десять... - он опять запнулся, неожиданно выдохнул в трубку: - Простите меня! - и отключился.

"Дурдом", - вспомнил я любимое словечко Милы. Что же все-таки стряслось? Ладно, узнаем, десять минут - не срок. Закурил и стал ждать.

Я едва успел выкурить сигарету. Полыхая огнями, с диким завыванием "У-и-и! У-и-и!" к тротуару подлетела полицейская патрульная машина, подобная той, что я видел на Литейном, если не та же самая. Из нее выскочили два полицая и понеслись прямо на меня. Я и рта не успел раскрыть, как они с двух сторон больно заломили мне руки за спину, защелкнули наручники и поволокли к своей мигающей, визжащей таратайке.

- В чем дело, что вам от меня нужно?! - собственный голос показался мне жалобным писком.

- Молчи, с-сука!!!

Я получил мощный удар по затылку, от которого всё перед глазами завертелось, меня согнули и впихнули на заднее сиденье. Оба полицая запрыгнули в машину по бокам от меня, и тот, что справа, довольный, крикнул водителю:

- Гони! Попался пидор!

Машина рванула с места.

- В чем дело?!

Тот, что справа, без размаха, невозможного в тесноте, но с неожиданной при этом силой ткнул меня в бок под ребра так, что я задохнулся от боли. Хорошо еще, теплая куртка немного смягчила удар.

- А чего ж контрольщики показывали, что он в Красном Селе гуляет? - спросил тот, что слева.

- Да ну, - фыркнул правый, - контролю этому телефонному хер цена!

- Ага, - включился в разговор водитель. - В прошлом году брали мы одного лопаря, черномазый, но с гражданством, и телефон постоянный. Контрольщики дали квартиру у Парка Победы, вышибаем дверь - а там старик со старухой, их чуть кондрашка не хватила! А он, волчара, в этом доме в другом подъезде жил, в парк ходил лохов чистить, а телефон своей бабе оставлял!

Дыхание у меня восстановилось, глаза худо-бедно стали воспринимать окружающий мир. С Кирочной мы свернули на Надеждинскую. Я сообразил, что меня везут в районное управление. С теми псами, что сидели в машине, говорить было явно бесполезно. В РУВД они сдадут меня кому-то старшему, тогда хоть что-то прояснится. Но главная моя надежда - на Билла. Он следит за моим телефоном, он засечет, где я нахожусь, он недалеко и должен выручить. Кстати, как объяснить полицаям, почему у меня необычный телефон, в то время как законный номер показывает, что я на окраине города? Но эти ребята, упоенные своим успехом, пока не обращали внимания на то, что у меня на руке.

Мы действительно затормозили у дверей РУВД:

- Вылезай, сучонок!

Меня опять схватили с двух сторон и поволокли с такой силой, что, когда поднимались на второй этаж, ноги мои почти не касались ступеней.

- Сюда! Стой здесь!

Они втащили меня в какой-то кабинет и приткнули к стене. Из-за скованных за спиной рук я вынужден был стоять чуть согнувшись, словно кланяясь молодому полицейскому майору, сидевшему передо мной за столом.

- Молодцы! - похвалил он моих спутников. - Скоренько подшустрили.

- Это вы догадались к нему на фирму позвонить, - с бодрым подхалимством ответил один из них, - а то бы сколько еще мудохались!

- Верно, - усмехнулся майор. - Обыскивали его?

- Не успели.

- Ну, пошарьте.

Мне расстегнули куртку, на стол к майору полетели нетбук, пачка сигарет, зажигалка, бумажник, носовой платок. Про телефон они опять не вспомнили.

- Я хочу знать, что происходит! - Голова у меня еще покруживалась и бок болел, но голос мой звучал уже не так пискляво и жалобно. Отнюдь не считаю себя храбрецом, но сейчас, когда первое ошеломление миновало, я почти не боялся. В критические минуты мой инстинкт самосохранения оказывается сильнее животного страха и проявляется в лихорадочной работе мысли.

- Хочешь знать? - весело перебил майор. - Ах ты, мой любознательный!

- Интеллигент, - фыркнул один из полицаев, - с платочком ходит!

- Я требую, чтобы...

- Сказали, в чем ты обвиняешься? - майор добродушно улыбался: - Да пустяки, не о чем говорить. В умышленном убийстве, только и всего.

- В убийстве?! Рехнулись вы, ребята! Кого ж это я убил?!

Майор, по-прежнему посмеиваясь, тоном доброго дедушки, который ласково журит внука за съеденное без спроса варенье, сказал:

- Ай-ай, уже не помнит... Сапкина Игоря Александровича ты, дружок, ухайдакал!

- Что-о?!!

- Говнюк он, видно, был порядочный, - посочувствовал майор, - заслужил, мы не спорим. Только очень уж неаккуратно ты, дорогуша, замочил его.

- Объясните мне...

Сияющий майор жестами фокусника засучил рукава кителя:

- Объ-яс-няю!

Не вставая с места, он потянулся, открыл дверцу небольшого сейфа, извлек оттуда стандартный телефон на металлическом браслете, выложил передо мной на стол и радостно возгласил:

- Айн-цвай - полицай!

Телефон, включенный на воспроизводство записи, стал издавать странные звуки. Вначале послышался топот ног, потом чей-то визг, потом глухой удар, через секунду еще один, уже звучный удар и вслед за ним - перепуганный, свистящий голос Сапкина: "Валун, ты что?"

Майор, ухмыляясь, наблюдал за мной.

"Гаденыш!" - услыхал я свой собственный голос, кажущийся измененным, как всегда бывает, когда слушаешь его в записи. Потом последовал еще один звенящий удар, и снова раздался мой голос: - "Ты кем себя вообразил, кретин?! Ты что за мной ходишь, что вынюхиваешь?!"

Я вспомнил стычку во дворе на Васильевском. Значит, Сапкин не просто следил за мной, он для гарантии ходил с телефоном, включенным на запись.

"Бей, бей, - послышались слова Сапкина, - сядешь! Лучше всего - убей, тогда вообще не выйдешь!" - Затем мой яростный крик: - "Захочу, убью! Так убью, что концов не найдут!" - И после нескольких секунд шипения и потрескивания - снова задыхающийся голос Сапкина: - "Если со мной что-нибудь случится, в этом будет виноват Орлов Валентин Юрьевич, семьдесят первого года рождения, аналитик 'Нева-Гранит-Консалтинг'"... Шипение.

- Запись с телефона погибшего, - приветливо пояснил майор. - Облегчил он нам работенку, дай бог ему здоровья на том свете!

- Как он погиб, когда, где? Я врезал ему несколько дней назад, не спорю, но с тех пор пальцем не тронул, вообще не видел!

Майор вскинул руки с растопыренными пальцами, словно иллюзионист, призывающий публику сосредоточиться и не волноваться. Потом развернул в мою сторону небольшой монитор, стоявший на столе, и объявил:

- Запись камеры наружного наблюдения салона "Гэймер" на Литейном, сделана час назад. Пускаю с замедлением, для непонятливых. Драй-фир - официр!

На экране появился тротуар, в обе стороны двигались прохожие. Прислонившись задом к ограждению, лицом прямо к объективу камеры стоял Сапкин. Потом я увидел себя самого, понуро бредущего мимо со склоненной в задумчивости головой. Вот я поравнялся с Сапкиным, и в этот момент он вдруг стал приподниматься, словно вырастая. Я миновал его, а он, выгнувшись, переваливаясь спиной через ограждение, свесился назад, на проезжую часть. Черной тенью надвинулся угловатый джип, удар мощного бокового зеркала пришелся Сапкину - с его запрокинутой головой - в шею и сбросил с ограждения вниз, на мостовую. Колеса притиснули тело к тротуару. Я уже выходил из кадра, но можно было догадаться, что как раз в это время стал оборачиваться, привлеченный шумом. Потом всё заслонили спины столпившихся у ограждения зевак.

- Перелом шейных позвонков, - прокомментировал майор. - Ну там еще кое-что по мелочи, разрыв артерии. В общем, мгновенная смерть. Лихой ты мужик, Орлов!

Я был в состоянии шока. Вдруг вспомнилось, как мы с Сапкиным пугали друг друга, кто из нас двоих свернет себе шею. Всё казалось нереальным, словно в кошмарном сне. Только проснуться не удавалось.

- А сильный же, сука! - сказал один из доставивших меня полицаев. - Не глядя, одной рукой этого лоха перебросил - и дальше почапал, как ни в чем не бывало.

- А то! - поддержал его второй. - Силища! Еле заломали бугая!

- Послушайте... - голос мой опять зазвучал беспомощно, не от страха, от растерянности: - Я услышал сегодня, что за моей спиной кого-то сбило, оглянулся, да. Но я понятия не имел, что это Сапкин, я его не трогал...

Майор, сочувственно улыбаясь, кивал головой.

В этот миг дверь распахнулась от удара и в кабинет с грохотом влетел Билл Шестак при полном параде - в шинели с генеральскими погонами и золоченой фуражке. Следом за ним ввалился здоровенный мордатый лейтенант, в бронежилете и с кобурой на боку.

- Представляться надо?! - рявкнул Билл.

Майор вскочил и вытянулся:

- Никак нет! Господин генерал, разрешите доложить, ведем допрос задержанного!

Билл прогремел по кабинету тяжкими шагами, небрежным жестом, как котенка, отогнал майора в сторону и плюхнулся на его место за столом:

- Наручники снять!!

Один из полицаев метнулся ко мне, расстегнул и стащил наручники. Я выпрямился, опустил руки.

- Какой задержанный, вашу мать?! - заорал Билл. - Это мой внештатный агент! Вы телефон его видели?!

- Никак нет, - забормотал майор, - не успели еще, не проверили...

- Мудаки! Учишь вас, учишь!

Полицай, стоявший с наручниками, наклонился, осторожно приподнял мой левый рукав и выпрямился с недоуменным видом. Похоже, не понял, что в моем телефоне особенного. Но майор уже кое-что сообразил и успел оправиться от неожиданности:

- Господин генерал, даже если это ваш агент... Обвинение в умышленном убийстве, неопровержимые улики...

- Бред собачий! Какое убийство, какие улики?!

- Погиб Игорь Сапкин, сотрудник той же фирмы, что задержанный Орлов. Три дня назад задержанный избил Сапкина и угрожал ему убийством, причем таким, после которого, как он выразился, концов не найдут.

- Знаю, - поморщился Билл, - херня!

- Тогда вот это посмотрите, господин генерал, - майор развернул к нему монитор: - Сегодня, с камеры салона "Гэймер" на Литейном, прямо с места происшествия. - И включил запись.

Билл, насупившись, просмотрел ее. Приказал: - А ну, повтори! - Просмотрел еще раз. Потом медленно поднял голову и взглянул на меня с яростной укоризной.

И только тут, под неистовым взглядом Билла, до меня вдруг, что называется, дошло... Какой же я все-таки тугодум: несколько лет знал проклятого Сапкина, еле сдерживал тошноту от его мерзости, и ни разу не задумался о причинах! Да ведь всё поведение Сапкина - его патологическая злобность, подозрительность, завистливость, его идиотское самодовольство, его бессмысленное сидение на работе до ночи - это же вопиющие, описанные в любом учебнике психиатрии симптомы всем известной болезни! Как же я, столько проработавший в больнице среди сумасшедших и в еще большем изобилии навидавшийся их вне больничных стен, раньше не сумел сложить два и два? И как хорошо, что хоть в критическую минуту мой мозг, набравший мощность отчаяния, вытолкнул спасительную разгадку!

- Игорь Сапкин был эпилептиком, - сказал я, стараясь говорить спокойно. - Он действительно следил за мной, не знаю почему, да это сейчас и не важно. А важно то, что сегодня на Литейном он меня подстерегал. Я его даже не заметил, но у него при виде меня от волнения начался эпилептический припадок, и...

Майор и его полицаи слушали меня в растерянности, зато Билл сообразил всё мгновенно:

- Здесь прямо в лоб снято, - крикнул он, указывая на монитор, - а надо, чтобы сбоку хоть чуток захватило! Какие там магазины по соседству с "Гэймером"?

- С одной стороны - "Лотос", парфюмерный, - подсказал его лейтенант, - с другой - секс-шоп "Райское яблоко".

- А ну, мигом записи с их камер! - гаркнул Билл. - Если отсюда не сможете скачать, пулей к ним и обратно!

Майор уже несся к дверям, приговаривая:

- Да мы скачаем, отсюда скачаем.

Билл демонстративно закурил, развалившись за столом. Его лейтенант, подумав, уселся на стул у стены. Оба полицая, захвативших меня, стояли навытяжку.

Минут через десять примчался возбужденный майор с флешкой в руке:

- Есть, господин генерал, с обеих камер!

- Давай! - распорядился Билл.

Монитор был повернут к нему, и все мы сгрудились за его спиной. Майор подключил флешку.

Камера "Лотоса", находившегося ближе к Невскому, почти не захватила место происшествия, только под конец времени на левом краю экрана появилась мощная морда джипа, у колес которого очутился Сапкин со свернутой шеей.

А запись "Райского яблока" получилась неплохо. Вид под углом сразу всё объяснял. У правого края экрана стоял Сапкин, привалившийся задом к ограждению. Он то и дело поглядывал в сторону Невского: ожидал меня и знал, откуда я должен прийти. Вот появился и я собственной персоной, погруженный в свои мысли. Право, неловко от того, какая у меня унылая физиономия. Зато в этом ракурсе отчетливо можно было рассмотреть, как я прохожу мимо Сапкина, даже не взглянув в его сторону, и между нами остается хоть небольшое, но расстояние. Я действительно не коснулся его!

Билл, довольный, ткнул пальцем в экран:

- Видали?!

А там ясно было видно, как у Сапкина, когда я поравнялся с ним, вдруг исказилось лицо; как он, вытягиваемый жестокой нечеловеческой силой, стал подниматься на цыпочках, навалился спиной на ограждение, запрокинулся назад; как, выгибаясь дугой и подергиваясь, свесился на мостовую. Я отдалился от него уже на несколько шагов, когда черная масса джипа с выделявшейся белой рамкой бокового зеркала вплыла с левой стороны в кадр и неумолимо, как судьба, прошла по экрану.

- Всё ясно, - сказал Билл, вставая, - закрыли вопрос!

- Надо бы подтвердить, - пробормотал майор, - историю болезни посмотреть.

Историю болезни? Мой мозг перемалывал уже последние зернышки проблемы. На моих глазах припадков у Сапкина не случалось, значит, он лечился, как-то поддерживал себя. Но делал это, наверняка, втайне, потому что статус эпилептика влечет за собой множество ограничений. Эпилептикам нельзя водить машину, нельзя управлять любой техникой, нельзя преподавать и работать в средствах массовой информации, нельзя иметь допуск к государственным секретам, оружию, взрывчатым веществам. Им даже плавать, даже самостоятельно переходить улицы категорически не рекомендуется.

- Думаю, на учете в психдиспансере он не состоял, - сказал я, - лечился втихаря. Поищите следы в коммерческих медцентрах.

- Да этих лавочек теперь столько развелось... - заныл майор.

- Найдешь! - веско сказал Билл. - ТЕБЕ это надо, чтобы дело закрыть. И не вздумай на гаишников спихнуть, проверю.

Я стал собирать со стола свои вещи и рассовывать их по карманам.

Майор пытался еще что-то отспорить:

- А вот, задержанный... то есть, господин Орлов... избил погибшего, убийством угрожал. С этим что делать?

- Сделаем, - успокоил его Билл. - Это мой человек, я ему выговор объявлю, за грубые методы. А твои ребята что - ангелы? Они его по доброму согласию сюда привели?

Я погладил поднывавший бок и сказал:

- Всё нормально, у каждого своя работа.

- Значит, ни к кому никаких претензий, - подытожил Билл. Скомандовал: - Пошли! - и громыхающими шагами Каменного гостя направился к выходу.

Лейтенант и я последовали за ним.


Через четверть часа мы с Биллом сидели в ресторанчике "Светлана". Царь Поликрат на гравюре всё пытался закинуть свой перстень как можно дальше в море, чтобы отвести от себя злой рок.

- Ты хоть понимаешь, - спросил Билл, - из какой петли я тебя вытащил?

- Да понимаю.

Только сейчас, когда опасность миновала, мне стало по-настоящему страшно. До ватной слабости, до холодного пота и головокружения. Да и гибель Сапкина оптимизма не добавляла. Конечно, было нисколько не жаль отвратительного безумца, но жуткие обстоятельства его смерти действовали на меня угнетающе. У многоопытного Билла нервы были куда крепче.

- Ты бы от майора этого не вышел, - сказал Билл. - Укатали бы тебя лет на двадцать.

- Спасибо, старик. Теперь ты мне жизнь спас.

- Сегодня спас. Только не думай, что мне такие пируэты будут всегда с рук сходить. Сила моя с каждым днем слабеет.

Я вздохнул:

- Давай по сто пятьдесят?

- Мне же на службу возвращаться, - запротестовал Билл.

- Да хрен с ней! Как будто другие на службе не пьют.

- Но должность моя... Мне - примером надо быть.

- Кому? Майору этому?

- Ладно, давай! Такое событие. Ты, считай, второй раз родился.

- Третий, - сказал я. - Второй у нас с тобой на полигоне был.

- А, верно!

Выпили по сто пятьдесят.

Я спохватился:

- Надо позвонить.

Уже привычно ввел в свой агентский телефон промежуточный код, чтобы имитировать звонок с телефона обязательного, и набрал номер Колосова.

Он откликнулся сразу, голос у него дрожал:

- Валентин Юрьевич, это вы? Где вы сейчас?

- В одном ресторанчике, зашел пообедать.

- А как же?.. Вы были?..

- В полиции? Да, пригласили меня, кое о чем поспрашивали. Мелкое недоразумение, всё тут же разъяснилось.

- Слава богу! - закричал Колосов. - Слава богу! Вы не представляете, как я извелся!

- Да что случилось-то?

- Понимаете, - бедный Колосов задыхался от волнения, - вдруг они звонят мне и говорят, что вы совершили... - он замялся, явно подыскивая замену слову "преступление", - правонарушение! И что они не могут определить, где вы находитесь, с вашего телефона идет какой-то искаженный сигнал.

- Электроника часто барахлит, - сказал я, - обычное дело.

- Да, да! - воскликнул Колосов. - И они потребовали, чтобы я связался с вами и помог им вас... - теперь он, похоже, подыскивал замену слову "арестовать", - помог им с вами встретиться. Что я мог сделать?!

- Не расстраивайтесь, Михаил Олегович. Вы поступили совершенно правильно, как законопослушный гражданин.

- Значит, в полиции всё разъяснилось? - Колосов боялся поверить счастью.

- Конечно. Люди ошибаются даже чаще электроники. Выяснили всё и извинились.

- Слава богу! Значит, вы на меня не сердитесь?

- За что? Забудем об этом. Я звоню, чтобы сказать вам: дочка Акимова настаивает на продолжении моей работы по договору. Так что, на фирме я еще некоторое время не появлюсь.

- Разумеется, разумеется! Желаю вам удачи!

- Кстати, как там Сапкин? Не соскучился без меня?

- Сапкин? - Колосова, похоже, удивил мой вопрос. - А знаете, я давно его не видел. Как только вы ушли выполнять работу для Акимова, он оформил отпуск по семейным обстоятельствам. Я же не могу ему отказать.

- Всё ясно.

Мы тепло попрощались.

Билл, прислушивавшийся к нашему разговору, только головой покачал.

Но в это время заиграл телефон на руке у самого Билла. Он взглянул на него, сделал мне знак и увеличил громкость до максимальной. Я услыхал радостный голос полицейского майора:

- Господин генерал, докладываю! Нашли историю болезни Сапкина, скачали. Действительно, врожденная эпилепсия. Лечился тайком в медцентре "Просветление", а это такие шарлатаны, они у нас проходили...

- Стоп! - скомандовал Билл. - Не грузи лишними подробностями, у меня от своих забот голова пухнет. А в общем - молодец, майор! Видишь, как быстро дело раскрутил? Можете, если вас заставить!

- Так точно, господин генерал!

- И вот что еще: информацию об этом случае сейчас же слей всем городским телеканалам. Вместе с историей болезни и - самое главное - с записью "Райского яблока". Будут у тебя интервью просить, соглашайся. Начальству своему скажешь, я приказал. Ты всё раскрыл, твоя заслуга, пусть она тебе в пиар пойдет.

- Спасибо, господин генерал!

Билл отключился от него и пояснил мне:

- Телевизионщики с руками оторвут. Им, шакалам, только давай. Вот увидишь, сегодня во всех вечерних выпусках покажут.

- Думаешь так прикрыть меня?

- Естественно. Пусть хозяева Сапкина узнают, что не ты его израсходовал. Спокойнее будет.

- Мне кажется, Сапкина посылали следить за мной те, кто убил Акимова. Это господа серьезные, от них так легко не отмажешься.

- Тоже верно, - согласился Билл. - Эх, ввязались мы с тобой в поиск приключений на свою задницу!


14.


Из "Светланы" Билл отправился к себе в управление, а я поехал к Миле. От окраинной станции метро до ее дома нужно было пройти пешком несколько кварталов. Я шагал, погруженный в свои невеселые мысли. Только что мне удалось избавиться от страшной опасности, слежки за собой я тоже больше не чувствовал, но настроение совсем упало. И дело не только в классической формуле "те, кто выжил в катаклизме, пребывают в пессимизме". Нетрудно было сообразить, что главные проблемы у меня впереди. Я по собственной воле заплывал в тесный, кипящий пролив между Сциллой и Харибдой: с одной стороны - разумники, с другой - убийцы Акимова из нынешней "элиты".

Он-то, бедняга, как раз нашу сволочную "элиту" пытался спасти. Если бы его деньги соединились с тем, что еще уцелело от интеллекта и идеализма разумников, то, возможно, правящие группировки, а с ними и все мы, получили бы шанс на выживание. Но эти недоумки расстреляли Акимова из пулемета. Права Элизабет: они не способны просчитать ситуацию хоть на день вперед, и потому погибнут. Да сколько при этом погубят народа вокруг себя!

А уж по мою душу их посланцы теперь могли нагрянуть в любую минуту. Даже если боссам, принимающим решения, неизвестно, что именно затевал Акимов, они точно знают, что нанял он для своих целей не кого-нибудь, а Валентина Орлова. И благодаря Сапкину они установили, что мое задание как-то связано с ресторанчиком "Евгений и Параша". Хорошо хоть, адрес Милы им до сих пор неизвестен. Во всяком случае, только на это и оставалось надеяться.

Неожиданное зрелище отвлекло меня от мрачных мыслей: у тротуара стоял грузовик-фургон, задние двери его кузова были распахнуты, и по наклонно положенным доскам двое парней с громкой матерной перебранкой пихали снизу вверх небольшой, но, как видно, очень тяжелый шкаф. Что-то сразу показалось мне странным в их поведении. За свою непутевую жизнь я чем только ни занимался и прекрасно знал: настоящие грузчики при перевозке мебели используют брезентовые ремни. Это был первый сигнал тревоги, но я лишь подумал мельком, что ребята - явные непрофессионалы, скорей всего нанявшиеся подхалтурить за бутылку.

В этот миг один из парней так неловко навалился на шкаф, что приподнял его и тут же опустил ножкой прямо себе на ногу. Он жалобно вскрикнул, слетел с доски и запрыгал на одной ноге, подвывая от боли.

- Твою мать! Урод! Идиот! - яростно заорал второй. Потом завертел головой и, заметив меня, окликнул: - Земляк, помоги!

Меня купило его обращение - "земляк". Я вскочил на доску и взялся за шкаф. К моему удивлению, он оказался довольно легким. Это был еще один сигнал тревоги, но я не успел его осознать, потому что мой напарник радостно завопил:

- Давай, братишка!

В несколько толчков мы, поднимаясь, впихнули шкаф в фургон, сами перешагнули туда с досок, и тут я заметил, что на боковой лавочке внутри темного кузова сидит еще один человек и спокойно за нами наблюдает. Это был уже решающий сигнал, от испуга у меня ледяной иглой проткнуло сердце, но напарник, не давая мне опомниться, подстегнул криком:

- Еще чуток!

Одним порывом мы с ним продвинули шкаф по кузову до упора в кабину.

- Есть! - радостно воскликнул парень. И в ту же секунду он и вскочивший с лавочки мужчина с двух сторон крепко схватили меня за руки, а позади нас доски грохнулись на асфальт и двери кузова захлопнулись. Мы оказались в кромешной тьме.

- Не шуми, - негромко сказал тот, кто дожидался нас в фургоне, очевидно, старший.

И я понял, что на этот раз попался по-настоящему.

Под крышей кузова загорелась тусклая лампочка. В ее слабом свете я мог рассмотреть своих похитителей. Старший выглядел моим ровесником, лет пятидесяти. У него было сонное, брюзгливое лицо. Казалось, удерживая меня железной хваткой, он просто по обязанности выполняет неинтересную ему работу. Тот, с кем я толкал шкаф, был помоложе, но все-таки далеко не юноша, лет под сорок. Этого как будто развлекало происходящее: губы его кривились в усмешке и на меня он поглядывал с веселым любопытством.

- Дурить не будешь? - спросил старший.

- Не буду, - пообещал я.

Дурить и в самом деле было бесполезно.

- Тогда посиди, отдохни.

Они разом отпустили меня, я плюхнулся на боковую лавочку.

Младший нагнулся, прохлопал меня по бокам от подмышек до колен, видимо проверяя, нет ли оружия. Сквозь куртку прощупал нетбук, но доставать его не стал. Потом завернул мне левый рукав, легко расстегнул и сдернул браслет с телефоном. Повертел его и тут же заключил:

- Полицейский, особый.

- Я ж говорил - шпик! - откликнулся старший. - А вы еще сомневались!

Он забрал мой телефон, прошел к дверям фургона, приоткрыл их. В щели показалась голова того парня, что минуту назад приплясывал от боли в якобы раздавленной ноге.

- Держи, - старший протянул ему телефон. - Оставишь в машине у дома его бабы. Припаркуйся поближе, но аккуратненько, чтобы несколько дней машину никто не тронул.

- Ясно, - отозвался парень и захлопнул двери. Снаружи лязгнул засов.

Да, это были настоящие мастера. Они следили за мной так, что я не чувствовал слежки. Они узнали, где я скрываюсь, и точно всё рассчитали. Теперь, получая сигнал с моего телефона, Билл будет думать, что я опять отсиживаюсь у Милы (расстояние в десяток-другой метров от ее квартиры до стоящей под окнами машины сойдет за погрешность электроники). В течение нескольких дней Биллу не придет в голову, что меня нужно искать. Только Мила, бедная, всполошится. Но что она сможет сделать?

Грузовик рванул с места. В стенках крытого кузова не было ни одного окошка, ни единой щелочки. Я попытался вначале определить по движению, куда мы направляемся, но после нескольких поворотов бросил бессмысленное занятие. Снаружи доносился уличный шум, слышались сигналы других автомобилей. Там продолжалась обычная жизнь, вернуться в которую мне, вполне вероятно, было не суждено.

- Кто вы? - спросил я. - Куда меня везете?

Старший и не взглянул в мою сторону. А младший добродушно усмехнулся:

- Узнаешь, не боись!

Но то, что я испытывал теперь, нельзя было назвать страхом. Так много стрессов пришлось на мою долю за один сегодняшний день, что на меня навалилась отупляющая усталость. Мозг, словно отделившийся от бескостного, обмякшего тела, отстраненно прокручивал ситуацию. С безнадежным опозданием я подумал, что в мой личный договор с Акимовым надо было включить пункт о страховке на случай моей гибели. Хоть на сто тысяч, чтобы их выплатили Миле.

Потом стал раздумывать, в чьи лапы я угодил. Государственные спецслужбы исключались, они бы не стали разыгрывать целый спектакль, чтобы похитить меня незаметно. И слишком явная брезгливость прозвучала сперва в голосе младшего, когда он рассмотрел мой телефон и заключил - "полицейский", а затем старшего, когда он добавил - "шпик". Оставались два варианта. Либо меня сцапали те, кто посылал по моему следу Сапкина, то есть агенты конкурентов и убийц Акимова, либо - разумники.

Младший вытащил пачку дешевых сигарет, достал из-под лавочки пустую консервную банку, внутри запорошенную пеплом, и предложил мне:

- Закуривай! Веселей доедем!

Пустяк, а у меня перехватило дыхание: это в голодные студенческие годы и потом, в обнищавшем ракетном НИИ мы использовали пустые консервные банки вместо пепельниц. Они стояли на лестничных площадках, куда мы выходили курить из наших лабораторий, стояли на покрытых газетами столах во время наших пирушек. Они остались в моей памяти символом не столько бедности, сколько молодости, общности, свободы. Значит... значит, меня действительно захватили разумники?

Нелепо вспомнился сюжет, повторявшийся в старых советских фильмах: героя, попавшего к своим, красным, принимают за белого шпиона и собираются расстрелять. В тех фильмах всё кончалось хорошо, в последний момент герою удавалось доказать, кто он такой, либо за него вступался кто-то, знавший его раньше. Вступиться за меня было некому. Но вот доказать... Тут я еще мог побарахтаться! И, несмотря на усталость, чувство обреченности стало таять, подстегнутый мозг включился в работу. Даже в раскисшем было теле снова появилось напряжение готовности к борьбе.

Я вытащил пачку своих сигарет и в ответ протянул младшему.

- Ого, - воскликнул он, - хорошо вам, ищейкам, платят! Давай, давай, попробуем дорогую!

- Я не ищейка.

- Разберутся, - успокоил младший.

Мы с ним закурили. Старший, сидевший с безучастным видом, даже головы не повернул.

У младшего левый рукав куртки сдвинулся, выглянул его телефон. Я покосился на него. Кажется, обычный, стандартный. Так и должно быть: разумники, с их уровнем техники и конспирации, без труда сумеют обойти неуклюжий телефонный контроль.

Итак, "разберутся". Уже хорошо. Значит, убивать меня сразу они не собираются. Везут не к месту казни, а к какому-то своему начальству. Мое отупение развеивалось, как туман под ветром. Сознание прояснялось. В нервы и мышцы опять вливался тот отчаянный настрой, с которым сегодня утром (казалось, это было давным-давно) я шел к ресторанчику "Евгений и Параша". Черт возьми, в конце концов я же и добивался именно встречи с кем-то из главарей разумников. С того дня, как согласился выполнить задание Акимова, готовился к моменту, когда решится разом всё - победа или провал, многомиллионный куш или смерть. Вот не думал только, что на встречу с судьбой поеду арестантом, в грязноватом кузове с тусклой лампочкой.

Младший, покуривая, наблюдал за мной сквозь дым. Кажется, ему нравилось мое поведение.

- Молодец, - сказал он, - не дергаешься. Это правильно.

Без телефона я не мог засечь время, которое мы провели в пути, но по ощущениям ехали мы минут сорок. Двигался наш фургон с умеренной скоростью, зато не стоял почти нигде, лишь изредка ненадолго тормозил, очевидно, у светофоров. Я сделал вывод, что мы колесим по окраинам: если бы двинулись в сторону центра, то начали бы застревать в пробках, а если бы выехали из Питера, то на загородном шоссе покатили гораздо быстрей.

Но вот мы сбавили ход, потом круто повернули, проползли еще немного и, наконец, остановились.

- Конечная! - весело объявил младший.

Залязгал отодвигаемый снаружи засов, двери распахнулись. Старший поднялся с лавочки, выглянул из фургона и недовольно крикнул:

- Я что - прыгать буду?!

Кто-то засмеялся в ответ:

- Спрыгнешь, не развалишься!

Всё же к кузову поднесли и прицепили лесенку.

Старший спустился вниз. Младший слегка подтолкнул меня:

- Давай, вылезай.

В голосе его мне послышались сочувственные нотки. Наверное, на него производило обманчивое впечатление мое спокойствие. В действительности сердце от волнения сейчас бухало у меня так, что я боялся, как бы это не стало заметным и не было принято за нервную дрожь.

Я спустился по лесенке, осмотрелся. Наш грузовик стоял в каком-то замкнутом дворе, напоминавшем двор небольшого завода советских времен. Два трехэтажных здания из потемнелого кирпича, ограничивавшие его с боков, походили скорее на промышленные корпуса, чем на жилые дома, хотя на окнах виднелись занавески и горшки с цветами. Здания соединялись такими же древними кирпичными стенами, наглухо изолировавшими двор от улиц. В стене позади меня были высокие железные ворота, сквозь которые мы сюда, видимо, и въехали. За ними, сейчас наглухо закрытыми, слышался гул проезжавших мимо автомобилей. Да, в самом деле, это было похоже на старенький завод, фабрику, склад. И несколько человек, встречавших нас, тоже напоминали своим обликом и одеждой обыкновенных рабочих или служащих.

Старший молча сделал мне жест рукой, приказывая идти за ним, и, не оглядываясь, пошел вперед. Я покорно поплелся следом. Попыток сопротивления с моей стороны эти люди явно не опасались: мне не надели наручники, никто не собирался не только держать меня, но даже блокировать. За мной просто двинулись младший и кто-то из встречавших.

У двери, над которой висела поржавевшая жестяная вывеска с еле различимой надписью из минувшей эпохи "Учебный комбинат", мы на секунду остановились. Нас разглядывал сверху объектив камеры. Я поднял к нему лицо, стараясь сохранять невозмутимое выражение.

- Пропускаю! - раздался наконец голос из динамика, и дверь открылась.

Мы вошли в здание, миновали пост охранника, который кивком поздоровался с моими спутниками, и двинулись цепочкой по длинному коридору. Мне казалось, что пол колышется волнами, это у меня от волнения подгибались ноги. Но голова сохраняла ясность, я воспринимал окружающее с обостренной резкостью, будто сквозь сфокусированный оптический прицел. Всё вокруг - стены коридора, покрытые зеленой эмалевой краской, кое-где облупившейся, старомодные люминесцентные трубки, сиявшие под потолком бело-голубым светом, обшарпанные двери с номерами на табличках, мимо которых мы проходили, - всё, казалось, сохранилось в неприкосновенности со времен канувшего в небытие советского учебного комбината. Логово самых страшных в истории новой России заговорщиков выглядело как-то чересчур обыденно.

Удивляться этому, наверное, не стоило. В сознании обывателей всякая структура, имеющая власть - явную или тайную, - окружена ореолом магии, однако стоит лишь проникнуть в нее, как при взгляде изнутри абсолютно всё оказывается обычным, житейским. Ни в правительственных апартаментах, ни в штаб-квартирах карательных служб, ни в революционном подполье не встретить волшебников, или ангелов с крыльями, или чертей с рогами. Везде - обыкновенные человеческие существа, у которых так же потеют подмышки, которым посреди их занятий так же не вовремя хочется в туалет, которых так же мучают головная боль и отрыжка после вчерашнего перепоя. И обитают они не в райских кущах и не посреди языков адского пламени, а в рукотворной офисной обстановке, разве что победнее или побогаче, но это самое ничтожное различие из всех возможных.

Такие мысли прыгали в моей голове. Убогая реальность, открывавшаяся с каждым шагом по коридору, не то чтобы успокаивала, но словно отталкивала от меня самое страшное - возможность гибели, которая для любого нормального человека всегда представляется фантасмагорией. Нет, в таких простых стенах смерть невозможна! Я еще выйду отсюда! Я еще буду рассказывать о том, что здесь видел и пережил, моей Миле и Биллу Шестаку!

Мы остановились у рядовой, скромной двери с номером 63. Единственным, что выделяло ее в ряду прочих дверей, была небольшая панель с кнопкой звонка и динамиком. Старший потянулся к этой кнопке и надавил. По его чуть замедленным движениям, по короткому, ненастойчивому звонку, я понял, что мы явились к какому-то начальству. Из динамика раздался ответный выкрик, неразборчивый для меня, но явно понятый моими сопровождающими как разрешение. Старший открыл дверь, и мы четверо, один за другим, вошли внутрь.

Кабинет оказался довольно просторным, хоть и не слишком большим. В центре вытянулся покрытый зеленым сукном стол для заседаний, с каждой стороны к нему было приставлено полдесятка стульев. А в торце его, у стены, под портретом Че Гевары стоял обычный письменный стол, за которым в кресле восседал старик с растрепанными седыми лохмами, в больших очках, что-то увлеченно писавший на ноутбуке.

- Хефе! - обратился к нему старший. - Вот, попался, доставили. Агент, что к Филиппычу подъезжал в ресторане. И телефон у него был специальный. Правда, полицейский, не губовский.

Тот, кого назвали шефом (почему-то по-испански), захлопнул ноутбук, сбросил очки и выпрямился. У него были густые черные брови, резко контрастировавшие с серебряными прядями шевелюры, едкие голубые глаза и мятое стариковское лицо. Он уставился на меня и закричал высоким, слегка визгливым голосом:

- Попался - это хорошо-о! Любопытному на днях прищемили нос в дверях! Оч-чень хорошо! Что скажешь, любопытный?!

При всей напряженности ситуации я вдруг почувствовал, как меня разбирает нервный смех.

Старик оценил мое состояние по-своему. Лицо его собралось в складочки, выражавшие презрение:

- Что, трясешься?

Я, с усилием сдерживаясь, чтобы открыто не рассмеяться, помотал головой:

- Нет.

- А чего ж ты дергаешься? - недоуменно сказал он. И, не дождавшись ответа, сердито крикнул: - Будешь говорить?!

- Буду, - сказал я. - Только наедине. Пусть все выйдут.

Старик взглянул на меня с интересом и сделал моим спутникам небрежную отмашку рукой - на выход. Я был моложе его на четверть века и куда здоровее физически, но он нисколько не боялся остаться со мной один на один. Мне это понравилось.

Мои сопровождающие на секунду замялись, потом старший сказал:

- Мы будем рядом, хефе.

И они вышли.

Когда за ними закрылась дверь, старик опять внимательно уставился на меня:

- Давай, говори.

- А никто не подслушает? - усомнился я.

Старик начал закипать:

- Может, проверку потребуешь?

- У меня сведения сугубо конфиденциальные.

- Конфиденциа-альные! - наморщившись, передразнил он. - Да что ты можешь знать, мандавошка полицейская! Здесь никто меня подслушивать не смеет, говори.

Я набрал было воздуха, но в последний момент все-таки запнулся.

- Говори! - прикрикнул старик.

И я сказал:

- Здравствуй, папа!


2007 - 2011