Пеков Алексей Николаевич
Орда

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Пеков Алексей Николаевич (a.pekov@mail.ru)
  • Обновлено: 17/02/2009. 189k. Статистика.
  • Повесть: История
  • Оценка: 5.60*26  Ваша оценка:


    ОРДА

       Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.
       Бывает нечто, о чем говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас.

    Екклезиаст 1, 9-10

    Часть первая: Георгий Победоносец

      
      
      
      
       1318 год
      
      
       Заговорщики
      
       Балахна утопает в снегу. Солнце только взошло за Волгой и тускло краснеет сквозь морозную дымку. На дне узеньких тропинок прячутся густые рассветные тени. Холодно. В застывшем воздухе далеко разносятся редкий лай собак, скрип снега, переливы детского смеха. Ребят впервые после метели выпустили из теплых изб, и они стайками копошатся на заметённой улице, где сугробы по обеим сторонам выше пояса и пока расчищен только узкий проход, двоим конным еле разминуться. А уж на санях и соваться нечего - не разъедешься.
       С юга к городу приближается всадник. Едва выбравшись из занесенных снегом полей на утоптанную дорогу, человек пускает коня во весь опор. Все утро потеряно на тропёжку, и теперь надо спешить - его ждали ещё затемно. Сразу у крайних домишек собаки яростно облаивают скачущего по улице чужака, но ни одна не решается броситься следом - хорошо известно, что конный может огреть поперёк спины плёткой, а то и отмахнуть острой, разящей наповал саблей.
       Огромный сугроб нависает над маленьким Прошей. Очень хочется потрогать, да старшая сестра не велит, не дает снять рукавицу. Улучив, когда Любка заигралась с соседскими мальчишками, малыш всё-таки стаскивает рукавичку и хватает полную пригоршню снега. Девочка спохватывается и уговаривает братишку:
       - Брось снег, Проша, брось, будет больно.
       Но упрямый Проша сжимает снег еще сильнее, чтобы не отобрали. Ручке становится холодно и малыш, обиженно скривив губки сковородничком, заливается слезами.
       Озорные мальчишки хихикают, и даже Любка прыскает в кулачёк, посматривая на рослого соседского Беляша. Но тут, откуда ни возьмись, издали, с полей стремительно нарастает стук копыт, сопровождаемый звонким собачьим лаем. Дети разом оглядываются и видят бешено мчащегося по улице верхового. Беляш хватает Любку за руку, и ребятня стремглав разбегается по боковым тропкам, как вспугнутые мальки на мелководье. Посреди улицы остается один Проша. Бегает он по малолетству еще плохо, а когда слезы застилают глаза, так и вовсе растерялся - сидит на снегу и плачет. Вороной конь всё ближе, косматая грива развевается, из ноздрей пар, копыта выбивают снежную пыль. Страшно.
       Любка опомнилась лишь у крыльца. Оглянулась вокруг, - ах, Проня там остался - и бросилась назад. Подбежала к малышу, хотела унести, но нет. Верховой уже тут, рядом, сейчас собьёт! Тогда девочка падает на колени и закрывает Прошу собой.
       Всадник, не сбавляя хода, жестко направляет коня и легко перемахивает через детей. Галопом уносится дальше по улице, а Любка, только глянув ему вослед, тут же постыднейшим образом сама задаёт рёва, как маленькая. От пережитого страха рыдания сами рвутся наружу, и ничего с этим поделать невозможно. Конечно, Проша в ответ плачет ещё пуще. Так и сидят брат с сестрой на снегу посреди улицы, оба ревмя ревут. Чуть успокоившись, всхлипывающая Любашка прижимает к себе братишку и целует в раскрасневшиеся, мокрые от слёз щёчки.
       Утренняя стража у бревенчатого терема только сменилась, но стужа уже начинает пробираться под овчинные тулупы. Главное, чтобы не замёрзли руки - их греют в огромных меховых рукавицах, пришитых за верёвочки к рукавам.
       Одинокого всадника заметили издалека. Стражники изготовились, и, как только подъехал поближе, дружно вскинули луки, выцелили седока. Удостоверившись, что действительно тот, кого ждут, луки убрали и быстрее надели рукавицы - уж очень зябнут пальцы на холоде. А верховой тем временем подскочил, спешился, разгоряченного коня передал дворовым холопам - чтобы скорее накрыли попоной и увели в тепло.
       Кутерьма помаленьку прошла, улеглась; даже хозяйские кобели, обнюхав прибывшего, унялись. Чужак потянулся всем телом, поправил саблю и, перепрыгивая через ступени, взбежал на крыльцо терема.
       В полутёмных сенях внутренняя стража с обнаженными клинками. Спереди один перегораживает дорогу, сзади заступают двое. Приезжий снимает косматую шапку на волчьем меху и оказывается синеглазым молодым человеком лет двадцати пяти. Небольшая рыжеватая бородка не может скрыть резко очерченный подбородок, черты лица скорее тонкие, взгляд открытый, располагающий, русые волосы подстрижены "под горшок". Солнечный луч сквозь узенькое слюдяное окошко освещает старый шрам на правой щеке. Преграждавший путь стражник одобрительно кивает и распахивает дверь во внутренние покои.
       В палате гораздо светлее, со всех сторон окутывает непривычное с мороза тепло - того и гляди разморит, под потолком колышется дымная пелена. За накрытым столом сидят трое мужчин в накинутых на плечи тяжелых медвежьих шубах. Со скрипом отодвигаются лавки, все трое выходят навстречу гостю.
       - Здорово, князь Георгий Донилович. Проходи, садись. Спасибо, что уважил, приехал! - заметно "окая", приветствует вошедшего дородный бородач в синей вышитой косоворотке, тёплых простеганных портах и высоких сафьяновых сапогах с меховыми отворотами.
       - Здорово и вам! - Георгий цепко всех оглядывает, по очереди пожимая руки. Подходит к столу, скидывает на лавку овчинный полушубок: - Жарко тут, не привык я.
       Под полушубком вылинявшая перестиранная рубаха, когда-то бывшая красной. Рубаха заправлена в широкие чёрные порты-шаровары грубого сукна. Понизу шаровары забраны в низкие сильно истёртые сапоги сыромятной кожи.
       Гость бережно кладёт волчью шапку на потемневший от времени стол. А там, чего только нет! Сразу бросается в глаза широкое глиняное блюдо с сочащимися жиром кусками печёного мяса. Рядом на чистой тряпице разложен нарезанный толстыми ломтями хлеб, в здоровенном горшке соблазнительно дымятся щи, а посерёдке стола в деревянной плошке насыпана горкой желтоватая соль.
       - Ну, Георгий Донилович, жар костей не ломит, - усмехается высокий сутулый дядька с узким лицом и реденькой, начинающей седеть бородкой. Берёт кусок мяса, подставляя под капающий жир хлеб. - А где же твои люди, охрана? Времена-то нынче беспокойные.
       - А я, Пантелей, как родился, так всё время беспокойно - привык. Одному ездить быстрее, - сообщает Георгий, садясь за стол и выуживая из сапожного голенища ложку.
       - Но так нельзя, Георгий Донилович, - воздев указательный палец, важно произносит обладатель сафьяновых сапог. - Не забывай, ты потомок древнего царского рода и должен себя блюсти.
       - Да я уж давно забыл, Боровик, когда меня последний раз по отчеству звали, сейчас всё больше Юриком кличут, - с ударением на слове "давно" отвечает Георгий, запуская ложку в горшок. - Какая мне польза от древности рода?
       - Глупость ты болтаешь! - уже с раздражением спорит Боровик. - Вот среди нас никого по отчеству не величают, а ты сам, по дурости, от своего первородства отказываешься.
       - Как же ты честь отцовского имени хранишь? - вторит сутулый Пантелей.
       - А когда мы с братом голодали, траву ели, когда нашу семью все бросили - кому мои честь и первородство были нужны? - откликается, прищурившись, Георгий и откладывает ложку. - А сейчас вспомнили, запричитали. Где ж вы раньше-то были, пустобрёхи?
       - Ты нас не срами! Мы тоже не последние люди и не тебе, мальчишке, нам выговаривать! - негодует раскрасневшийся как варёный рак Боровик.
       - Да тебя за такие слова проучить надо! - шипит Пантелей.
       - Говорю, что думаю, ничьего разрешения не спрашиваю!
       Боровик с Пантелеем вскакивают из-за стола, с грохотом опрокидывается на пол лавка, вот-вот бросятся с кулаками. Георгий тоже мгновенно оказывается на ногах, словно из лука выстрелили.
       Тут в разговор вмешивается третий из ожидавших - седой, кряжистый. Под накинутой шубой видна потёртая безрукавка из толстой дубленой кожи и широкий боевой пояс.
       - Да вы что, остервенели? Ишь, распетушились. Опомнитесь, олухи! Забыли, что ли, зачем собрались?
       Мужчины грозно сопят. Наконец Боровик примирительно разводит руками:
       - Извини нас, князь. Прав воевода - из-за ерунды раскричались. Но и ты пойми, для нас важно, что ты не первый встречный-поперечный, а сын своего отца, потомок правителей Цареградских.
       - Ладно, чего там, - садится Георгий, - давай о деле говорить; и поесть не мешает.
       Пантелей поднимает свою лавку и так же усаживается за стол, но Боровик садиться не спешит, прикладывает палец к губам и выходит в сени.
       - Отойдите от двери! - приказывает стражникам. - И что бы ни одна муха не пролетела!
       - Какие зимой мухи? - удивляется старший стражник.
       - Ужо я вас!!! - рявкает Боровик так, что смешки застревают у караульщиков в горле. Откричавшись, плотно притворяет дверь и возвращается за стол.
       Пока хозяин туда-сюда ходит, Георгий подвигает к себе горшок со щами и опять запускает туда ложку. Боровик усаживается поудобней, оглаживает бороду и начинает разговор:
       - Как ты, Георгий Донилович, знаешь, дядя твой двоюродный, Великий князь Михаил Ярославович, нас не жалует. Низовые князья для него, что холопья. Спасибо, собаками не травит. Нам ни любви, ни ласки от него и не надо, да только вот торговля у нас совсем захирела. По Волге уже никакие товары не везут, вся торговля теперь по Днепру идёт. Ихние купцы все солеварницы на полуночи прибрали, и пушные промыслы, и соколиные. А раз нет купцов с товарами, так нет и пошлин торговых, и прибытков от постоя купеческого, и доходов от охраны. Да ничего нет! Раньше моя дружина купцов охраняла, как сыр в масле катались. А что сейчас, когда сберегать некого? Я сам своих людей даже накормить не могу досыта, а весной и вовсе запасы кончатся.
       Георгий жуёт и помалкивает. Боровик, яростно поскребя бороду и хрустнув пальцами, продолжает:
       - От Михаила милостей мы не дождемся. Но ты, Георгий Донилович, имеешь законное право на великокняжеский престол. Если бы не смерть твоего отца, Дониила Олександровича, был бы он, а не твой дядя Великим князем Ростовским.
       - Держава разваливается, всюду лихие людишки промышляют. Михаил думает лишь о том, как бы мошну набить, золото нахапать. Великое княжение ему только для собственной наживы и нужно, - подхватывает Пантелей. - А ты порядок наведёшь, торговлю наладишь. И мы тебе пособим, чем сможем.
       - Верни себе Великое княжение! Свергни Мишку! Мы с дружинами под твоё знамя придём. И десятину будем платить, и пошлины с торговых доходов, какие скажешь! - Боровик даже привстаёт с лавки.
       - Было бы, с чего платить! - добавляет разумный Пантелей.
       - Железа дадим, брони с кольчугами... - перечисляет Боровик.
       - Сколько? - живо оборачивается к нему Георгий.
       - Ну... - Боровик так с открытым ртом и замолкает, переглядывается с Пантелеем, воеводой: - Десятка два дадим, пожалуй...
       Гость криво усмехается и неспешно вытирает ложку хлебным мякишем. Хозяева снова переглядываются, и воевода обещает:
       - Восемь десятков будет, если с себя снимем.
       - А железа?
       - Пять пудов, всё, что у самих есть, - сразу отвечает Боровик.
       Тут на середину комнаты, поближе к ножке стола, выбегает мышь.
       - О, незваный гость пожаловал, - смеётся воевода. - Михаилов доносчик.
       - Надо его накормить, нашим будет, - Георгий рукавом смахивает со стола хлебные крошки. Мышь стремительно кидается под стол, но мгновение спустя, осмелев, начинает перебегать от крошки к крошке.
       - Видишь, князь, каждому нужна своя кроха малая, - глубокомысленно изрекает Пантелей.
       Над столом повисает тишина, хозяева ждут, что скажет гость. Георгий убирает ложку обратно в сапог, отряхивает руки, вытирает рот и усы. Лишь затем отвечает:
       - Михаил устье Шексны держит. И ему без разницы - по Волге купцы идут иль с днепровских волоков. Всё равно дальше на полночь через него. Тут уж своего не упустит. А ниже вас по Волге купцов сторожить некому, и на волоке в Дон с них три шкуры спустят. Там в голой степи без защиты - подходи и бери, кто посмелей. Какая тут может быть торговля? У Мишки руки коротки на полудне порядок навести. Ну и, конечно, киевляне стараются. Куда ж без них. Но с торговлей, с киевлянами, да смолянами будем после разбираться. Сначала дядю скинем.
       - А как же наши доходы торговые? - озабоченно вопрошает Пантелей.
       - Мы ещё избу не срубили, а ты уже лавки расставляешь, - язвит Георгий. - С торговлей решим по уму, что бы и купцам было выгодно и нам вольготно. Сколько у вас конных, Вешняк?
       - Две сотни наберём, но далеко идти не сможем, заводных коней мало, - отзывается воевода.
       - Далеко и не надо, в Ополье, думаю, сшибёмся... - прикидывает Георгий. - Но вы должны беспрекословно подчиняться мне в бою. Что скажу, сразу делать, без споров.
       - Так ты, Георгий Донилович, согласен? - едва сдерживая нетерпение, осведомляется Боровик.
       - Я-то согласен, но ещё надо козаков уговорить. У нас, в козачьей Орде, не так, как у вас. Вы тут всё сами решили, и ваши люди повинуются, идут, куда прикажете - воевать иль торговать - всё одно. А у нас, как большинство скажет, так и будет. Я козаками в бою повелеваю, а идти в бой или нет - они сами решают.
       - Но ты ж ихний отоман вроде? - Боровик недоумённо вскидывает брови.
       - Ну и что с того? - пожимает плечами Георгий. - Меня на козачьем Круге отоманом выбрали, потому, как люб. Разонравлюсь - могут и назад переизбрать. Князь я там или не князь, какого рода-племени, для козаков без разницы. Не в знатности суть, а в том, что в бою верховодить умею и порядок навёл.
       - Да уж, про твоё отоманство мы наслышаны, - улыбается Боровик. - Кем были твои козаки раньше? Ворами да разбойниками. А теперича ты всех в узде держишь, закон написал. Когда это было, чтобы козаки писаному закону подчинялись? И что в бою твоей Орде равных нет - все говорят. Про то даже былины сказывают...
       - А правда ль, Георгий Донилович, что с тобой козаки не проиграли ни одного сражения, и тебя за то ещё Победоносцем кличут? - Вешняк от любопытства весь подаётся вперёд, как мальчишка.
       - Правда. Я в бою головой думаю, не брюхом. А главное - до сшибки прикидываю, что к чему, тут много ума не надо... - неожиданно смущается Георгий, прикрывая ладонями в миг покрасневшие, как у девицы, уши. - Ладно, буду собираться, мне назад до ночи скакать. Своих я постараюсь уговорить и на третий день пришлю сотню с санями за бронями и железом. С ними же пришлю грамоту, как дальше быть. Откладывать ничего нельзя, Михаил всё равно прознает... Да вы хоть грамотны? - вдруг спрашивает отоман, заметив, как замялись от чего-то собеседники.
       - Присылай, присылай, найдётся, кому прочесть, - опустив глаза, отвечает Боровик. - Но ты дай слово, что не выдашь нас дяде.
       - Хорошо, даю. А вы обещайте беспрекословно повиноваться мне в бою. До того и после будем решать всё полюбовно, договором. А в бою - нет. В бою только один господарь, остальные - холопья.
       Георгий встаёт и простирает над столом руку. Боровик, Пантелей и Вешняк, помедлив, так же поднимаются. Опять, скрипя, отодвигаются лавки, заговорщики пожимают руки и произносят почти хором:
       - Даю слово.
      
      
       Друзья
      
       Утро выдалось чистое, тихое, с лёгким морозцем. После ездки в Балахну и обратно Юрик проснулся поздно, солнце давно взошло. Решил для бодрости купнуться. Ещё в начале зимы козаки устроили прорубь на запруде. От берега протоптана дорожка, возле проруби уложены брёвна рядком, что бы одежду не в снег кидать, а опрятно на брёвна складывать. Со льда в воду опущена лесенка из жердей. Правда, вода немного тухлыми яйцами отдаёт, но отец говорил, что зимой так и должно. Вроде листья там гниют. Ну и ладно. Раз отец сказал, значит, так тому и быть. Заповедано.
       С утра кто-то уже купался. Тонкий ночной ледок взломан, выловлен и лежит в кучках рядом. Вода в проруби совершенно чёрная. Юрик прислонил саблю к брёвнышкам, быстро разделся и слез в воду. Голову мочить не стал, поплавал туда-сюда и, хватаясь за обледенелые жерди, выскочил наверх. Отец учил, что тут как раз нельзя сразу вытираться, надо чуть вытерпеть, обождать, пока вода на морозе сама испарится с горячего тела. И с этого главная польза. Юрик промокнул лицо рубахой, постоял на солнышке, обсох и не спеша оделся. По телу побежали горячие токи, накатил жизнерадостный щенячий восторг. Отоман подхватил саблю и, на ходу прилаживая, побежал собирать козачий Круг, решать войну с Михаилом.
       По дороге Юрка догнал идущего лёгкой пританцовывающей походкой статного козака - бёдра узки, плечи широки. Такой особенно опасен в рубке. Плечи и руки не устают саблей махать, а в пояснице гибок, как лоза - от любого удара извернётся.
       - Зря не пошел, водичка сегодня хороша! - отоман уверенно зашагал рядом.
       - Да воняет она, тухлятиной какой-то... - отвечает козак, Юркин ровесник, с правильными, ещё чуть детскими чертами лица, длинными красивыми ресницами и ямочками на щеках.
       - Так и должна пахнуть зимой. От меня же теперь не воняет?
       Пригожий козак нарочито обнюхивает лицо отомана и притворно кривится.
       - Врёшь, гад! Не пахнет! - вопит Юрка и пытается в отместку сорвать с козака шапку. Тот уворачивается, подхватывает горсть снега и швыряет Георгию в лицо.
       - По мордасам ему, Лёха, по мордасам! - кричит один из идущих навстречу козаков: угрюмого вида детина, худощавое лицо всё в чёрной щетине, густые брови срослись, маленькие глазки сидят глубоко и смотрят злобно. Второй на голову выше и в два раза шире в плечах, шагает вразвалку - вылитый медведь на задних лапах, только взгляд какой-то ребяческий, наивный.
       Отоман разом обрывает озорство и требовательно спрашивает у кричавшего детины:
       - Димик, ты всем сотникам сказал?
       - Сказал, собираются уже.
       - Вов?
       - Ну... все знают... вроде... - отвечает медвежьего вида козак.
       - Ну... и мы значит... идём... - передразнивает Юрик, и вся четвёрка продолжает путь.
       Между заснеженным прудом и насквозь продуваемой ветрами берёзовой рощицей стоят вразнобой избы, навесы, шатры. Посерёдке свободное место с утоптанным снегом и кучками свежего лошадиного помёта. Сюда со всех сторон сходятся козаки. Толпятся, гомонят, посмеиваются. Одеты кто во что горазд, некоторые - в сермяге, другие, побогаче, в овчине. На головах у большинства остроконечные колпаки из меха или сукна с одним швом и загнутым краем. Все вооружены - копья, топоры, кистени, дубинки; у редких - сабли. Собирается общим числом шесть - семь сотен.
       Завидев Юрика с друзьями, козаки расступаются, пропускают в середину. Сюда же проходит ещё несколько человек. Сразу из толпы получается широкий круг со свободным местом посерёдке. Все оборачиваются лицом туда. Прошедшие внутрь козаки по одежде от других не отличаются, однако все с саблями.
       Отоман обращается к стоящим внутри круга:
       - Ну что, сотники, все собрались?
       Те кивают, и Юрик поднимает правую руку. Гул голосов стихает.
       - Козаки! Слушайте! Низовые князья предложили мне, как потомку кесарей, свергнуть Михаила и занять Ростовский престол. Что скажите?
       В ответ - крики: "Любо!", "А нам зачем?", "Гнать Мишку!", "Не хотим!".
       Юрик снова поднимает руку, останавливая галдеж, и предлагает:
       - Пусть сотники скажут.
       - Ужель им так важна родовитость, ведь могли бы сами за престол побороться? - подает голос Лёшка.
       - Побороться-то они могли бы, да трусоваты...
       По рядам звучат смешки. Юрик продолжает:
       - А родовитость... Только у вас, у козаков, я с малым братом и смог найти приют. Кто обо мне тогда помнил? А теперь, как же, князь! Низовым то важно, что я с вами, есть, кому с Михайловыми бронниками драться!
       - Я никаким князьям не верю! - заявляет Володька. - Воры они все.
       - Володь, значит и я вор?
       - Ну, ты... Ты не настоящий князь, ты козак!
       Козачины опять потешаются, скалят зубы. Юрик стоит, уперев руки в боки, и поглядывает вокруг.
       - Ведь до сих пор мы уживались с Великим князем, может, и сейчас миром решим? - предлагает Алёшка.
       - Мишка только ждёт удобного случая, чтобы наверняка расправиться с нами. Рано или поздно всё равно драться придётся. Значит, надо бить сейчас, зимой, пока мы в силе, вместе с низовыми князьями.
       - Я не верю обещаниям низовых князей, - вступает Димка, - и вояки они никакие, в конном строю драться не умеют, каждый сам по себе, кто в лес, кто по дрова.
       - Правильно тысяцкий говорит! - кричит кто-то из толпы. Заново поднимается гвалт: всякий спорит, перекрикивая соседа.
       - Тихо!!! - орёт Юрик.
       Козаки затихают, слушают отомана.
       - Мне князья дали слово. И обещали помочь железом, вы сами жалуетесь на костяные наконечники стрел. И брони у них возьмём. А что княжеские дружинники в строю воевать не обучены, так мы обучим, а пока в бою поставим сзади, чтобы под ногами не путались.
       - Мы за князей будем кровь проливать, а потом они с нас, с мертвых, эти брони назад и снимут! - вопит облезлый козак с длинной худой шеей.
       - Ты не каркай, ворона! - грозно одёргивает Димка. - Отоман в бою не подведёт.
       Козаки одобрительно кивают.
       - Ладно, пора решать. Кто за то, чтобы идти войной на Великого князя? - отоман первый поднимает саблю.
       Другие козаки тянут вверх топоры, дубинки, копья - у кого что есть. Поднимают сабли Димка, Володька, остальные сотники. Помедлив, поднимает саблю и Алёшка. Солнце тем временем подошло к полудню и бьёт в глаза, но всё-таки видно, что "за" подавляющее большинство.
       - Посчитаем? - закрываясь от солнца, Димка из-под руки высматривает, сколько козаков воздели оружие.
       - Не, Дим, и так понятно, - тихо произносит Георгий и кричит уже в голос: - Всё, решили! Идём войной на Великого князя!
       Сабли убираются в ножны, козаки расходятся с Круга. Юрик щурится и бросает окружающим сотникам:
       - Пошли думать.
       Под вечер поднялся ветер, небо заволокло. В просторной, грубо срубленной избе малюсенькие окошки затянуты рыбьими пузырями; по углам, потрескивая, горят лучины. Всю избу занимает большой стол, за ним на лавках сидят сотники, Димка, Юрик. Вроде бы и тепло, - козаки сидят без шапок, все подстрижены, как и Юрик, "под горшок" - но нет уютных домашних запахов: маминых наваристых щей, свежего, только из печи, хлеба, скисающего молока, на котором бабушка с утра приготовит вкуснейшие блинчики. Напротив, пахнет сохнущими портянками, пылью по углам и едким мужским потом.
       - Всё-таки... вот эдак, ни за что, ни про что, войну начинать... - чешет голову Лёшка. - Не по правде оно, как-то...
       Георгий, подперев подбородок кулаком, задумчиво кивает:
       - А Лёшка прав. Не по чести... И потом, у Великого князя много "верных слуг", не сегодня-завтра он и так всё узнает. Да тут и думать нечего. Последыш приезжал к низовым князьям. Зачем? Ясное дело - снюхались.
       Тут глаза отомана загораются, от задумчивости и следа нет:
       - Опередим Мишку! Всей Ордой нагрянем и потребуем поделиться. Застанем врасплох! Сразу решиться - или мир, или война.
       - А низовые князья, помощнички хреновы? - напоминает Димка.
       - Мы к ним Володьку пошлём, - откликается Юрик. - Ты, Володь, возьми все наши сани и завтра пораньше со своей сотней отправляйся в Балахну, чтобы поспеть к послезавтрому. Где-нибудь в лесу переночуете. Мне Боровик с Вешняком обещали пять пудов железа и восемь десятков кольчуг. Ну, восемь десятков не дадут, где им, но хотя бы четыре десятка возьми. Прям с самих снимай! - направив указательный палец на Володьку, наставляет отоман. - Нам в тех кольчугах лоб в лоб на Михайловых бронников идти, так что не стесняйся. Понял?
       Володька слушает чуть приоткрыв рот и кивает с усердием, отчего в светцах дрожат лучины, красноватые отсветы перебегают по лицам козаков. Откинувшись спиной на избяные брёвна, Юрик продолжает:
       - Я сейчас грамоту напишу, а на словах им передай, чтоб готовы были. Гонца пришлём, - оглядывает остальных с хитрым прищуром: - Ну, а мы завтра с утречка к Михаилу и навостримся.
      
      
       Ирка
      
       Дорога вьётся через перелесок. Обидно, что солнышка нет и снег не блестит. Ещё вчера такой день был ясный, даже лицо загорело. Нет, не собрались! А сегодня всё в тучах и ветер дует, а вдруг опять метель? Ирка сидит с дедушкой в санях и дуется. Подпёрла щёку кулачком, ни на кого не глядит. Рядом едут на конях трое братьев. Ну, старшим-то такие поездки не в диковинку, а младшего, тринадцатилетнего Любима, в первый раз взяли за взрослого, доверили Ирку с дедушкой охранять. Вот и гарцует на коне перед сестрой, то с одного бока саней заедет, то с другого. Потеребит тетиву лука, схватится за рукоять ножа на поясе. Выделывается.
       Слева густой ельник начинается, а справа за редкими деревьями поле поднимается взгорком. И тут белочка. Спрыгнула с дерева и метнулась через дорогу в ельник. Прямо перед санями. Такая серенькая, пушистенькая, хвостик на конце чёрненький. А Любим, дурачок, решил удаль молодецкую показать. Выхватил лук и давай белку выцеливать. Ирка левой рукой схватила его за стремя, да как дёрнет. Стрела, конечно, мимо ушла, снег на дороге взмела.
       Любим заорал дурным голосом - Ирка подумала: вот, сейчас ударит! - и стал на левый бок заваливаться. Старшие закружились на месте, руками замахали и враз рухнули с коней. Дедушка тоже закричал и привстал с вожжами в руках, но тут же вожжи бросил и за шею схватился. И только тут Ирка увидела, что на шее у дедушки - аркан!
       Сани, накренившись, резко останавливаются. А из-под мохнатых заснеженных ёлок на дорогу выскакивают человек десять. С луками, арканами, дубинками. Разбойники! Двое Ирку из санок выволакивают, за руки держат. Остальные ловят лошадей, вяжут дедушку и братьев. У младшего в левом бедре стрела торчит. И никто не замечает, что на вершине взгорка появляется сначала один всадник, потом ещё двое. Коротко смотрят на потасовку и скрываются за перегибом.
       - Хороша, а? Себе возьмём или продадим? - рыжий разбойник левую руку удерживает и Ирку липким взглядом оглаживает.
       Другой разбойник, щербатый, правую Иркину руку отпустил и дедушку ногой пнул. Ах ты, гад подлючий! Но в правом же сапоге о ногу трется рукоять ножа, дедушкин подарок. Только бы достать. Сейчас я тебе, гад, покажу!
       Щербатый посмеивается и рукой своей поганой тянется схватить за подбородок. Ирка отворачивается, закрываясь левым плечом и опуская правую руку вдоль ноги. Внезапно выхватывает длинный узкий засапожный нож и, что есть силы, бьёт рябому гаду в живот. Почти уж достала, но щербатый исхитрился, руку с ножом перехватил и вывернул так больно, что нож выпал. А второй, рыжий, сейчас же левую руку вверх дёрнул, чуть плечо не выломал и подсёк обе ноги. Ирка падает лицом вниз, с головы летит шапка и на истоптанный снег вываливается тяжёлая тёмно-русая коса.
       - Ах ты, стерва! - вскрикивает щербатый неожиданно высоким, петушиным голоском, выхватывает плеть и давай Ирку по спине стегать.
       - Смотри, девку нам раньше времени испортишь, - хохочет баском рыжий.
      
       Орда походным порядком движется через поле - по трое козаков в ряд. Впереди головной дозор - десяток, сзади замыкающие. По бокам так же дозоры, по три козака. В первой сотне, где отоман, строй нарушен. Рядом с Георгием рысят Димка, Алёшка и ещё четверо матёрых седоусых козаков.
       - Стало быть, насчёт Великого князя договорились, - наставляет Юрик. - И, главное, у Михаила в палатах не пропустите мои слова: "Я сказал, ты слышал". Значит всё, разговаривать больше не о чем, сейчас будет драка.
       Слева подскакивает старшина бокового дозора:
       - На дороге за пригорком разбойники, девять человек. Напали на четверых мужчин и женщину. Мужчин скрутили арканами.
       Алёшка качает головой:
       - Вот кулёмы. Надо бы помочь. Везде разбой - ни пройти, ни проехать.
       - Не к тёще на блины собрались. Здесь поможем, там пособим, сям постоим - вот уже и ехать незачем, - ворчит Димка.
       Отоман несколько мгновений раздумывает и приказывает тысяцкому:
       - Поможем. Быстро. Поворачивай сотни.
      
       Предающийся приятным мечтаниям о том, как лучше употребить пленницу, рыжий быстро собирает вывалившиеся из саней пожитки. Случайно разбойник поднимает взгляд наверх, в сторону взгорка. Тут выражение его лица и направление мыслей резко меняются. Из-за перегиба появляется один всадник, два, десять. Весь перелесок, как из-под земли, полнится сотнями до зубов вооруженных конных. О сопротивлении и думать нечего - вмиг утыкают стрелами, как ежа. С искажённым от ужаса лицом, не отводя расширенных глаз от приближающихся козаков, рыжий судорожно дёргает своего дружка.
       Щербатый разбойник, не замечая ничего кругом, продолжает бешено нахлестывать лежащую в снегу девку. Наконец и он оборачивается. Прямо на щербатого наезжает молодец со шрамом. Разбойник от страха приседает, пятится задом и, натыкаясь на девчонку, опрокидывается.
       Ирка лежит, уткнувшись лицом в снег. Толстая шуба хорошо защищает от ударов плети, но от обиды и досады - Дура! Дура! Даже ножом ударить не смогла! - слёзы льются и перехватывает горло. Но вокруг что-то изменилось. Вроде и гад всё бьёт, и не кричит никто, но появился скрип. И справа, и слева, и впереди скрипит снег. Как под копытами лошадей. Невесть откуда, всё окрест заполнилось лошадьми.
       Гад бить перестал, потоптался, потоптался и кувыркнулся через Ирку. Повсюду грохнули смехом, засвистели, заулюлюкали. Очень много голосов, ражих, незнакомых. Ирка решилась и подняла голову посмотреть - над кем, уж не над ней ли, все смеются?
       Прямо возле лица лошадиное копыто. Выше, само собой, нога, потом круп. Ровно над Иркой возвышается конь. На нём весёлый парень при сабле, в волчьей шапке, со шрамом на правой щеке. И подмигивает Ирке.
      
       Сани вот-вот снова заскользят по дороге, но теперь в обратную сторону. Надо скорее отвезти раненого Любима домой, в тепло. Нога перевязана чистыми узкими тряпицами, сыскавшимися у козаков в седельных сумках. А сам братец лежит в саночках ужасно гордый своей раной и уверяет Ирку, что стрелял он вовсе не в белку, а в разбойников. И если бы глупая сестра его не дёрнула, одного бы точно достал. Ирка рассеяно кивает брату - порозовел, приободрился и то хорошо. А больше всего её сейчас занимает беседа дедушки с весёлым парнем, оказавшимся главным среди козаков - вдруг о ней заговорят?
       - Ну, пошла, пошла! - дедушка трогает запряжённую в сани кобылку. - А что с душегубцами делать?
       - С этими... - парень оглядывается на разбойников, привязанных по двое на длинной верёвке сзади к саням. Козаки, освобождая братьев и дедушку, верёвок резать не стали, не поленились - распутали. Ими же скрутили разбойников. И рыжий со щербатым тоже там. - Да забирай их себе и делай что угодно.
       Ирку с дедушкой и братьями до дома будет провождать десяток козаков, им весёлый парень приказал. И сам почему-то за санями увязался.
       - А я, Георгий Донилович, подумал сперва, что твои козачки озорничают. Уж прости.
       - Были б наши, я бы тебе не отдал. Сами бы порешили. У нас для своих особый закон, - строго отвечает парень и откровенно разглядывает Иринку: - А кем тебе эта славная девица приходится, внучкой, дочкой?
       Ирка вся аж обмерла.
       - Внучкой, - с достоинством сообщает дед.
       - И она пыталась разбойника ножом пырнуть?
       Дедушка, через плечо поглядывая на пылающие внучкины щёки, кивает. Настойчивый парень дальше выспрашивает:
       - А как зовут?
       Ирке бы в самый раз ответить парню, но дух перехватило, нет сил губы разжать. Дедушка выручает:
       - Иркой кличут.
       - Ну, Ирка, ты молодец, смелая. А меня Юриком зовут.
       Сани догоняет злой чернявый козак.
       - Кончай лясы точить, опоздаем! Все уже готовы!
       - Да Димик, сейчас, - Юрик напоследок улыбается Ирке: - Ладно, ещё увидимся.
      
      
       Великий князь
      
       Великокняжеский терем вознёсся на три сруба вверх: с глубокими кладовыми, полными самолучшего добра; с высокими палатами, уставленными дубовыми столами да резными лавками; с нарядными светёлками, озаренными солнцем через забранные тончайшей прозрачной слюдой окна. В терем ведёт широкое крыльцо, за ним просторные, светлые сени.
       В сенях стоят Юрик, Димка и Лёшка. Дальше их не пустили - и славно. Прежде чем зайти в терем, подумай, как из него выйти. А отсюда выходить проще - сразу за дверью, на крыльце, четверо козаков и во дворе ещё. Дверь-то у терема крепкая, но если в сенях погромче крикнуть, то на крыльце слышно. Главное - знать, что слушать. У Великого князя во дворе и на крыльце стражников много, на одного козака двое будет, но они в бронях все, тяжёлые, а тут быстрота нужна. Ну, и удаль, конечно. И удача не помешает.
       В сенях вдоль стен стражников с десяток, но это уж всё равно, хоть сотня. Козаки рядом с наружной дверью встали. Впереди Юрка, по бокам Димка и Алёшка. Ждут. И вот растворяются внутренние двери, из палат выходит Михаил Ярославич, с ним бояре и девица.
       У бояр шубы песцовые и соболиные, под ними яркие вышитые рубахи, широкие дорогие пояса. Все при саблях. И сабли не простые - клинки длинные, тяжёлые, с елманью. Стоят такие сабли непомерно дорого, но длинный утяжелённый клинок силу удара множит, можно сказать - сам рубит. Козачьи сабельки рядом поставить - смех один. Правда, вытаскивать из ножен сабли с елманью долго, но кто ж о том в княжеских хоромах думает?
       На Великом князе и девице шубы горностаевые, как у цареградских кесарей. Под шубами одежды жемчугом вышиты, на холёных пальцах перстни с самоцветными каменьями. Михаил Ярославич - раздобревший мужчина, в соку, но не чрезмерно. Широкое лицо с тяжёлым подбородком, чёрная окладистая борода с редким седым волосом, глаза карие, проницательные. Одной рукой держит резной костяной посох, а вторая лежит на рукояти сабли, также украшенной костью.
       Девица же необычайно хороша собой. Белая кожа, черные брови, алые губы. Носик словно точёный. Глаза, как и у Михаила, карие, взгляд строгий, даже надменный, но к тонкому стану и гордой осанке очень идёт.
       - Кто такая? - шепчет Лёшка.
       - Дочь Михаила, Елена, - почти не поворачивая головы отвечает Георгий.
       - Сестра твоя?
       - Ну да. Сест-рён-ка... - сквозь зубы цедит отоман.
       Елена становится напротив Лёшки, и они откровенно друг друга разглядывают. В великокняжеских хоромах, рядом с Михаилом и боярами, козаки представляют собой жалкое зрелище. Все трое в старых овчинах, шаровары грязные, сапоги стоптанные, на сыромятных поясах висят коротенькие сабли в потёртых ножнах. У Алёшки и Димки сзади луки приторочены и маленькие колчанчики, словно детские.
       Явно довольный собственным превосходством и ничтожным видом козаков, Михаил прерывает молчание:
       - Ну, племянничек, зачем пожаловал?
       - Мы пришли по поручению козачьей Орды и низовых князей. Мы требуем, чтобы ты, дядя, отказался от Великого княжения в мою пользу.
       Шум невообразимый, бояре вне себя, каждый хочет погромче своё возмущение выразить. Елена молчит, но так сверкает очами на Георгия, словно сейчас спалит. Одному Михаилу весело, смеётся и на Юрика пальцем указывает:
       - Великий князь, а? Ха-ха-ха. Голодранец! Ты что ж думал? Явишься сюда со своими разбойниками, я тебя испугаюсь и царство тебе отдам? Стратег!
       Георгий молча ждет, пока все успокоятся. Михаил, отсмеявшись, предлагает:
       - Так и быть, иди со своими козаками ко мне на службу, назначу вам жалование, золотом буду платить. Хоть одежду себе купите и брони, перестанете лохмотья носить. А с низовыми я сам разберусь.
       - Мы не продаёмся и доверившихся не предаём. И козаки всегда платят сами.
       - Чем же вы платите? Откуда у вас золото, оборванцы?
       Отоман презрительно говорит через губу:
       - Золото? Нет. Мы всегда и за всё даём настоящую цену. Мы платим кровью. Своей и вашей. Соглашайся по-хорошему, не то будет по-плохому.
       Тут один из бояр, толстый и важный, не выдерживает и чуть не набрасывается на Георгия с кулаками:
       - Ах ты сопливый мальчишка! Сейчас же повинись и упади в ноги старшему в роду, либо убирайся вон из владений Великого князя!
       Георгий в ответ:
       - А ты, старый боров, помолчи, не с тобой разговаривают.
       Боярин от возмущения теряет дар речи, у него густо пунцовеют лицо и шея, рука тянется к сабле. С трудом выдавливает из себя:
       - Что ты сказал, щенок?
       Георгий очень громко и отчетливо произносит:
       - Я сказал, ты слышал!
       За дверью на крыльце небольшой шум, возня, и всё стихает. Димка и Лёшка освобождают руки и разминают пальцы. Елена чувствует неладное и с беспокойством оборачивается к отцу. Но уже поздно. Боярин первым обнажает саблю. Но отоман моложе, проворней и сабля у него короче. Одним махом отрубает боярину голову. На лица и одежду Михаила и Елены летят алые брызги. Сначала вниз со стуком падает отрубленная голова, затем как сноп валится тело, боярская кровь заливает пол.
       Димка и Алёшка мгновенно натягивают луки, стрелы нацелены в грудь Великого князя. А вот стражники и бояре сообразить не успели, оружие к бою не изготовили. Немая сцена, все застыли кто как был, на полудвижении. Лёшка оказывается лицом к лицу с Еленой, натыкается на её обжигающий взгляд и сразу отводит глаза. Проходят бесконечные, растянувшиеся словно смола, мгновения. Наконец Михаил делано улыбается и говорит нарочито спокойно:
       - Уж больно ты горяч, отоман.
       Георгий коротко стучит в дверь. С крыльца её тут же распахивает козак, стражников не видно. Держа на прицеле Михаила и прикрывая друг друга, козаки по одному выходят. В дверях Юрик бросает:
       - Встретимся в поле.
      
      
       Ванька
      
       На пригорке под большим навесом у козаков устроена кузница. Юрик в прожжённом кожаном переднике, весь перепачканный сажей вместе с худым жилистым козаком бойко орудуют молотами - куют наконечники для стрел. Из-под молотов сыплются искры и с шипением гаснут в грязно-сером, а местами и вовсе чёрном, замусоренном углём и окалиной снегу. Одна искра попадает на штанину Володьке, только что зашедшему в кузню. Сквозь стук и звон слышится громогласная Володькина брань. Юрик оглядывается и кивает стоящему рядом пожилому козаку. Тот занимает Юркино место, а отоман накидывает полушубок и выходит вместе с сотником из кузни:
       - Там нельзя говорить, в ушах звон стоит. А железо хорошее, молодец. И брони я смотрел, подходящие. Пять десятков почти. Что, действительно с самих снимал?
       - Ну... кого-то тряхнул чуток, он из кольчуги и выпал. А другие уж сами снимали. Мелкие они там... Лёшка говорил, ты у Михаила саблей махал?
       - Да, снес там одному башку, и Мишкиных стражников наши слегка помяли. А так всё хорошо получилось, по-честному. Сшибёмся теперь. Я разведчиков оставил, доглядеть, сколько бронников Михаил соберёт и куда двинет. Отбери троих ребят пошустрее, пусть готовы будут к низовым гнать.
       - Хорошо, - Володька чешет затылок и вдруг улыбается: - Да, забыл совсем. Купцы к тебе пришли, защиты просят.
       - Вот те на! Уже вынюхали. Верно Пантелей, леший, сболтнул. Вовремя мы к Мишке съездили, а то теперь каждая собака о нашем сговоре знает. Ладно, давай их сюда.
       Володька вразвалку топает с пригорка вниз, а Юрик опять скрывается в кузне. По прошествии времени, достаточного, чтобы дойти до караулки и обратно, сотник возвращается с двумя степенными гостями. Первый, в лисьей шубе, вышагивает впереди с пустыми руками. Другой, помладше, в волчьем малахае, несёт небольшой свёрток из рогожи. Видно, что завёрнуто что-то тяжёлое - купец двумя руками прижимает рогожку к телу, а всё равно на бок перекашивается.
       Подойдя к кузне, Володька косится на прожженную штанину. Дырка малюсенькая, но штаны новые, обидно. Тогда сотник подбирает на снегу бревно и со всего маху колотит им по столбу. Вся кузня ощутимо трясётся. На стук из-под навеса выходит чумазый отоман в своём дырявом переднике и накинутом на плечи овчинном полушубке. У купцов от изумления брови ползут вверх, но гости стараются виду не показывать, ломают дорогие бобровые шапки, и тот, что в лисьей шубе, начинает заготовленную речь. По "акающему" говору чувствуется смолянин:
       - Атаман, честной князь, Георгий Данилович. Обращаемся к тебе с нижайшей просьбой. Возьми под свою опеку места торжищ и волоки, огради нас от разбоя и мздоимства. А пока вот, наперёд, прими от нас подарок малый.
       Обладатель волчьего малахая разворачивает рогожку и достаёт здоровенный кусок синеватого сыродутного железа - крицу. Юрик принимает из рук гостя увесистый гостинец, вытаскивает засапожный нож и несколько раз с силой тыкает в крицу. Удовлетворённо хмыкнув, бормочет:
       - Да, подходяще... - и пристально, с ног до головы оглядывает купцов. - А какая мне с вашей охраны будет польза, уважаемые? У меня сейчас каждый козак на счету.
       Старший купец качает головой:
       - Как же ты, Георгий Данилович, своей выгоды не понимаешь? Ведь если козаки обезопасят торговые пути в твоих владениях и будешь ты брать за сберегание купцов твердую, заранее оговоренную разумную пошлину, то всякий торговец тебе заплатит и ещё придёт. Войско твоё от торговых доходов только укрепится и умножится.
       - Володь! - едва дослушав купца, распоряжается отоман. - Позови Ваньку. И пусть принесёт лавку из караульни. Здесь и посидеть не на чем, а там целых две стоят.
       - Ну... так на ней же козаки сидят?
       - Ничего, в сёдлах насидятся.
       Когда Вовка отходит достаточно, чтобы не слышать разговора, младший купец обращается к отоману:
       - Ты не гневайся, Георгий Данилович, но вот и лавок у тебя не хватает, и в кузне ты сам работаешь, а другие государи торговлю привечают, так у них и слуг полон двор, и добра не счесть, и от торговли казна каждый день прибавляется.
       - У других государей слуги да подданные, а у меня друзья боевые. И в кузне я прежде всего работать выучился, как в Орде прижился. Ну, а насчёт торговли, - Георгий хитро улыбается купцам, - насчёт торговли вам, почтенные, конечно, виднее.
       К кузне, с лавкой подмышкой, запыхавшись, подбегает юноша лет пятнадцати. Усов и бороды у него ещё нет, лицом похож на Юрика, но линия подбородка мягче.
       Георгий представляет:
       - Вот мой брат, Иван Донилович. Мне сейчас недосуг, но ты, Вань, иди с купцами в избу, всё внимательно выслушай, а самое важное запиши. Потом обсудим и решим.
       При слове "запиши" купцы многозначительно переглядываются. Ванька кивает брату и поворачивается идти вниз с пригорка.
       - Ты лавку-то здесь оставь, у кузни, - нравоучительным тоном останавливает юношу Юрик и, не дождавшись, пока Ванька с купцами уйдут, с крицей в руках ныряет под навес.
       Вечером, отужинав, козаки собрались на совет. Всё в той же просторной, но неуютной избе за столом сидят Димка, сотники и гонец от разведчиков, следящих за Михаилом. Только что пришедший Юрик выкладывает на стол несколько чёрных углей из кузни и начинает совет:
       - Хорошее железо привёз Вовка, и купцы к месту подсуетились. Мы и срезней против коней и жал против бронников наделали. После разберите по сотням, что бы к утру все к стрелам прикрутить. Ну что, разведка, как там Великий князь?
       - Михаил смог собрать не более пяти сотен конных, но все бронники. Даже на лошадях защита - попоны стёганые. Выдвинется, скорее всего, завтра, но быстро идти не сможет, большой обоз. Войско, по-видимому, поведёт сам. Куда, пока не знаем.
       Юрик кивает и, рисуя углём на столе, излагает свой замысел:
       - Мы, в любом случае, быстрее, так что где встретиться - нам решать. Главное - чтобы к сшибке низовые князья успели. Вов, сегодня же в ночь гони своих к Боровику. Для боя построимся так: пять наших сотен впереди, а дружина низовых князей сзади. Мы встанем в пять рядов. Если собрать все брони, какие были, и те, что ты привёз, то как раз хватит для двух передних рядов. Они должны выдержать удар великокняжеских бронников. А из трёх задних рядов будут бить из луков, им броня не нужна. Михаил, как всегда, ударит в середину и завязнет в рубке. А наш строй шире - правый и левый край обожмут бронников с боков, будут рассекать и окружать их. Тут Мишка и побежит.
       - Если мы накроем бронников стрелами, да ещё обожмём с боков, им против нас точно не выстоять. С какой стати сами полезут в ловушку? - замечает тысяцкий.
       - Так они ж, Дим, никогда не ходили в лобовую сшибку на нас, потому не знают, на что идут. Воеводы Михайловы привыкли с удельными князьями воевать, у которых в дружины вчерашние огородники набраны. Те от одного вида великокняжеских бронников бежать готовы, боевого опыта и умения у них никакого. Посему воеводы Михайловы думать разучились, всегда одно и то же - строятся свиньёй и бьют со всей дури в середину чужого войска. Вот на этом мы Мишку и подловим.
       - Так ведь у нас вроде... семь сотен. Если построить пять... то где ещё две? - загибая пальцы, недоумевает Володька.
       - А вот две оставшиеся сотни под предводительством Димки надо устроить в засаде. Если низовые князья струсят, то ты ударишь своими сотнями сразу, в бок Михаилу. Но думаю, князья слово сдержат и налетят следом за нами. Тут ты, Димик, будешь ждать, пока бронники побегут. Тогда на своих свежих конях сядешь им на плечи и давай рубить.
       - Добро, Юрик, сделаю.
       - И Ваньку возьми с собой, рано ему ещё в лобовую сшибку ходить. Я, Володька и Лёшка встанем в середину строя - как раз куда Михаил и ударит. Ты, Лёш, дашь пристрелку для всех лучников.
       Лёшка собирает со стола крошки и задумчиво лепит из них махонький хлебный колобок:
       - Пристрелку-то я дам.... Хорошо мы съездили, нечего сказать. Поговорили! Не по душе мне междоусобица, ведь рубиться придётся со своими, ростовцами да суздальцами! Может, ещё как-то договориться можно, виру за боярина заплатить, сладить, чтобы всех устроило?
       В Юркиных глазах отражается пламя, и кажется, что они полыхают огнём:
       - А договариваться и разговаривать больше не о чем! У нас все по чести и по совести живут. А Михаил со своими боярами только и умеют, что золото делить. У них весь мир золотом меряется, продаётся и покупается! А тем, кто продаваться не желает, в ихнем мире места нету. Посему, либо на этой земле всё будет по-нашему, либо всё будет по-ихнему!
      
      
       Сшибка
      
       Солнечно и ветрено. Ярко-белый снег слепит глаза. На его фоне строй козаков кажется чёрным. Тени от коней и всадников сливаются - солнце светит почти точно в спину. Отоман постарался. Передние два ряда в кольчугах поверх стёганых курток, держат торчком длинные копья с широкими лезвиями. На ремнях через плечо круглые деревянные щиты, размером с туловище, обтянутые грубой толстой кожей. Такие удобно и перед собой рукой держать, и, если надо, назад за спину закинуть. Впереди строя Юрик, Володька, Лёшка, тоже в кольчугах, со щитами. На Алёшке шлем с полумаской, защищающей нос и глаза, на Володьке и Юрике - шлемы с простыми наносниками. За отоманом и сотниками, в глубине строя корогва - вышитый по чёрному полю Спас - на высоком древке. Сбоку, поодаль от козачьего строя видна дружина низовых князей. Сотники поглядывают туда и вполголоса возмущаются:
       - Встали в сторонке, как будто здесь ни при чём!
       - Чего они ждут-то?
       Напротив козаков, через поле, виднеется строй великокняжеского войска. Брони сияют на солнце, и издалека кажется, что на снегу разлита огромная капля жидкого металла.
       На краю поля, в ельнике, спрятаны в засаде Димкины сотни. Отсюда прекрасно видны и козаки, и Михайловы бронники, и дружина низовых князей. Рядом с тысяцким Ванька. Смотрит во все глаза, кусает губы от волнения.
       - Не идут, суки... - тихо ругается Димка. Непонятно, к кому брань относится, к низовым князьям или к Михаилу.
       Стоящие на поле козаки ждут, все посматривают на отомана. У Георгия глаза блестят, голова вертится: то на Михайлово войско, то на низовых князей. Наконец в хищной улыбке открываются чуть желтоватые зубы:
       - Сейчас Мишку подловим, ждите меня.
       В войске Великого князя все защищены - кто только в кольчугах, а у кого поверх ещё начищенные до блеска чешуйчатые брони из множества нашитых на кожу пластин. У большинства шлемы с личником - забралом-маской, повторяющей очертания лица. Лошади покрыты стёгаными попонами. Яркие алые, жёлтые и синие плащи, красочно расписанные щиты с металлическими шишками посередине, копья с узкими долгими стягами. На Великом князе и воеводах - брони с позолотой. Отсюда видно, что козаки выстроились широко, гораздо шире великокняжеской дружины.
       - Опасно, Михаил Ярославич, бить в лоб, у козаков больно строй широк, обойдут нас с боков, - глядя на поле из-под руки, обращается к Великому князю пожилой воевода.
       Второй, помоложе, ему перечит:
       - Мы легко опрокинем козаков в серёдке, они всего в пять или шесть рядов стоят, а низовые князья вон в стороне жмутся, бояться, видно, против нас-то!
       Тут Великий князь и воеводы видят, что кто-то скачет из середины козачьего строя вбок и назад, к дружине низовых князей. Михаил Ярославич злорадно указывает:
       - Смотрите, Победоносец удирает! - и, потеряв осторожность, не терпящем возражений тоном велит: - Готовиться к лобовой!
       Пожилой воевода не смеет прекословить.
       Отоман стремглав подлетает к строю низовых князей. Впереди Боровик, Пантелей и Вешняк. Все без кольчуг.
       - Чего вы здесь?! Давай за мной, выстраивайтесь позади. Мы Михаила встретим, а вы опрокинете и добьёте!
       - Так на верную гибель пойдём, отоман! Затопчут нас Михайловы бронники! - верещит Пантелей.
       - Да мы их сейчас ... ! - лошадиное ржание заглушает срамную брань. - Некогда спорить, вы дали слово! Айда за мной!
       Юрик, не оборачиваясь, скачет к своим.
       - Нас зовёт Победоносец! Мы дали слово! - громко, чтобы все слышали, призывает Вешняк.
       Среди дружинников нарастает ропот. Поддаваясь общему порыву, Боровик решается:
       - Слышали, что сказал Георгий Донилович? Язви Михаила и в хвост и в гриву! За мной!
       Дружина низовых князей вытягивается позади козаков.
       Но великокняжеские бронники уже начали разбег перед сшибкой. Тяжеловооруженные всадники идут гурьбой без всякого строя, каждый скачет по своему разумению и думает лишь о том, как ему больше ратной славы добыть. Таким войском в бою управлять, а тем паче остановить или повернуть - совершенно невозможно.
       Георгий стремительно подскакивает к своему месту перед строем Орды.
       - Пошли они, пошли! - успокаивает Лёшка.
       Юрик, глянув на дружину низовых князей, пристально смотрит вперёд, на разгоняющихся бронников Михаила Ярославича.
       - Ну, так-то лучше, теперь и мы начнём. С Богом, - отоман обнажает саблю и вздымает её над головой.
       Копейщики враз опускают копья наперевес. Георгий оборачивается к козачьему строю и орет во весь голос:
       - Козаки, за мной!!! - и тут же резко опускает саблю.
       Орда как один трогается с места. Сначала шагом, затем рысью. Притом козаки скачут сомкнутым строем, колено о колено. Отоман с друзьями пристраиваются в первый ряд. Когда противники сближаются достаточно, Юрик толкает сотника ногой:
       - Лёха, давай!
       Алёшка выхватывает лук и бьёт стрелами со свистульками в наконечниках, - в полёте такая стрела изрядно свистит, - даёт общую пристрелку. Все лучники Орды внимательно следят за Лёшкиной стрельбой. Первая стрела уходит вправо. Юрик советует:
       - Три пальца влево на ветер!
       Вторая стрела попадает в цель - вышибает из седла великокняжеского дружинника. Отоман поднимает левую руку с тремя разогнутыми пальцами. По его знаку козаки задних рядов веером от середины строя передают друг другу указание "три пальца влево". И тут же начинают стрелять через головы скачущих впереди копейщиков.
       Туча ордынских стрел накрывает дружинников Михаила, великокняжеское войско редеет, теряет ударную силу. Большая часть лучников использует стрелы с жалом - узким длинным четырёхгранным остриём, пробивать брони. Другие стреляют срезнями - широкими плоскими наконечниками, метят в незащищённые бронёй места и подрезают жилы у коней. Почти все успевает прицельно выстрелить раза три, причём последний раз почти в упор. Бронники также отвечают стрелами, но им солнце светит прямо в глаза, не даёт прицелиться. И бьют не согласно, без общей пристрелки, каждый сам по себе. Козаки сохраняют строй, у них урон от великокняжеских стрел невелик. Когда до врага остаётся совсем чуть-чуть, Юрик протяжно выкрикивает:
       - УРА-А-А!!!
       Козаки подхватывают боевой клич и пускают коней во весь опор. Орда набирает скорость для лобового удара. Две конные лавы стремительно несутся навстречу друг другу. Оскаленные лица, покрытые пеной лошадиные морды. Над полем звериный рёв сотен обезумевших от страха и ярости людей, грохот копыт. Ближе. Ближе... Удар! Слитное многозвучие лязга, криков, ржанья, сочного хряпа раздираемой плоти. Громовые раскаты битвы рвут зимнее безмолвие окрестных лесов.
      
       Тишина. Юрик без шлема, весь забрызганный кровью, едет по полю боя. Кругом кровь, трупы людей, лошадей, на снегу стонут тяжелораненые, бродят кони без седоков, легко раненые козаки перевязывают друг друга. Отоман наклоняется с коня, подхватывает пригоршню чистого снега, утирает кровь с лица. Оно всё серое, вокруг глаз чёрные круги, в углах рта прорезались глубокие морщины. Взгляд остановившийся, опустошённый. К Юрику подъезжают Боровик с Вешняком.
       - Не ранен ли ты, Георгий Донилович? - участливо справляется Боровик.
       - Не, то чужая.
       - Спасибо, без тебя сгинуть нам под копытами, - благодарит Вешняк.
       - Да, уж...
       - А что вы кричали перед сшибкой? - вопрошает воевода.
       - Ура... Ну, бей, значит. Когда вместе кричишь, помогает.
       Беседующим встречается одиноко стоящий облезлый козак с длинной худой шеей.
       - Эй, Горазд, чего стоишь столбом, ранен?
       - Нет, отоман, весь мой десяток побили и десятника тоже, один я остался...
       - Подавайся в десяток Серого. У него тоже многих порубали, а пока вон, раненым помоги, - Георгий оборачивается к Боровику с Вешняком: - Видите, не всем я победу приношу, погибель тоже.
       - Так победа, она без крови не бывает, Георгий Донилович, - возражает воевода. - И на живых, и на павших она поровну делится.
       Поздним вечером расставили походные шатры. Ванька, переполненный переживаниями первой битвы, так и не смог найти, кому бы выговориться. Все после боя крайне измучены, и каждый, с кем Ванька хоть капельку знаком, ужасно занят: много раненых, требующих целительного ухода, нужно изловить Михаила, непонятно, что делать с пленными. И о погибших надобно позаботится.
       Наконец, брат и Димик навели порядок. Раненые собраны, перевязаны и согреты. Пленные переданы на попечение низовых князей. Должны же они хоть пальцем пошевелить - как сказал Димик. Павшие преданы огню. В дальнюю погоню за Михаилом устремился двужильный Лёшка с тремя сотнями невредимых козаков. А надо ещё собрать брошенное оружие, брони, поймать всех разбежавшихся коней. Когда уже ночью Юрик от усталости чуть не свалился в костёр, Димка посоветовал послать всех к лешему и идти спать.
       В крошечный походный шатёр набились Юрик, Димка и Ванька. И тут, залезая в меховой спальник, Ванька не выдержал и спросил у брата:
       - Как ты не боишься в лобовую ходить впереди войска, ведь такой страх, и убить могут запросто?
       - Я, когда первый раз в сшибке был, не то что испугался, а совсем голову потерял. Ну и, конечно, чуть не зарубили. Алёшка-друг помог, от верной гибели спас.
       Сбоку заворочался Димка:
       - Да, Вань, брат твой в детстве был трусом ужасным, даже собак боялся, а теперь вот совсем осмелел, мне спать не даёт.
       Юрик улыбается в темноте, но наставляет Ваньку совершенно серьёзно:
       - В бою думай не о том, как свою жизнь спасти, а только о том, как победить. В остальном положись на Господа, наши жизни в Его власти.
      
      
       Договор
      
       Ранним утром пошёл снег. Всё поле вчерашнего побоища присыпано свежей порошей, там и сям в снегу копаются козаки, выискивают ещё не подобранное оружие, стрелы, железные шлемы. Только что прискакал гонец от Алёшки - несколько бояр улизнуло, но Михаил с дочерью пойманы и к вечеру будут доставлены. В самом большом шатре, у Боровика, по такому случаю затеяли совет, и Боровик лично, вместе с воеводой пришёл пригласить Георгия с тысяцким и сотниками. Отоман взял с собой и Ваньку.
       По пути к шатру Боровик и Вешняк ведут с Юриком неспешную беседу:
       - А откуда вы, Георгий Донилович, хлеб, капусту и прочие съестные припасы берёте, с купцов или местных землепашцев дань собираете?
       - Так мы ж только зимой воюем, Боровик. Летом-то, от зари до зари пропитание добываем. Зимой вроде как делать нечего, вот и повоевать можно. Но если летом не промышлять, то зимой не то что воевать - ноги протянешь с голодухи.
       - Ну, теперь всё по-другому. Будешь ты Великим князем, а раз так, то ни хлеборобствовать, ни в кузне работать тебе не с руки. И козаки твои круглый год воевать должны, другого такого войска не сыскать.
       - Сейчас порешаем, что к чему. Было б чем кормить. А уж воевать... как-нибудь сподобимся.
       - А грамоте тебя и брата кто выучил?
       - Меня азбуке ещё отец научил. А Ваньку, как только в Орде прижились и кузнечное дело у меня пошло, я сам натаскал. Теперь он получше меня грамотей.
       - Георгий Донилович, не обижайся, но почему тебя Юриком кличут? - вопрошает, в свою очередь, воевода.
       - Какая обида, привык. Меня мама Рюриком называла. У поморян так сокол зовётся. А людям лень лишний раз рот разевать, вот и прозвали Юриком. Короче.
       - Но уж мы, Георгий Донилович, будем именовать тебя по-прежнему, по-староотечески, - важно заявляет Боровик.
       - Валяйте...
       Тем временем подошли к шатру. Изнутри всё выстлано дорогими цветастыми коврами, захваченными в обозе у Михаила, и Пантелей уже тут как тут, сидит. Подождав, пока все гости удобно устроятся, Боровик, как хозяин, начинает совет:
       - Георгий Донилович! Отныне будем все мы именовать тебя Великим князем Ростовским. Великое княжение переходит к тебе и по праву рождения, и по праву воинской доблести. Весь достаток и всё имение Михаила Ярославича теперь тебе принадлежат. Но сейчас надлежит нам решить, что делать с самим Михаилом и его дочерью.
       - Да удавить всю семейку, и дело с концом! - здраво предлагает Димка.
       - Правильно, и решать тут нечего, - поддерживает Пантелей, - а обсудить надо наши доходы торговые, как будем делить.
       Юрик сидит тишком, посматривает на вещающих. Никто больше говорить не спешит, все ждут его слова. Отоман оборачивается к Володьке:
       - А ты как считаешь?
       - Ну... не знаю... Может, в лес прогнать?
       - Ими даже леший побрезгует, - посмеивается Боровик. Все охотно улыбаются шутке, но помалкивают.
       - Сам-то что думаешь? - обращается к Боровику Георгий.
       - Тут, Георгий Донилович, дело скорее семейное. Всё ж они тебе родственники. Мы тут, конечно, советы давать можем, но решать тебе. Ну, может брат твой младший что подскажет.
       - Вань? - повёртывается Юрик.
       Ванька немедленно краснеет и, запинаясь, лепечет:
       - Жалко... давить. Лена ещё такая молодая и... красивая, говорят. Может, они поживут где? Ну... в лесу где-нибудь, вдалеке, как Володька предложил.
       - Потому и давить, что красивая, - возражает неумолимый Димка.
       Опять повисает молчание. Подождав чуток, отоман выносит приговор:
       - Они нам с братом действительно родственники, но лучше бы у нас и вовсе родственников не было. Дело не в том. Я не хочу теперь лишний раз кровь проливать, и так уж достаточно пролито. Отправим Михаила с дочкой в изгнание, пусть где в глуши поживут пока. А там посмотрим. Удавить-то быстро, всегда успеется, обратно воскресить не получится.
       - Зря ты их жалеешь, Георгий Донилович! - вскрикивает Пантелей. - Вот наверняка Мишка приказал загубить твоего отца, а ты возмездие совершить боишься!
       Юрик как глянет, Пантелей аж язык прикусил. А Георгий, помолчав несколько мгновений и взяв себя в руки, говорит уже спокойно, правда с хрипотцой:
       - Я доподлинно не знаю, кто расправился с отцом. Михаилу это злодейство выгодно было - может, и он. А может, и нет. Пока не узнаю точно, судить не буду. Но, когда мы с братом малолетками были, Михаил мог легко погубить последышей. Не погубил, как видите. Потому и я обожду пока.
       - А куда же, Георгий Донилович, ты хочешь Михаила сослать? - скребя бороду, спрашивает Боровик.
       - Давай на заход солнца сошлём, - предлагает Володька. - Там на Смородине такие леса, что глуше и не сыскать.
       - Нет, на заход нельзя, - подаёт голос Вешняк. - Смоляне близко, не ровён час, сбежит к ним, потом беды не оберёшься.
       - Георгий Донилович, - подняв палец вверх, произносит Боровик, - есть у меня в Заволжье заимка. Там вокруг, кроме медведей, никого нет. И мои люди верные за Михаилом присмотрят. А смотреть будут крепко, ведь ихние семьи у меня под боком, и ежели что...
       - Давай, Боровик, согласен. И от козаков туда пошлём, справнее сидеть будет. Вот только кого? - Юрик оглядывает сотников. Все отрицательно мотают головами, а Димка кривит противную рожу. Отоман усмехается: - Ну, ладно. Лёха приедет, ещё посоветуемся, может, жребий тянуть будем, по очереди стеречь.
       - Теперь пора самое важное обсудить, пошлины и доходы торговые, - настаивает Пантелей.
       - Хорошо. У меня вот брат в купеческих делах поднаторел, со смоленскими купцами беседы вёл, - Георгий улыбается и легонько подталкивает Ваньку: - Пускай он и скажет.
       Боровик недоумённо переглядывается с Пантелеем:
       - Ты, Великий князь, конечно волен вместо себя кого другого предложить, но уж больно молод Иван Донилович. Может, ему разумнее будет старших послушать, опыта набраться?
       - Ничего, пусть Ванька выговорится. Он мне все уши прожужжал своими уготовлениями. А вы его поправите, коль что не так.
       Ванька стоит с горящими ушами, но старается говорить твёрдо, подражая брату:
       - С купцов надо один раз брать пошлину, с каждой ладьи. За торговлю в нашем княжестве. И с этих денег купеческих содержать войско, что будет охранять места торжищ и волоки, лихих людишек повыведет. А больше никакой мзды с гостей не драть. И монету свою надо завести, пусть нашей монетой купцы и расплачиваются.
       - А как же наши доходы торговые?! Мы-то с чего жить будем, если вся пошлина вам пойдёт? За что мы с Михаилом бились, чтобы опять с пустыми руками остаться? - негодует Пантелей.
       - Ты погодь, не кричи, - Георгий успокаивающе поднимает руку. - Мы же ещё не решили ничего. И Ванька прав. Вы же не оттого страдали, что Михаил вам мало оставлял. А оттого, что купцов не было. Не идут по Волге купцы. Почему смоляне всю торговлю захватили? Да потому, что по Днепру купцы идут. Пойдут по Волге - вся торговля наша будет. А вам тут выбор такой. Или со своими людьми ко мне в Орду идти, и стать как мы, козаками; либо самим торговать, у смолян барыши перехватывать. Но сначала Оку и Волгу надо для торговли открыть, чтобы по ним без опаски купеческие караваны могли пойти. Я вас не неволю, подумайте, как следует, спешки нет. Ты как полагаешь, Боровик?
       - Ты, Георгий Донилович, в одном прав. Не идут по Волге купцы. И, если ты Оку и Волгу откроешь, все тебе спасибо скажут. И охранять купцов действительно козакам сподручнее, на доход от купеческого мыта твоё войско содержать можно. Но купцы не только за охрану платят, а и за постой, и за барки торговые, и за пропитание. Всё добровольно, без принуждения. Уж эти прибыли ты нам оставь. А чтобы самим торговать, так о том крепко думать надо. Мы ничего пока не ответим, посмотрим, покумекаем.
       - Хорошо, Боровик, будь по-твоему. Пошлину за охрану и купеческий проход я себе возьму, остальное - ваше. Как Волгу открыть, мы с козаками решим, но по первому моему зову вы с дружинами должны являться. И десятую часть всех своих доходов будете отдавать, как раньше договаривались. Моей монетой, пропитанием или железом. И ежели кто захочет ко мне служить идти, препятствий не чинить, чтобы я мог войско пополнять. По рукам?
       Боровик с Пантелеем опять переглядываются. Наконец, огладив бороду, Боровик держит ответ:
       - Десятую часть, конечно, отдадим. Обещали. Но, Георгий Донилович, пока нам самим своих людей кормить нечем! Яви милость, сделай уступку малую. Как пойдут купцы, появится прибыток с торговли, так мы с тобой и начнём рассчитываться.
       - По рукам! - Георгий встаёт, протягивает Боровику с Пантелеем руку. Те тоже поднимаются и ударяют по рукам:
       - Договорились!
      
      
       Алёшка
      
       Всё утро княжна решала, какую шубку надеть. Хоть и немного теперь пожиток осталось, всё добро в тереме пропало, есть в чём покрасоваться перед Алексеем. Выбрала короткую беличью, с серебристым отливом. И соболиная шапка в тон, Елене очень идёт, отец подарил. Михаил Ярославич сильно сдал последние дни, всё молчит, борода совсем седая стала. А Елена как увидела, что её с отцом берёт в полон тот самый красивый козак, в теремных сенях глаз не сводивший, сразу поняла - всё хорошо будет! Алексей вторым или третьим человеком в Орде оказался, ближайший друг Георгия, чтоб тому издохнуть поскорее. Лёшка ещё в первый раз так на Лену смотрел, что ясно, как день - ни её, ни отца он в обиду не даст, хоть бы даже и с самим Георгием проклятым будет драться.
       Вот и сейчас, добился первым в очереди стеречь, сани с верхом тёплые выхлопотал, и чтобы слуг пятерых оставили. Как же можно без слуг в такой медвежьей глуши, куда их Боровик определил, предатель-иуда! Ну, ничего, отольётся ему. Алексей два полных месяца будет стеречь до смены. Чтобы сойтись потеснее да пожарче, времени хватит. А там посмотрим, кто кому будет сапоги лизать, прощение вымаливать!
       Две сотни козаков на конях, при оружии, выстроились подковой на обширной поляне. В серёдке Юрик с друзьями и низовые князья. В противном конце поляны стоят запряжённые сани с верхом и суетятся слуги Михаила Ярославича. Тут же у саней и Лёшка верхом с полусотней козаков конвоя - им первым в очереди выпало Михаила стеречь. Наконец из шатра выходит сам Михаил с дочерью. Изгнанник ни на кого не глядит, сразу в сани лезет. А Елена румяна, весела, шапку игриво поправляет, на слуг покрикивает, Лёшке улыбается. И тот, как зачарованный, глаз с неё не сводит.
       Вот, всё готово к отъезду. Лёшка подъезжает к отоману:
       - Ну, мы поехали, Юрик?
       - Давай, Лёх, как договорились.
       Алёшка машет рукой, сани с Михаилом и Еленой в окружении козаков трогаются. Сотник почему-то не прощается с остальными, сразу разворачивается и галопом догоняет сани.
       - Да как же так можно, Георгий Донилович! Неужто не видишь? Пошли кого иного стеречь, - волнуется Боровик.
       Юрик молчит.
       - Послали козла огород сторожить... - негодует Димка.
       - Ты сам знаешь, Алёшка наш друг. Мы с пятнадцати лет вчетвером рубимся, в бою друг другу спины прикрываем. Я Лёхе как себе верю! - режет отоман.
       - Как-то он... глядит на неё... Не вышло бы лиха... - чешет затылок Володька.
       - Эх, Егорий Донилович, ты вот всё прямо смотришь, а в жизни оно всякое бывает! - раздосадован Вешняк.
       - Не думал, что ты такой наивный, Георгий Донилович! Все всё видят, один ты слепой! - дерзит Пантелей.
       Терпение Георгия лопается:
       - Я сказал, вы слышали! И говорить тут больше не о чем!
       Отоман развёртывает коня и уезжает.
      
       После оттепелей снег набух водой, стал каким-то мокрым, противным. Елена брезгливо обметает веничком сапожки и, чуть было не задев головой о низкий косяк, идёт в избу. Сразу проходит к себе в светёлку, а здесь опять на лавке два козака сидят! Сколько раз просила Лёшку, чтобы не заходили к ней караульные, а он всё одно талдычит - отоман приказал, отоман приказал... Значит, плохо просишь, отрезал отец, когда Елену отчитывал. Если в такой малости уступить не умолишь, что же о большем думать? Вот уже месяц из двух прошёл, а всё без толку. Смотри, уедет Алексей, приедет кто ражий да удалый, тебя, дурищу, завалит и пустит после по кругу. И не поймёшь, кого потом родителем дитяти назвать.
       Да уж, невесело. Елена скидывает телогрейку у печки и хочет зайти за занавеску, прилечь. И тут на середину комнаты выбегает мышь. Княжна вскрикивает и одним скоком вспрыгивает на лавку, рядом с козаками. Дома, в княжеских хоромах, мыши вот так по светлицам не шныряли, Ленка к этим проворным пакостным зверькам никак привыкнуть не может.
       Один из козаков отпускает похабную шуточку:
       - Что, боишься, в дырку твою залезет и шуровать начнёт?
       Караульные ржут. Елена не сразу понимает, о чём речь и, стоя на лавке, с вопросительной полуулыбкой оборачивается к козакам. Те ещё больше веселятся, покатываются со смеха. Княжна догадывается, лицо вспыхивает огнём, и Ленка вылетает вон из комнаты.
       Как была, без шубки, без телогрейки, выскочила на улицу и бросилась к Лёшке, в соседнюю избу. Вихрем проскочила сени прямо в Лёшкину дверь. Сотник оторопело смотрит, как вдруг дверь распахивается и к нему в каморку вваливается княжна, вся растрёпанная, взбудораженная, в одной рубахе и понёве.
       - Они! Там! Твои к-козаки-и-и... - слёзы унижения и обиды только сейчас хлынули из глаз и полились уже неудержимо.
       - Что? Что они сделали?! - Лёшка вскочил как ужаленный и весь аж затрясся.
       - Они... они сказали, что я... что у меня... - Ленка не может выговорить и только рыдает у Лёшки на груди. Тот незаметно для самого себя гладит княжну по голове и виновато повторяет:
       - Ну, только сказали... только сказали...
       Ленка теснее прижимается к Лёшке, обнимает его за плечи и, сквозь плачь, выговаривает:
       - Некому меня защитить, любой обидеть может, а я только тебя люблю, только ты мне нужен... - запрокидывает голову и подставляет Лешке губы.
       И сотник, чувствуя сквозь одежду горячее тело девушки и переполненный несказанной нежностью к милому беззащитному существу, несмело целует жгучие, чуть влажные Ленкины губы. Как-то, сама собой, расходится и соскальзывает на пол понёва....
      
       Дорожка к проруби во время оттепели вся взмокла, а теперь заледенела. Юрик, Димка и Володька идут купаться, гоня перед собой Ваньку.
       - Не хочу я туда лезть, холодная она!
       - Да ты, дурак, счастья своего не понимаешь, потом наоборот горячо будет, славно, - Юрик слегка подталкивает брата.
       - Ну и купайтесь сами на здоровье. А я делом займусь, добро Михаила надо до конца пересчитать, всё растащат вот-вот.
       - Успеется. Окунись разок, попробуй. Потом спасибо скажешь.
       - Эгей! - кто-то кричит сзади, с берега.
       Козаки оборачиваются и видят спешащего к ним Лёшку.
       - Вот те на, Лёха пожаловал! А вы говорили... - отоман с укоризной смотрит на Димку с Вовкой. Тысяцкий слегка пожимает плечами, а Володька весь расплывается в улыбке до ушей.
       Добежав до друзей, Лёшка со всеми по очереди здоровается. Юрик и Вовка крепко пожимают сотнику руку, хлопают по спине. Димка руку жмёт, но отстранённо, холодно. А Лёшка от какого-то внутреннего, затаённого счастья весь светится, лучится взглядом. Воспользовавшись суетой, Ванька бочком, бочком отходит в сторону, в несколько прыжков, как заяц, по снежной целине огибает толпящихся на тропинке друзей и, издалека улыбнувшись сотнику, сбегает с пруда.
       - Давай с нами, купнись! - приглашает отоман.
       - Ладно, пусть её... воняет, - соглашается Лёшка и, с улыбкой на лице, лёгкой танцующей походкой идёт вместе с друзьями.
       - А что приехал так рано? Надоело или случилось чего? - уже подойдя к проруби, осведомляется Юрик.
       - Да так, потом расскажу... А что у вас нового?
       - У нас тут такое дело! - Володьке хочется скорее загладить недоверие к другу. - Ты представляешь, под Ростовом волхвы напали на двух христиан, побили и ограбили.
       - И чего?
       - Ну, Юрик вмешался, заставил всё отдать и виру за побои заплатить.
       - И всё?
       - Ну, да... А чего ещё?
       - А я думаю, наказать надо было как раз за волхование и все пожитки волховские христианам раздать.
       - Как так? - озадаченный Володька так и застыл с полуспущенными портами.
       - Но мы же с вами христиане? Христиане! Значит и должны заступаться за христиан в первую голову! - совершенно искренне заявляет Алексей.
       Тут уж и Юрка с Димкой, стоя у проруби в разной степени раздетости, с изумлением взирают на друга. Отоман не сразу и находит, что ответить:
       - Погодь, погодь, Лёх, что-то странное ты говоришь. Если один человек у другого отбирает коня и говорит: "Я сильней, отдай мне коня", - это, конечно, нехорошо, но понятно. Однако, если силой брать чужого коня, но говорить: "Ты неправильно веруешь, потому отдай коня", - тут уж я понять никак не могу...
       - Ну, как ты не понимаешь, Юрик? Ты же христианин! Вот и должен прежде своих защищать!
       Тут до отомана доходит смысл Лёшкиных слов. Забыв про купание, стоя голым у проруби, Юрик выговаривает сотнику:
       - Да ты, Лёх, соображаешь, чего несёшь-то?! При чём здесь моя вера? У нас в Орде и Спасу кланяются, и Магомету, и Роду с Перуном, и ещё леший знает кому. А ты предлагаешь мне одну сторону принять? И что тогда...?! Где ты только таких мыслей набрался, будто белены объелся.
       Отоман машет на Лёшку и с разбега плюхается в прорубь. А Димка, поймав Вовкин взгляд, печально кивает головой.
       Раздетому Алексею тоже ничего не остаётся, как лезть в воду, за ним прыгают Димка с Володькой. Друзья бултыхаются, покрикивая от удовольствия, но прежнего веселья не получается - размолвка, как заноза, сидит в каждом...
       Уже почти одевшись, Юрик требует:
       - Ладно, леший с ними, с волхвами. Давай, рассказывай, что там случилось, почему приехал.
       Лёха суетливо теребит край рубахи, но старается смотреть прямо в глаза отоману:
       - Хочу пригласить вас на мою свадьбу.
       Володька, приоткрыв рот, вытаращивает глаза на Лёшку. Постепенно удивление сменяется обидой, будто ребёнка без сладкого оставили. У Димки глаза, как щёлочки, лицо закаменело. Юрик виду не подаёт, не спеша вытирает волосы на затылке и в упор глядит на Алёшку.
       - На ком женишься?
       - На твоей сестре, Елене.
       - На сестрёнке, говоришь...
       Над прудом нависает зловещая тишина. Юрик так же, не спеша, надевает овчину и свою знаменитую волчью шапку.
       - Так приедете? - Алёшка с надеждой смотрит на друзей.
       Димка с Володькой на сотника не глядят, стоят нарочно отвернувшись. Юрик задумчиво поглаживает бородку:
       - Я приеду, Алёш. Когда?
       - Через неделю.
       - Хорошо. Жди.
       - Ну, тогда.... Я назад поехал?
       - Поезжай, Лёш. Удачи! - отоман пожимает протянутую Алексеем руку.
       Сотник растерянно оглядывается на Димку с Володькой, но... Больше с ним никто прощаться не собирается. И Лёшка, заплетая ногами, понуро бредёт по тропинке к берегу.
      
       - Не надо, он один приедет.
       - Как так один? Быть того не может! А как же охрана, свита?
       - Я давно Юрика знаю, один он приедет, точно, такой человек.
       - Ну, смотри! Если ты ошибёшься, нам всем худо будет.
       Лешка стоит, опустив голову, перед Михаилом Ярославичем и сжимает руку Елены.
       - Я не ошибусь. Я его очень хорошо знаю...
      
      
       Юрик
      
       Ах, как чудесно катиться в санях, когда солнышко! Снег сверкает, иней на деревьях искрится, и по всему чувствуется, что скоро весна. Ирка подставляет солнцу и ветру лицо, закрывает глаза и едет так от опушки до самого дома. С того раза, как разбойники напали и Юрика встретили, впервые к маминой родне на Оку выбрались. Мама-то уже давно, родами Любима умерла. Отец новую жену взять не успел - через год на охоте сгинул, так и не нашли. Вот и живёт Ирка теперь с дедушкой, бабушкой да тремя братьями. Рядом младшие дедушкины сыновья избы поставили, семьи завели. И так уж повелось, что всё сообща делается, каждый, чем может, сиротам родителей заменяет.
       И сейчас целым обозом отправились, с дядями и двоюродными братьями, пять саней, десять верховых. Поправившийся Любим всю дорогу лук из рук не выпускал, дурачок. А Ирке думалось, что если бы её один Юрик охранял, всё надёжнее было б.
       Вот и дом! Братья распахивают ворота, сани заезжают на двор, и дедушка тут же стоит, встречает. После разбойников дед занемог, только-только с палочкой стал со двора выходить. Ирка выскакивает из саней, скорее дедушку обнять. Борода седая, колючая, от неё печью и свежим хлебом пахнет.
       - Отоман опять заезжал, тебя спрашивал.
       - Юрик?! - Ирка вся замирает, и сердце куда-то вниз падает. - Зачем же он приезжал?
       - Ну, кто ж его знает. Приехал, тебя спросил и уехал восвояси.
       - А где его теперь искать? - Ирка, чтобы не упасть, за избяные брёвна хватается.
       - Ищи ветра в поле.
       - И ничего не сказал?
       - Сказал, что ты ему нужна, и всё! - дед уж сам не рад, что этот разговор затеял, ишь, как внучка разволновалась.
       А Ирке словно изнутри кто прокричал:
       - Я нужна Юрику! Он за мной приезжал!
       И тотчас будто крылья за спиной выросли. Скорее в избу! Там, в светёлке, есть сундучок. В нём уже давно мужские порты лежат, Ирка в них училась на лошади скакать, не хуже чем у братьев получалось. Стремглав в светёлку вбежала, из сундука порты вытащила, на себя приложила. Вроде подходяще. Ирка быстро всю одёжку скинула, в одной рубахе короткой осталась. Хотела порты надеть.
       И тут на середину комнаты выбегает мышь. Ирка уж рот открыла, что бы завизжать, но тут же и закрыла, - а хороша я буду, если на визг заглянет кто - голышом почти, посреди светёлки, с портами мужскими в руках. Ирка даже хихикнула, как себя со стороны представила. А тут ещё мышка так смешно носиком повела. Отложив порты, Ирка опустилась голыми коленками на пол и подсунула мышке палец. Та его деловито обнюхала и усиками пощекотала. Так уморительно, что девушка второй рукой себе рот зажала, чтобы в голос не рассмеяться.
       Вдруг, показалось, за дверью зашуршал кто-то. Ирка вскинулась, про мышь забыла, скорей порты надевать.
       Из избы Ирка через заднюю дверь тихонько вышла, к лошадкам прошла. И только у стойла про косу вспомнила. Если просто так под шапкой лежит, то на первой же канаве и выскочит. А заколки все в избе остались. Ножом две щепочки от столба отколупнула и ими кое-как косу заколола.
       Быстро коняшку поседлала, тут же в седло забралась - во дворе и братья, и дедушка - остановят и не пустят никуда.
       Дед как раз ворота закрывать начал, как вдруг на двор внучка верхом выскочила. Старик сразу смекнул, что к чему, себя выругал нещадно, и ворота скорей на засов, на засов! А Ирка, негодница, по двору скакнула туда-сюда, и через изгородь коня направила.
       - Стой! Одна! В поле! Не пущу!
       Куда там. Перемахнула, только её и видели.
       Одной действительно страшно оказалось. Ирка уже далеко от дома ускакала, стоит посреди поля, на ветру, не знает, что дальше делать. Места кругом едва знакомые, и день к вечеру повернул. Коняшка ушами поводит, ноздри воздух вбирают, так и норовит скотинка бессловесная обратно домой двинуть. Ирка и сама уж было отчаялась, но тут вдали три всадника показались. Козачий разъезд или опять разбойники? У Ирки сердечко как сумасшедшее бьётся, вот-вот из груди выскочит. Ах, была, не была! Повернула к ним и пустила коня во весь опор - когда галопом скачешь, то думать особенно и некогда, не так страшно.
       Конные сначала стояли, смотрели, и лишь когда Ирка большую часть пути проскакала, навстречу тронулись. Вроде не разбойники. Двое постарше, один помоложе, Иркин ровесник. У него и у одного из тех, кто постарше, лица приятные, зато у третьего, облезлого с длинной шеей, рожа препротивная. Ирка подскакивает и, не успев отдышаться, сразу выпаливает:
       - Мне к отоману надо! Меня отоман искал!
       Тот, что с противной рожей, немедля к Ирке обниматься лезет:
       - А зачем тебе отоман, не хочешь с нами остаться?
       Ирка чуть на месте не умерла со страха - неужто разбойники?!! Но тот, что с приятным лицом, вроде как старшина разъезда, своего грубияна осаживает:
       - Отстань, Горазд! - и уже к молодому обращается: - Слав! Проводи девушку. Отвечаешь за неё.
       Молодой-то рыжим оказался, весь в веснушках. Соплю утёр, хмыкнул и Ирку спрашивает:
       - Тебя как звать-то?
       - Иркой...
       - Ну, поехали, Ирка.
       И совсем недалеко ехать, как выяснилось. За лесок, за пригорок, ещё поле пересекли, а там уж с дальнего холма такой вид открылся... Ирка в переднюю луку двумя руками вцепилась, чтобы с коня не свалиться.
       Внизу, на поле, огромное войско широкой лавой несётся. Даже здесь, вдалеке, земля дрожит. А поперёк оного несчётного множества стоит один всадник и саблей машет. Юрик?! Один против всех?!
       - Битва...? - Ирка едва выдыхает.
       Рыжий Славка оборачивается и с пренебрежением Ирку с головы до ног оглядывает:
       - Ну что ты. Разве не видно? Учения отоман проводит.
       Юрик задумал новую уловку испытать. Три козачьи сотни становятся в первый ряд, и три во второй, в затылок сотням первого ряда. Неприятель видит построение двухрядное, шириной в три сотни. И к видимому, соответственно, готовится. А когда Орда начинает разгон перед сшибкой, крайние сотни второго ряда, и справа и слева, выходят вперёд и пристраиваются сбоку к первому ряду, как птица крылья расправляет. Ширина строя, таким образом, почти в два раза увеличивается и неприятеля легко застать врасплох, нежданно с боков охватить.
       Сам Юрик верхом на значительном удалении находится и изображает собой противника. Вот поднимает саблю и резко ей отмахивает. По его знаку Орда с места трогается и несётся прямо на Георгия. Отоман следит за перестроением, указывая козакам саблей:
       - Ну, чего ты ждёшь?! Выводи, выводи!
       Орда во весь опор несётся на Юрика.
       - Ну, ничего, ничего... - приговаривает отоман.
       Конь под ним в испуге прижимает уши и отворачивает голову от накатывающей конной лавины.
       - Да стой ты!
       Наконец, когда остаётся совсем чуть-чуть, Георгий снова поднимает саблю и отмашкой останавливает козаков:
       - Хорошо! Коней не застудите. Сейчас ещё раз пойдём. Тысяцкий и сотники ко мне!
       Славка в Орде недавно, меньше месяца. После того как козаки бронников разбили, к отоману многие молодцы подались, и Славка в том числе. Определили его в разведку, и знает Славка пока только козаков своего десятка. Ну, еще с сотником беседовал, когда принимали. Но вот беда, сейчас надо самому отоману о девице доложить! А с ним и сотники все собрались и Димка-тысяцкий. Говорят, он-то самый страшный из всех, ему вообще на глаза попадаться не след. Чтоб она лопнула, эта Ирка взбалмошная! К отоману ей, видите ли, приспичило! Как доложить, Славка заранее придумал, но вот как отомана назвать? Он же и Великий князь теперь, и по отчеству его хорошо бы величать. Решил, всеми, какие знает, титулами назвать, - много не мало. Главное, чтобы не обиделся грозный отоман, не наказал за недостаточную почтительность.
       Димка, Володька и остальные сотники собираются вокруг Юрика. Только тот хочет втолковать ошибки, как подъезжает молодой веснушчатый козак и робко так блеет:
       - Отоман, Великий князь, Георгий Донилович, Юрик...
       Козаки сперва недовольно оглядываются - кто посмел им мешать? - но, услышав такое обращение, от хохота чуть не вываливаются из сёдел. Юрик, утирая слёзы от смеха, подбадривает совсем смутившегося молодого:
       - Если так в бою ко мне обратишься, уже докладывать будет незачем. Называй короче, Юриком, и говори толком, чего надо. А то ещё прадеда моего вспомнишь.
       - Юрик, тут девица приехала. Говорит, ты искал её.
       Только сейчас все примечают всадницу в отдалении. Ирка ближе подъехать забоялась и сейчас, ни жива ни мертва, ждёт, что дальше будет.
       Отоман повторно окидывает взглядом молодого козака и теперь обращается к нему совершенно серьёзно:
       - Тебя как зовут?
       - Славой кличут...
       - Спасибо, Слав. Я тебя запомню, - оборачивается к Димке и сотникам. - Подождите. Сейчас одно дело решить надо.
       Юрик галопом скачет к Ирке и коротко с ней о чём-то беседует. Затем они вместе, уже шагом подъезжают к козакам. Ирина едет, опустив глаза, а Юрик, наоборот, весело на всех поглядывает. Подъехав, отоман объявляет:
       - Знакомьтесь! Эту храбрую девушку зовут Ириной. Она согласилась стать моей женой.
      
       В избе пахнет свежевыпеченным хлебом, парным молоком, щами и ещё чем-то исконным, родным, что отличает дом большой дружной семьи от жилища человека одинокого, несемейного. В горнице за столом чинно рядком сидят Володька, Юрик, Димка и Ванька. На столе два больших горшка, один со щами, другой с гречневой кашей. Рядом миски с кислой капустой, мочёным чесноком, солёными огурчиками. На чистой тряпице свежайший, только из печи, хлеб. А ещё простокваша в кувшине, и густая домашняя сметана, и масло, и творог. Чувствуется, что и гостям тут рады, и найдётся, чем их попотчевать.
       От сытной еды и тепла лица козаков раскраснелись, волосы после бани ещё слегка влажные. Все, кроме Ваньки, уже наелись и теперь ждут, с кем обсудить Иркино замужество. Дед-то опять слёг, испереживался за самовольную внучку. Юрик тихо сидит между сватами, Димкой и Володькой, вытирает хлебным мякишем ложку. А Ванька никак не может остановиться. Подвинул к себе и горшок со щами, и миски с соленьями, и хлеб с маслом, и кашу. За ушами хрустит так, что, кажется, по всей комнате слышно. А что поделаешь, если есть очень хочется?
       Взрослые козаки не разговаривают, задумались. Рано заматеревшие, одичавшие от походной жизни мужчины сами недавно были детьми и росли в семьях, в таких же уютных избах. Напрочь лишённые своего домашнего угла, они, как ни странно, соскучились по далёкому, теперь уж почти забытому семейному обиходу.
       Открывается дверь, и заглядывает Ирина, в одной длинной белой рубахе, босиком, волосы распущены. Обычно весёлая, смешливая, сейчас она смотрит необычайно серьёзно, даже требовательно. Уже не смущаясь козаков, Ирка манит Юрика за собой. Отоман медлит, оглядывается на друзей. Димка с Володькой, бросив взор на девушку, начинают промеж собой громкий разговор о каких-то пустяках, к сватовству совершенно не относящихся. Тогда Юрка наконец решается, уходит.
       Более никто в горницу не заходит. Обождав, Димка пожимает плечами и кивает Володьке на выход. Друзья согласно встают, тысяцкий толкает в плечо жующего Ваньку - пора, мол, и честь знать. Тот скорее дожёвывает что-то необычайно вкусное, никак не может оторваться. Нетерпеливый Димка даёт Ваньке хорошую затрещину и силой выволакивает из-за стола. Но в последний миг младший ещё успевает подхватить из миски хрустящий солёный огурчик.
       Утро. Рассвет только-только занимается робкой красной полоской за дальним полем. Контуры предметов зыбкие, серые. Козачий походный шатёр рядом с Иркиным домом кажется вросшим в ноздреватый весенний снег. Вдруг со двора доносятся шарканье ног, свист воздуха, рассекаемого саблей, приглушённый окрик отомана. Козаки вмиг просыпаются, одним движением распахиваются спальники, разом выхватываются луки со стрелами. Откидывая полог, Димка браниться сквозь зубы:
       - Ванька, олух, прозевал!
       При нежданном нападении сначала делают, потом думают. Димка и Володька в одном исподнем, как спали, с уже натянутыми луками выскакивают из шатра. Причём Володька припадает на колено, а Димка стоит над ним - так шире обзор и не мешаешь стрелять товарищу. Рядом с шатром Ванька, полностью облаченный для ночной стражи, согнулся пополам от хохота. До застывших наизготовку козаков так же постепенно доходит смысл происходящего. Вовка и Димка опускают луки и валятся с ног от смеха.
       Около избы Юрик в одних тонких шёлковых шароварах, голый по пояс, прыгает босиком по снегу. А на отомана, размахивая его же новой, с елманью, саблей, наскакивает дед Ирины и кричит:
       - Сперва обвенчайся по правилам, а потом женихайся!
       Что там у старика на уме, непонятно. Хотя вряд ли он действительно хочет жениха своей внучки зарубить. Великого князя - тем более. Скорее взыграло ретивое, любимую кровиночку отдавать жалко. Но всё это и не важно. С первого взгляда видно, что старик с саблей не знаком, машет ей кое-как и для Георгия, который всю жизнь в конных сшибках рубится, никакой опасности не представляет. Отоман легко уворачивается от сабли, оглядывается на хохочущих друзей и пытается урезонить старика:
       - Отстань дед, не позорь меня перед козаками.
       Димка с Володькой вовсю веселятся:
       - Давай, давай дед!
       - Покажи зятьку, кто в доме хозяин!
       Тут из избы выходит Ирка - тоже босиком, простоволосая, поверх ночной рубахи накинута шуба. Она подмигивает смеющимся козакам и подкрадывается сзади к дедушке. Дождавшись, когда дед снова размахнётся, двумя руками хватается за дедушкино запястье и тянет его назад и вниз, как бы продолжая движение замаха. Дед чуть не падает навзничь и разжимает руку. Сабля достаётся Ирке. Победоносно глянув на козаков, девушка суёт саблю подмышку и тянет деда за руку.
       Растерянно причитая: "Ах ты, бесстыдница, простоволосая выскочила, горе ты моё", старик семенит в дом следом за внучкой.
       Отоман поглядывает искоса на друзей, нагибается и запускает в Вовку снежок:
       - А ты чего ржёшь, худосочный?
       Володька от неожиданности садится прямо на снег. Димка, в свою очередь, кидает снежок в Юрика. Ванька, повертев головой, тоже вступает, но на стороне брата. Быстро разобрались двое надвое, и давай друг друга снежками забрасывать. Вот потеха! Но Володька, удумав что-то новое, исчезает в шатре и вылезает назад уже в броне и боевом шлеме. Сразу всем остальным скучно становится друг в дружку кидаться, и каждый теперь норовит в прорези Володькиного шлема снежком попасть.
       На двор опять выбегает Ирка, теперь прилично одетая: в шубе, платке и сапожках. Сразу присоединяется ко всеобщему веселью - пусть неумело, по-девчоночьи, но тоже швыряет снежки в бронника. Наконец, с залепленными снегом прорезями шлема, Вовка падает в снег и, обессилев от смеха, не может встать. Ирка, довольная, раскрасневшаяся, с выбившимися из-под платка волосами, хитро улыбается козакам:
       - Есть хотите? Пошли завтракать.
       - А вдруг там засада, отоман? - острит Димка.
       - Не боись... - Юрик сметает веничком со ступней снег.
       Козаки отряхиваются, Володька снимает брони, и вслед за Иркой гуськом все заходят в избу.
      
      
       "Дай умереть в бою..."
      
       Весна совсем уж одолела зиму. Днем солнце хорошо прогревает воздух, явственно печёт даже сквозь тёплую одежду. Осевший, сочащийся ручейками снег на полях держится последние дни. Лишь ночью под утро мороз сковывает весёлую капель с крыш и вытаявшую землю вокруг деревьев. Но в один из дней, после полудня, небо нежданно заволакивает тяжёлыми сизыми тучами и при полном безветрии, словно пух из внезапно порванного мешка, густо сыплются крупные хлопья невесомого снега. И окрестные поля, и берёзовая роща, и пруд, и кузня на пригорке сразу исчезают за сплошной серой пеленой.
       А на утро уже ничто не напоминает о весне - на всём вокруг ровным слоем лежат высокие сугробы, мягкие, как бабушкина перина. Юрик перед отъездом решил не идти на пруд, а поваляться в чем мать родила в свежем глубоком снегу. Ныряя головой вперёд и перекатываясь с бока на бок, вывалился как следует и, быстро одевшись, побежал седлать коня. Тут-то Димка с Володькой его и перехватили.
       - Ты куда это один собрался? - Димик, как всегда, смотрит исподлобья своими маленькими колючими глазками.
       - Тебя не спросил... Сам знаешь, к Лёшке на свадьбу.
       - А не хочешь с собой козаков взять? Сотни две в самый раз будет. На всякий случай.
       - На какой случай? Один в лесу потеряюсь?
       - Так Лёшка же слюбился-снюхался с этой... ну... сестрой твоей. А значит, и с Михаилом. Тебя одного там как курёнка прирежут! - Володька от волнения срывается с баса на тенорок.
       - Да у нас там, кроме Алёшки, ещё полсотни козаков. И все они меня резать будут?
       - Ну, кто ж его знает, что там делается, что там Лёшка козакам наплёл?! - Димик упрямо гнёт своё.
       - Вот я приеду и разберусь. Если надо - и Алёшку накажу.
       - А в дороге? В дороге-то ты один будешь, без охраны! - Володька старается употребить всё своё красноречие.
       - Я что, красна девица, чтобы меня охранять?! Слава Богу, сам за себя постоять могу, всю жизнь один езжу!
       Друзья стоят, набычившись, друг против друга.
       - Ты как хочешь, Юрик, но одного мы тебя не пустим! - Димка преграждает отоману тропинку. Сзади него уступом высится огромный Володька.
       Лицо Георгия превращается в застывшую маску, на скулах играют желваки. Отоман резко разворачивается на каблуках и повелительно обращается к двум стоящим в карауле козакам:
       - Митяй! Азат!
       Все замирают, неужели Юрик сейчас прикажет караульным наброситься на своих друзей?! Но Георгий неожиданно расслабляет мышцы и хитро улыбается:
       - Поедете со мной на свадьбу к Алёшке?
       Митяй с Азатом переглядываются:
       - Ага, отоман!
       - Поедем!
       - Ну а троих пустите? - Юрик с усмешкой оглядывает друзей и плечом вперёд проходит мимо Димки с Володькой.
       Дорогу занесло почти вровень с окрестными полями, и кони с трудом месят глубокий снег. Солнце, пробившиеся из-за туч, подошло к полудню, а Юрик с Митяем и Азатом лишь чуть отъехали за дальние козачьи разъезды. Но спешить особенно некуда, у Боровика решили переночевать и уж назавтра двинуть на дальнюю заимку, к Алёшке. Опасаясь похолодания после снегопада, всадники с утра оделись потеплее, а теперь солнышко заметно пригревает, приходится рассупониваться - весна снова берёт своё. Отпустив повод, козаки беззаботно посмеиваются, спорят, долго ли удержится свежий снег.
       Внезапно воздух пронзает свист стрел. Одна попадает Митяю в грудь, и он замертво валится с лошади. Вторую получает в живот Азат. Согнувшись пополам, зажимает рану, но остаётся в седле. На Юрика накидывают несколько арканов. Два отоман успевает отбить выхваченной саблей, но ещё два захлёстывают грудь, горло и выдёргивают из седла.
       На поверженного Георгия наваливаются шестеро, вяжут руки. Скрутив как следует, накидывают ещё два аркана и стягивают у подмышек. Свободные концы подхватывают два всадника и, пустив коней рысью, тащат Юрика на длинных верёвках по снежной целине прочь от дороги. За ними скачут остальные нападавшие. Последний подхватывает под уздцы Юркиного коня. Стук копыт и крики стихают в отдалении, над дорогой снова воцаряется тишина, будто и не было никакой засады.
       Простреленный насквозь, в подтаявшем, розоватом от крови снегу лежит Митяй. Его лошадь стоит, широко расставив ноги, и недоумённо обнюхивает хозяина. Раненый в живот Азат, скрючившись, неподвижно сидит в седле. В суматохе о нём попросту забыли. Когда шум замирает, козак, превозмогая боль, разворачивает коня обратно в Орду.
       Солнце уже миновало полдень, а Димик, как с утра завёлся, так до сих пор не может успокоиться. Ходит полдня туда-сюда, от кузни до пруда, и спускает на всех собак. В конце концов, видя, что от него откровенно разбегаются встречные козаки, тысяцкий идёт к началу дороги, по которой утром уехал отоман. И здесь встречает Володьку, задумчиво смотрящего на лесную опушку.
       - Тоже о Юрике думаешь?
       - Да... оно... как-то. Вроде там наши разъезды дальние, а от них и до Боровика недалеко. А Боровик уж точно ещё провожатых даст, от него не отвертишься. Но всё ж... Слушай, давай пошлём две сотни в вдогонку, на всякий случай. А Юрику скажем, что по какой другой надобности козаки поехали.
       Димка ничего не отвечает, ожесточённо крутит ус. Никак не может решиться грозный тысяцкий нарушить волю отомана.
       Тут из-за деревьев появляется конь с Азатом. Козак бессильно свисает вниз, из последней мочи держась за конскую шею. Всё седло и лошадиный круп залиты кровью. Друзья стремглав бросаются к раненому.
       - Отоман... плен... - изо рта идёт кровавая пена. Истратив последние силы, Азат бездыханно валится на руки Володьки.
       Чувствуя неладное, со всех сторон к опушке сбегаются козаки. Димка выхватывает саблю и, вдруг охрипнув, орёт во весь голос:
       - Отоман в плену!!! На конь!!!
      
       Посреди поля стоит одинокая избёнка пастухов. Рядом с ней, на уже начавшем подтаивать снегу, топчутся Михаил Ярославич, Алексей, Елена и двое слуг. Всех изводит томительное ожидание. Наконец вдали показываются всадники, тащащие за собой на арканах связанного человека. Его тянут головой вперёд так, что порой всё тело скрывается в целине, а сзади в снегу остаётся глубокая размашистая борозда.
       Елена от радости подпрыгивает и хлопает в ладоши, как девчонка. Михаил, надменно вскинув голову, с торжеством взирает на поверженного врага. Один Лёшка стоит, как в воду опущенный. Подъехав, всадники скрываются за избёнкой, туда же устремляются и Михайловы слуги. Все вместе наседают на Георгия, подсунутой слугами верёвкой стягивают ему локти за спиной и только затем освобождают от арканов. Тут же двое из тех, кто были в засаде, рассёдлывают коня Георгия и спорят, кому достанется седло, а кому лошадь.
       С отомана стаскивают сапоги, полушубок, один из слуг, злорадно ухмыляясь, даёт пленному пинок под зад, и Юрика подводят к Михаилу. Георгий в красной разорванной у ворота рубахе, порты тоже порваны, босиком, без шапки, руки заломлены за спину. Волосы, борода, брови с ресницами залеплены снегом. Юрик раздирает ресницы, встречается взглядом сначала с Михаилом Ярославичем, затем с Алексеем...
       - Ты... - то ли вопросительно, то ли утвердительно произносит отоман разбитыми губами.
       Лёшке ответить нечего, и глядеть на друга ему явно больно. Свесив голову, он опускает глаза, а Михаил, напротив, снова чувствует себя Великим князем и ему не терпится показать, кто здесь хозяин:
       - Ну, что, змеёныш, попался? Сейчас мы тебя своим судом судить будем.
       Георгий неотрывно смотрит на Лёшку и не обращает никакого внимания на Михаила. Алексею некуда деться от взгляда Юрика, он переступает с ноги на ногу, отводит голову в сторону, готов провалиться сквозь землю. Елена приходит на помощь:
       - Оказалось, так просто перехитрить непобедимого отомана. И как вы ему доверяли над собой верховодить? Ведь он же непроходимо глуп! - прижимаясь всем телом к Алексею, говорит издевательски вкрадчиво.
       - А мы сейчас с него кожу живьём сдерём, и из неё барабан сделаем - будет наши победы возвещать! - Михаил никак не может поймать взгляд Георгия, увидеть в его глазах хоть какой-то испуг или мольбу о пощаде.
       Юрик ни на что не обращает внимания, он всё смотрит и смотрит на друга. Тогда по знаку Михаила слуги бьют отомана в пах, валят на снег, у них в руках появляются ножи. Над лежащим возятся несколько человек, с него начинают срывать одежду. Неожиданно Михаил Ярославич останавливает своих людей:
       - А ну подождите. Поднимите-ка его.
       Слуги поднимают полуголого Георгия. У него закушена губа, кровь струится по подбородку, от напряжённого дыхания вздымается и опадает живот.
       - Напоследок знай, гадёныш: твоего отца убить - я приказал.
       Юрик глядит на Михаила Ярославича.
       ...Почему-то наша память бережно сохраняет даже те детские воспоминания, которые хочется забыть навсегда. Начало лета. Семья - отец, мать, мальчик лет десяти и маленький братик, только-только выучившийся ходить. Мать плетет венок из ландышей, одевает на отца. Мама плела особенные венки - в одуванчики она вплетала листья ландышей и получалась зелёная корона с изогнутыми зубчиками и весёлыми солнечными драгоценными каменьями. Вдруг всадники. На отца накидывают арканы... Старший сын бросается на помощь, один из всадников отмахивает саблей. Мальчик отшатывается от смертельного удара, но конник достаёт саблей по правой щеке. Мать бросается вперёд, закрывает собой младшего...
       Юрик глядит на Михаила Ярославича. И вдруг лягает одного, отталкивает другого слугу, сбивает с ног Михаила, пронзительно свистит. На свист к отоману подскакивает его конь, без седла и всякой сбруи. Коротко разбежавшись, Георгий без помощи рук запрыгивает на коня и сразу с места пускается в галоп.
       На мгновение все замирают, затем спохватываются - ни у бывших в засаде, ни у слуг нет под рукой луков. Бегут за луками. У Лёшки лук всегда за спиной, и соперников по стрельбе здесь для него не сыскать, но бывший сотник застыл неподвижно, как изваяние. Когда в конце концов натягивают луки, беглец уж далеко. Михаил никак не может подняться и, полулёжа на снегу, остервенело вопит:
       - Не стрелять! Живьём! Живьём мне гада!
       Никто не решаются стрелять по коню, боясь на таком расстоянии попасть во всадника. Шестеро участников засады снова прыгают в сёдла и, разматывая арканы, пускаются в погоню.
      
       На выручку отомана ринулись все, кто был. Трясущимися руками Ванька никак не мог оседлать своего коня, ему дали чужого, уже оседланного. Ведомые Димкой ордынцы быстро добрались до места засады. Лошадь Митяя так и стоит над коченеющим трупом своего хозяина. Рядом валяются шапка и сабля Юрика, снег кругом истоптан, а чуть дальше в поля уходит широкая борозда, будто что-то тяжёлое тащили.
       Быстро окинув всё взглядом, Димик отдаёт приказ, и Орда галопом устремляется по следу-борозде. Володька на ходу подхватывает Юркины вещи. Кобыла Митяя, тревожно заржав, пускается следом за своими товарками. Кони глубоко проваливаются в снег, но козаки, нещадно стегая лошадей плётками, заставляют идти во весь опор, не дают переходить на рысь. Когда кони в передовой сотне выдыхаются, на тропёжку вперёд выходят скачущие следом козаки, и бешеная скачка продолжается. Тут ордынцы замечают впереди слева всадников. Ещё не разобрав, кто такие, Орда разворачивается наперерез.
       Чуть сблизившись, самые востроглазые различают Юрика, преследуемого людьми Михаила. Не помня себя, яростно нахлёстывая коней, козаки несутся на выручку. Лучшие стрелки бьют из луков навесом, отсекая отомана от преследователей. Но те сами увидели ордынцев и в ужасе поворачивают лошадей. Оглянувшись, Юрик щекой благодарно трётся о конскую гриву и скоро оказывается в тесном кольце козаков. Его дружески треплют по плечам, спине, осыпают шуточками:
       - Отоман! Ты жив!
       - А почему ты голый?
       - Ты был в плену у женщин?
       Юрик подставляет связанные руки, их тут же разрезают ножом. Потирая натёртые верёвками запястья, отоман просит:
       - Дайте мне кто-нибудь штаны...
       Новый взрыв хохота. Юрке дают тёплую бурку, какой-то козак скидывает с себя порты и остаётся в исподнем. Пока спасённый одевается, подъезжают Димка с Володькой и Ванька. Обнимаются. Младший брат старательно морщит нос, сдерживая подступившие слезы, а сияющий как весеннее солнышко Володька возвращает хозяину шапку с саблей. Димка, удостоверившись, что с отоманом всё в порядке, сразу осведомляется:
       - Лёшка...?
       Юрик долго молчит, опустив глаза, пальцы касаются уже запёкшейся крови на губе. Наконец отоман, как бы через силу, выговаривает:
       - Не бери его живым, дай умереть в бою...
       Димка хмуро кивает. Тяжко вздохнув, Юрик несколько мгновений безмолвствует, затем вдруг резко вскидывает голову, лицо искажается злобой:
       - А бабу эту смазливую привязать к коням и ..! - отоман со зловещим треском разрывает на груди остатки рубахи.
       Димка плотоядно ухмыляется, но спустя миг снова хмурится:
       - Митяя с Азатом насмерть...
       Отомановы уши горят, как ярко-алые маки. Потрогав мочки, Юрик обращается к Ваньке:
       - Отца Мишка убил. Расквитайся.
       Младший сразу серьёзнеет, в углах рта прорезаются морщинки и делают его очень похожим на брата. Глянув на Ваньку, разгорячённый Володька сверкает глазами и нетерпеливо ёрзает в седле:
       - Ну, так чего стоим-то? Погнали!
       Димка медлит, задумчиво смотрит на Юрика, и на его обычно ожесточённом лице проявляется совершенно не свойственное доселе сочувствие:
       - С нами или отдохнёшь?
       Георгий в чужих штанах и бурке, босой, на неоседланном коне, оглядывает ордынцев:
       - Спасибо, братцы! - и затем, уже тише: - Я на сегодня отвоевался, Димик. Давай, сам веди козаков.
       - Вторая и третья сотни остаются с отоманом! - привстав на стременах, распоряжается Димик. Поднимает над головой саблю: - Остальные, за мной! Вырежем всех к этакой матери!
       Тысяцкий резко опускает руку, и среди ордынцев происходит множественное движение. Большая часть устремляется за Димкой, вокруг Юрика остаётся меньшинство. Отоман долго смотрит вслед удаляющимся козакам, часто моргает и утирает отчего-то слезящиеся глаза. Наконец, понурив голову, молча разворачивает коня.
      
      
       Анвар
      
       Лето выдалось ни то ни сё. Вроде и тепло, а вдруг моросящий дождик на несколько дней зарядит, зябкие утренние туманы до полудня не рассеиваются. Как в плохо протопленной бане - пар есть, но какой-то тяжёлый, сырой, муторный.
       Зато осень удалась на славу. До листопада погода стояла сухая и солнечная, словно нездешняя, с необыкновенно прозрачным хрустальным воздухом. Недолго шли дожди при северном ветре, листья дружно облетели, снова ясно и просторно засинело небо сквозь чёрную паутину голых ветвей. Дни стали заметно короче, по ночам выхолаживало и тонкий ледок схватывал темную гладь прудов. Хорошо уродилась рябина, подмороженные ягоды призывно краснели по лесам и перелескам.
       В свой черёд выпал первый снег и укрыл мёрзлую землю тонким слоем, будто затейливым кружевом.
       По этому-то первому снежку, по скованной утренним морозцем дороге движется Орда. Четверо козаков в ряд. Впереди Юрик в своей неизменной волчьей шапке, рядом опять чем-то недовольный чернявый Димка, простодушно улыбающейся Володька, Ванька, враз повзрослевший после отмщения за отца. Вдоль обочины растут громадные, небывалой толщины, почти в обхват, старые рябины. Над дорогой свисают тяжёлые гроздья спелых красных ягод. Юрик привстаёт в стременах, срывает несколько штук:
       - Ох, вкусна! Вот что значит, к Суздалю подъезжаем. Нигде больше такой рябины нет!
       У Володьки слышно урчит в животе, и сотник косится на отомана:
       - Юр, есть хочется, давай перекусим.
       - Давай, Вов. Но на ходу, тем, что в седельных сумках. Передай назад по цепочке.
       Обернувшись, Володька вопит во всю свою богатырскую мощь:
       - Перекусить в сёдлах!!! Передай дальше!!!
       - Дальше и передавать никому не надо, так все услышали, - подтрунивает Юрик. - А кстати, что у тебя в сумке, Володь?
       - Да вот, мясо вяленое... хлеб...
       - Мясо? Давай!
       - Так у тебя ж своё должно быть?
       - Во, все слышали, козаки. Вовка еды для друга пожалел. Давай, давай! - Юрка вытягивает из Володькиной руки отменный кусок мяса и сразу запихивает в рот.
       Володька оторопело моргает, смотря то на свою пустую ладонь, то на деловито жующего отомана.
       Желчный Димка приходит на помощь сотнику:
       - Зато у тебя, Юрик, никогда в седельной сумке ничего нет - ни мяса, ни денег.
       Слышавшие весь разговор козаки передних рядов весело скалятся. Георгий с набитым ртом что-то бурчит в ответ, затем, прожевав, хитро щурится:
       - А казной у нас Ванька заведует, ты вот у него денег проси.
       Ванька с ходу подхватывает:
       - А зачем тебе, Дим, деньги? Ты их всё равно на какую-нибудь глупость потратишь. Нет у меня для тебя денег.
       Сзади одобрительно похохатывают. Несмотря на всеобщее веселье, передние ряды сразу замечают, что навстречу по дороге скачет козак из головного дозора. Подъехав, докладывает:
       - Впереди, в четырёх перестрелах, неизвестные верховые, до пяти сотен, с заводными конями.
       Разом обрывается смех. Георгий, немедленно сглотнув остатки еды, грозно впяливается в Володьку:
       - Чьи разъезды проворонили?!
       Димка поднимает правую руку и, поворотившись всем телом в седле, орёт:
       - Стой!
       Вблизи, на дороге и левее, показывается десяток козаков головного дозора. Растянувшись редкой цепочкой, они медленно отходят к Орде. А вдали на поле разом появляется множество всадников. Видно, как они строятся широким строем против ордынцев. Заметен отдельно стоящий предводитель.
       Закрываясь рукой от почти негреющего, но настойчивого осеннего солнышка, Димка рассматривает чужое войско и рассуждает вслух:
       - Грамотно встали, нас против солнца выставили. Что, отоман, разворачивать сотни в лаву?
       - Подожди. Кто такие, кто такие? - Георгий медлит, до рези в глазах вглядывается в неизвестных: - Так это ж Анвар!
       Димка пристально всматривается в гарцующего опричь всадника и облегчённо кивает:
       - Точно, твой молочный брат, Анвар.
       Юрка выезжает чуть вперёд, хватает с головы шапку и широко машет ей из стороны в сторону. Чужой военачальник так же машет в ответ.
       Георгий нахлобучивает своего волчару назад и, поворотившись к своим, весело приказывает:
       - Ждите меня!
       Почти одновременно два всадника срываются с места и во весь опор скачут навстречу друг другу. Встретившись посерёдке, обнимаются, коротко беседуют. Затем вместе едут к противостоящему войску.
       Кому-то поступок отомана может показаться легкомысленным. Оставить без руководительства своих козаков и полностью довериться неизвестно откуда взявшемуся чужому воинству, пусть даже и показавшемуся знакомым. Однако мораль и традиции того времени смотрели на происходящее совершенно иначе. Встретившиеся один на один военачальники о чём-то договорились, раз поехали дальше вместе. Договор подразумевает некие взаимные обещания, принимаемые на веру. Если отоман поехал к чужакам, то среди этих обещаний, пусть и не явно, было обещание безопасности. Иначе Юрик, как безусловно разумный человек, никогда не отправился бы один к врагам. И дело не в том, что чужак действительно оказался Юркиным молочным братом. Трудно придумать бесчестье хуже, чем прилюдный обман доверившегося, да ещё и гостя в придачу. Поэтому в глазах обеих противостоящих ратей всякий на месте чужого предводителя полностью отвечал за безопасность отомана и в любом случае должен был беречь его как зеницу ока.
       Юрик с братом неспешно рысят по твёрдому, схваченному морозом полю. Анвар, широкоплечий коренастый мужчина, такой же, как Димка, чернявый, с умными, широко посаженными глазами, восседает на каурой кобыле и посмеивается над отоманом:
       - А плохие у тебя дозоры, Юрик. Ты бы лучше медведей обучил свои владения охранять.
       - Ты меня ещё поучать будешь...
       Юрик искоса поглядывает на молочного брата. Вдруг, пронзительно свистнув, срывает с него шапку и во весь опор скачет вперёд, к чужому войску. Анвар с гиканьем мчится следом.
       Ордынцы издали внимательно следят за двумя всадниками посреди поля. Пожилой козак рядом с Ванькой, улыбаясь, ворчит:
       - Вот мальчишки!
       Так, играя в свою любимую детскую игру, братья приближаются к приведённому Анваром войску. Когда до него остаётся меньше полёта стрелы, перестают дурачиться и переходят на рысь. Подъехав к своему строю, Анвар обнажает саблю и громко, что бы все слышали, обращается к Георгию:
       - Атаман, Великий князь Георгий Данилович! Принимай нас в свою козачью Орду! Мы признаём тебя нашим верховным атаманом и клянёмся честно и верно служить тебе и твоему Великому княжению!
       Юрик пристально, с прищуром оглядывает построившихся всадников. По внешнему виду те ничем от Юркиных молодцов не отличаются. Удовлетворённо хмыкнув, отоман так же обнажает саблю. Вздымает её вверх и, чеканя каждое слово, произносит:
       - Братья козаки! Чем мы сильны? Что для нас превыше всего? Слава? Нет. Богатство? Нет. Для козака превыше всего честь и уважение своих боевых товарищей. Наша сила - в воинском братстве! Один за всех в ответе и все за одного встанут!
      
      
       1325 год
      
       Совет
      
       Сухие вымороженные берёзовые полешки горят жарко, споро; с весёлым гулом рвётся вверх рыжее пламя. Вокруг сложенного колодцем костра снег вытаял на два шага, а в самой серёдке, в палящем огне, лежат докрасна раскалённые, крупные, с человечью голову камни. Козак, облачённый в кожаный передник поверх полушубка и толстые дубленые рукавицы, подцепляет длинными железными клещами один из камней и несёт его в большой ярко-красный шатёр. Округ шатра, но не рядом, а в некотором отдалении, стоят рослые караульные в полном вооружении и начищенных до зеркального блеска бронях. Козак заносит свой камень в шатёр и кладёт в серёдку, на присыпанные песком липовые горбыли. Тут же подхватывает соседний камень, уже остывший, и выносит его вон. От раскалённых камней по всему шатру расходится ровный сухой жар.
       Кругом бревен на шкурах и толстом войлоке сидят козаки. Напротив входа Юрик, в рубахе любимого красного цвета, накинутой на плечи овчине и лежащей на коленях всё той же волчьей шапке, правда, изрядно облезлой. За семь лет отоман почти не изменился, седины ни в волосах, ни в короткой бородке почти нет, лишь вокруг рта глубже прорезались морщины. Димка сидит по правую руку, глаза всё также грозно сверкают из-под нависшего лба, тёмные волосы кое-где посеребрила седина. Анвар занял место слева от отомана, а дальше расположился Володька, заметно погрузневший, ещё более смахивающий на добродушного топтыгина. Рядом с Димкой поместился вытянувшийся и раздавшийся в плечах Ванька с коротенькими, но уже явно рыжими, как у брата, усиками над верхней губой. Остальные козаки расселись чуть поодаль, ближе к выходу. Всего в шатре собралось десятка два ордынцев.
       Пока туда-сюда носят камни, удобно устроившийся на подложенной подушке Анвар веселит собравшихся:
       - ...Всё бы, говорит, ничего, да только ты шкуру задом наперед напялил.
       Ордынцы хохочут. Отсмеявшись и подождав, пока лишние люди выйдут, Георгий кивает Анвару:
       - Давай по делу.
       - Козачьи орды понизовья Дона и Волги так же признают тебя своим верховным атаманом. Будут волок между реками охранять, купцов стеречь. А сверх того обязуются поставлять нам полтьмы молодых коней ежегодно.
       - Получается, теперь мы сможем выставить целую тьму обученных козаков с вооружением и заводными конями? - сразу прикидывает Димка.
       Володька, как всегда, соображает медленно:
       - Не понимаю я. Зачем нам такое огромное войско, с кем оно может биться и на каком поле поместится? И ещё прокормить надо!
       Юрик палкой отодвигает подальше от себя пышущий жаром камень:
       - Ну, поместить-то мы его найдём куда. У нас достаточно опытных тысячников, и можно разделить Орду на несколько корпусов, пусть идут самостоятельно, разными путями. Каждый по своему делу. Но, когда надо, соединятся неожиданно для врага. А с кем биться... Пока у тебя сильное войско, все вокруг тебя любят и уважают. Никаких врагов и в помине нет. Но стоит тебе ослабнуть, как тут же каждый норовит вцепиться. Кто в пятку, а кто и в глотку... Но, ты, Вов, прав, для того, чтобы такое немалое войско снарядить и накормить, ещё и деньги нужны, - тут Юрик обращается к Ваньке: - Ну, Калита, рассказывай, что у нас с деньгами?
       - Казна пополняется десятиной и пошлинами с торговли, - Ванька старается говорить серьёзно и рассудительно, как брат. - Но торговых путей у нас в руках мало, а и те, что есть, плохо обустроены. Купцов, которые поднимаются к нам по Днепру, обирает Великое княжество Смоленское. Смоляне захватили все волоки с Днепра в Оку и пошлины просто немыслимые установили. А тех гостей, что по Волге идут, через раз грабят, они ко мне в очередь с жалобами стоят, просят надежнее сберегать их на волоке между Доном и Волгой. Из-за того и нам меньше платят и на Днепр улепётывают - там хоть и пошлины несусветные, да разбоя меньше. Так что мы сами свою выгоду упускаем, деньги мимо рук плывут. Но на войско денег как-нибудь наскребём, хоть и с трудом.
       - Да у тебя всегда с трудом, никогда денег не допросишься! - Георгий подначивает брата, козаки посмеиваются. - Ну, теперь с волоком в Дон решили. И вся Волга признала нашу власть. Теперь за разбойников возьмёмся. А на Дону отдельное козачье войско учиним и крепость на Азове поставим. Пошлины установим в два раза ниже, чем у смолян с киевлянами на Днепре. Все купцы к нам на Волгу и перебегут. Но про заход не забудем - надо утвердиться в ничейных пограничных лесах по Смородине, Оке и Угре. Тогда и на Днепровских волоках распоряжаться будут ордынцы, а не смоляне.
       - Мы и смоляне крепко друг другу мешаем, того и гляди - до войны дойдёт, - подаёт голос тысяцкий.
       Отоман чешет затылок:
       - Ладно, постараемся пока тихо-мирно, торговля войны не любит. Кстати, Димик, мы ж давно собирались свой путь на Балтику проложить, минуя смолян. Пора.
       Недалеко от красного шатра стоит большой санный обоз в окружении сотни козаков. Хорошо кормленные, обросшие длинной зимней шерстью кони роют копытами снег, нетерпеливо встряхивают гривами. Возле готовых тронутся в путь саней суетятся возничие, напоследок что-то поправляют и увязывают. Из передних санок вылезает ладная, слегка располневшая в бёдрах, молодая женщина в серебристой песцовой шубе и светло-сером тёплом платке из тончайшей овечьей шерсти. Подходит к караулу у отоманова шатра и приветливо обращается к старшине, огромному детине под стать Володьке:
       - Ахромей, скажи Юрику, мы готовы.
       В шатре тем временем Георгий отдаёт последние поручения:
       - Так, Володь, с Доном решили. Там не задерживайся, сразу назад. А нам с тобой, Дим, на полночь придётся вместе ехать, - оборачивается к Анвару: - Пока нас не будет, ты в Орде за старшего останешься, мы быстро обёрнёмся.
       - Не беспокойся, Юрик.
       Откидывается полог шатра, и входит старшина караула. Смущённо кашлянув, обращается к Георгию:
       - Отоман, твоя жена говорит - обоз готов, сейчас тронутся.
       - Хорошо, Ахромей, иду. Анвар, ты сам всё знаешь. Дим, сейчас Ирку провожу, и наш поход обсудим. С остальными решили. Всё, расходимся.
       Козаки выходят из шатра. Димка сразу начинает кого-то распекать, а Георгий, не надевая шапки, подхватывает Ирину под руку и заводит в небольшой белый шатёр рядом с красным. Тотчас два караульных козака с саблями наголо становятся у входа.
       В шатре Юрик стаскивает с жены платок и лезет целоваться. Из-под платка вываливается длинная тёмно-русая коса.
       - Уймись, дурак... войдёт кто-нибудь... - Ирка упирается руками в грудь отомана и безуспешно пытается оттолкнуть от себя.
       - Не войдёт... не боись... - Юрик ловит Иркины губы, и семейная пара застывает в объятиях.
       Насытившись поцелуем, отоман отпускает женины губы. Ирка с закрытыми глазами трётся щекой о заросшую щетиной щёку мужа, открывает глаза и притворно сердится:
       - Фу, колючий... всю исколол. Пусти, ехать пора.
       Георгий отдаёт платок и помогает Ирке надеть его, поддерживая свитую кольцами тяжёлую косу. Приведя жену в порядок, Юрик чинно, под руку, выводит её из шатра.
       Ирина запрыгивает в передние сани, и возница сразу дёргает вожжи:
       - Пошли! Пошли!
       Высунувшись из возка, Ирка смотрит назад. Постепенно козачья ставка удаляется, уплывает в занесённые снегом поля. Едва различимый на фоне шатров, Юрка машет вслед. Внезапно, повинуясь необъяснимому порыву, молодая женщина заливается слезами и неистово, чуть не вываливаясь из саней, машет в ответ.
       Когда обоз совсем скрывается из вида, Юрик встряхивает головой, как будто отгоняет какие-то непонятные предчувствия, и идёт в большой шатёр. Там Димка, убрав камни, разравнивает ещё тёплый желтоватый песок на липовых горбылях. Отоман присаживается рядом и тонкой щепочкой принимается рисовать на песке карту обширных полуночных угодий княжества:
       - Самый близкий путь на Балтику - с Днепра перетащиться в Западную Двину. Но там смоляне. А мы их по полуночи обойдём. Вот смотри, от нашего Белозерска по рекам и волоком можно добраться до Вытегры. Она впадает в Онегу. По Онеги немного пройти, и попадём в исток Свири. Речка - загляденье. По ней спустимся в озеро Нево. А вот из него, на противоположной стороне, прямо в Балтику речка течёт. Тоже Невой зовут. В её истоке есть остров Орешек, я там в детстве был, - Юрик втыкает щепку в песок - Если на нём крепость утвердить, и речка, и озеро наши будут. Ни одна мышь мимо нас в Балтику не проскочит.
       - Там, наверное, какой-нибудь ладейщик уже сидит, - склонившись над песочной картой, Димик накручивает ус.
       - В том-то и дело. Надо с ним или поладить, или извести. Ладейщики, известно, летом сильны. Ходят на ладьях по озеру, сами себе князья, никто им не страшен. А зимой по норам сидят. Вот тут мы их и возьмём, голубчиков. Подойдём конницей по льду - удивим вельми. Ладейщики, небось, об этаком и не слыхивали. Если с двадцатью сотнями подступить, думаю, хватит.
       - Да куда столько? Там и десяти за глаза! - тысяцкий пренебрежительно поводит плечом.
       - Ну, нам с тобой и пяти сотен хватит, чтобы крепость зажечь, но ладейщики ведь про то не знают. А как увидят двадцать сотен, сразу уважать начнут - полюбовно договоримся, - Юрка подмигивает другу: - Кумекаешь?
       - Леший меня подери! Точно.
       - Ладейщики нам в друзьях нужны. Мы ещё те мореходы, у нас ни ладей, ни людей умелых под руками нет. А без ладей на Неве и Ладоге делать нечего. Сейчас мы там свою власть установим, а летом налетят с воды молодцы и покажут, кто на озёрах хозяин.
       - Можно с Беломорья поморов позвать.
       - Можно, конечно, но далеко и долго. Пока на новом месте обживутся, боевые ладьи построят, смоляне обо всём разнюхают. И тут уж нам за Балтику дорого платить придётся.
       - И крепость, в которой ладейщик сидит, нам тоже нужна! - Димка азартно тычет щепочкой в песок. - Ведь если не договоримся, после приступа одни головешки останутся.
       - Вот-вот, зачем нам головешки? Нам крепость нужна, вместе с ладьями и обученными мореходами. Поэтому предложим дружбу. А чтобы посговорчивей был, и войско покажем, и подарки привезём. Слюбится. И подбери сотника посмекалистей. Если ладом всё выйдет, оставим три сотни постоем, больше там не прокормить.
      
      
       Орешек
      
       Только-только начинает светать. Небо на востоке, над закованным льдом озёрным простором, уже вылиняло до светло-серого, а на другом краю, над уползающей в болотистые прибалтийские низины рекой, ещё мерцают последние утренние звезды. Стражники на стене в длинных, до пят, тулупах опираются на копья и негромко переговариваются, борясь с обволакивающей рассветной дремотой.
       Молоденький, едва вышедший из отроческого возраста воин любуется быстро меняющимся цветом небосвода над озером. Сначала безбрежная, заметённая снегом ледяная гладь была заметно светлее свинцовых предрассветных небес. Затем они стремительно налились идущим откуда-то снизу чуть розоватым светом, а снежная равнина утонула в сумраке. Особенно тёмной казалась полоса оснеженного льда у самого окоёма, где проходила граница неба и озера. И чем дальше разливался по небосводу рассвет, тем мрачнее и чернее становилась эта кромка. Более того, она как будто выросла и приблизилась к острову-крепости...
       Стражник протирает глаза и отворачивается. Скоро смена, в дружинной избе тепло, и можно невозбранно спать до обеда. Парень мечтательно представляет себе куски мяса в жирных наваристых щах, но что-то заставляет его снова взглянуть на разгорающийся восход. Тут молодой воин чувствует, как волосы начинают шевелиться под шапкой и шлемом. То, что раньше казалось тёмной кромкой снежной равнины, превратилось в вытянутое чёрное пятно, толстой змеёй приближающееся к крепости.
       Стражник ожесточённо трёт глаза, мотает головой, пытается отогнать примерещившийся жуткий сон, но всё напрасно - неимоверных размеров змея отчётливо придвигается ближе и ближе.
       - Смотрите! Там! На озере! Ползёт к нам!
       Старший стражи, едва глянув на восток, подбегает к билу и частыми гулкими ударами разрывает морозную тишину. Из дружинной избы и терема выбегают заспанные, едва одетые, но оружные воины. Первым на стене оказывается рослый сноровистый мужчина в меховой накидке. Стражники сразу указывают на чёрное зловещее скопище, что слитно движется по замёрзшему озеру к крепости. Мужчина несколько мгновений смотрит из-за частокола в даль и отрывисто, низким властным голосом, приказывает набежавшему следом кряжистому седоусому ратнику:
       - Это конница. Сотен десять, если не больше. Здесь будут не сразу, тропят по снегу. Успеете как следует утеплиться и надеть брони. Снарядить луки и все стрелы, какие есть, на стену. Воротами я сам займусь, всех из посада надо успеть принять внутрь. Женщинам и детям сразу таскать воду - пусть заливают все бочки и подают наверх, будем обливать стены и вал. Чем больше, тем лучше. Давай, живо!
       Козаки вышли ещё ночью, в темноте. С тех пор как в устье Свири открылась громада озера Нево и ордынцы обогнули далеко выдающийся полуостров с примечательным названием Волчий Нос, Юрик повёл своих напрямик, подальше от берега. Для воды рубили проруби, днём жестоко страдали от ветра, ночью, не разжигая костров, маялись без живого огня. Но прошли быстро, тихо, как пролетели. Прибрежные насельники ничего не заметили, на крепость козаки свалились, как снег на голову. Там ударили в набат лишь на рассвете, увидев незваных гостей почти под стенами.
       Передовая сотня тропит довольно глубокий, по колено, снег уже на подходе к острову. Юрик поворачивает её вбок и выстраивает всё войско, как на показ, широкой дугой на расстоянии полёта стрелы от крепости. Козаки перегораживают исток реки и полностью закрывают все подходы к острову со стороны озера.
       - Хорошо забегали, по делу, - Димка рассматривает частокол стен, рубленые башни и внутренний терем, выглядывающий из-за тына. В крепости заметны лихорадочные приготовления к бою - меж заострёнными кольями мелькают шлемы, копья, то и дело высовываются руки с вёдрами и выливают воду на внешние брёвна стены и крутой высокий вал. На противоположной от озера стороне острова виднеются низенькие избёнки посада, откуда к крепости со всех ног спешат последние всполошенные обитатели. Тысяцкий довольно потирает руки: - И впрямь решили, что мы вот так, с ходу, голяком на приступ пойдём.
       - Да, забегали что надо, - Юрик кончиком плётки чешет коня за ухом, оглядывает грозно замерший строй козаков. - Достаточно мы их пугнули?
       - Пожалуй, в самый раз.
       - Ну, тогда я пошёл. Давай, Димик, как договорились.
       - Давай, Юрик, удачи.
       Одинокий верховой отделяется от середины чужого войска и во весь опор скачет к острову. Сильный конь быстро справляется со снежной целиной и легко преодолевает скользкий взлёт к крепостным воротам. Занявшие оборону воины настороженно ждут. Подъехав, чужак в воронёной броне поверх полушубка резко осаживает коня и сдвигает лохматую волчью шапку на затылок, открывая лицо с рыжеватой бородкой и шрамом на щеке. Уверенный, что за ним пристально наблюдают со стен, всадник горячит плёткой грызущего удила коня и зычно кричит:
       - Я - Великий князь Ростовский, Георгий Донилович! С кем я буду говорить?
       - Я - Мстислав, предводитель свободной дружины, - из-за стены отвечает сильный низкий голос, почти рык. Меж заострённых кольев показывается голова в тяжёлом шлеме с полумаской. - Что тебе нужно, князь?
       - Вот, пришёл к тебе в гости, Мстислав. Дружбу хочу предложить.
       - Гости-то незваные. Так не дружбу, а бой предлагают.
       - Так гостей-то и не много. Один я всего. А эти, - князь кивает на выстроившееся за его спиной воинство, - попутчики. Чтоб в дороге не скучно было. Они меня в поле подождут.
       В крепости весело загалдели, видно, ответ князя им понравился. Рассвело окончательно, и вся мощь противостоящего войска открылась перед дружиной Мстислава. Не десять, а все двадцать сотен конных, и вдвое больше заводных коней. Да ещё вереница саней с вязками стрел, тюками, бочонками и ещё чем-то, не сулящим защитникам крепости ничего хорошего. Под водительством же Мстислава - две сотни опытных витязей, не раз сходившихся врукопашную с чужими ладьями, да чуть менее сотни молодых воинов и отроков, ни разу не бившихся. Плюс пять славных ладей, надёжно сберегаемых до весны внутри крепости. Грозная сила для озёрного края, однако перед мощью с Востока совершенно ничтожная.
       Много раз Мстислав вот так же, в одиночку, выходил впереди дружины к прибрежным поселениям. Ошеломлял селян смелостью, твёрдой уверенностью в своём могуществе. Да так, что те быстро и бескровно изъявляли покорность, соглашались на выплату дани.
       И вот пришёл черёд самого Мстислава. Чужаки всё хладнокровно рассчитали и насели с дерзкой удалью. У вождя и его дружины остался невеликий выбор. Или с честью умереть в пылающей крепости, или согнуть шею перед восточной ордой. Впрочем, выю гнуть придётся лишь Мстиславу; пришельцы, судя по всему, умны и его дружинников - опытных ратников, корабелов и мореходов - понапрасну унижать не будут. Скорее, как равных, призовут вступить в своё войско.
       Вождь ответил не сразу. Глянул на своих витязей, засевших со снаряжёнными луками за толстыми брёвнами частокола. Обернулся на двор, где суетились с вёдрами жёны и дети дружинников. И его жена с детьми между прочими. Встретился взглядом с Ратибором - кряжистым седоусым ратником, бывалым воином, старым другом.
       И лишь затем властно приказал:
       - Открыть ворота! Пропустить!
       Тяжёлые дубовые створы медленно разошлись в стороны. За ними открылся длинный узкий проход между внешней и внутренней стеной крепости - захаб. Если во время приступа наружные ворота разбить и бросится дальше, к внутренним, то окажешься в западне, со всех сторон простреливаемой осаждёнными. Пройти захаб совсем непросто, сначала надо сбить стрелков со стен и захватить надвратную башню. А можно вот так, без единого выстрела. Попросишь как следует, тебе и откроют. Юрик подождал, пока со скрипом отворились внутренние ворота из цельных тесаных брёвен, и въехал во двор крепости.
       Внутри тьма народу. На стенах воины, внизу баб с ребятишками полон двор, все стараются чем-то помочь. В противоположном углу колодец, оттуда таскают воду. Выстроившись цепочкой, передают вёдра или под стены и наверх, или к огромным приземистым бочкам у дружинных избы, рубленных вдоль крепостных стен. Такая же бочка у резного терема, взметнувшегося ввысь посреди двора, уже полная.
       А вот и Мстислав. Высокий широкоплечий муж спускается с боевого хода в окружении дружинников. Взор орлиный, нос крючком, губы плотно сжаты. Силён, широк в кости, а движения мягкие, кошачьи. Видать, знатный поединщик, в бою опасный. Ну, боя-то мы не допустим. Посмотрим, каков ты, Мстислав, умелец разговоры разговаривать.
       В толпе дети Мстислава сразу заметны, носы крючком, что у папаши. Жена вождя при них, как орлица при птенчиках. Чем-то на Ирку похожа, но плотнее, выступает павой. Дружинники вождя хороши, как на подбор. Особенно седоусый. А всего в крепости воинов сотни три, вряд ли больше. Почитай, у каждого третьего воина здесь семья. Если до рати дойдёт, биться будут люто, до конца. Но на драку пойдут лишь в крайнем случае, если миром не договоримся. Да, предводитель свободной дружины, всё мне на пользу идёт, трудно тебе будет мои условия отринуть!
       Гостя Мстислав повёл в терем, в гридницу. С собой позвал Ратибора, старших дружинников. Проходя по двору, кивнул и жене, Белке. Перед серьёзным разговором хороший хозяин потчует гостя, и кому, как не жене вождя, с этим управиться. Заодно сразу, навскидку оценит своим бабьим взглядом пришлого князя, что за человек. Тут женщины проницательнее мужчин, нутром чуют. А ошибиться сегодня никак нельзя, иначе потом даже смерть в огне покажется и лёгкой, и желанной.
       Как только за князем закрылись наружные ворота крепости, его войско стронулось с места и, выбравшись на берег, расположилось поодаль, но на виду. Как ни в чём не бывало, расседлали коней, разожгли костры. Начали обустраиваться основательно, по-хозяйски.
       Князь меж тем держится просто, уверенно, будто в гостях у старых друзей. С Ратибором и старшими дружинниками уважительно здоровается, Белке улыбается, столпившимся поглазеть бабам и ребятишкам подмигивает. Вблизи выяснилось, что князь довольно-таки молод, лет тридцать с небольшим. Лицо открытое, располагающее, но взгляд ухватистый. Весело, с хитрецой вокруг поглядывает, всё замечает. Одежда самая простецкая, походная, но зерцало на груди узорчатое, с насечкой, и вся броня какая-то необыкновенная, не сразу поймёшь, как латы держаться. Сабля выдающаяся: длинная, хитро изогнутая, с широкой елманью.
       В гриднице Белка без суеты, с достоинством подала гостю хлеб-соль, холодное мясо, вчерашние наваристые щи, квас. Князь преломил хлеб, поел мясо. Как какой-нибудь пахарь-серемяга, вытащил из-за голенища деревянную ложку, отведал щей. Насытившись, собрал крошки, вытер хлебным мякишем ложку, поблагодарил хозяйку за угощение. Настала пора судьбу выбирать.
       - И тебе спасибо, Георгий Данилович, что к нам пожаловал, - с лёгкой издёвкой начинает Мстислав. - Но что тебе от нас нужно? Дань или крепость наша?
       - А ты что, прям так крепость и отдашь, в чисто поле с детьми уйдёшь? - зловеще ответствует на издёвку князь.
       Белка тут же вскидывает глаза и, закусив губу, испуганно смотрит на гостя. Тот перехватывает её взгляд, расслаблено усмехается:
       - Крепость ваша, конечно, хороша, но хозяева у неё уже есть. Я не за тем пришёл. И дань мне ваша не нужна. Вы что сами с данников берёте? Шкурки, мёд, пропитание для дружины? А я дань только своей монетой беру, на неё и шкурки, и пропитание, и всё что угодно купить можно. Вот так! - ростовец широко улыбается. - И вы на большее годны, нежели шкурки собирать. Нужна мне от вас не дань, а служба. И за хорошую службу я сам вам платить буду.
       - Что за служба? - Мстислав внешне спокоен, но внутри всё клокочет. Детей чужак не просто так упомянул, не обмолвился. Сразу, ещё во дворе понял, чем поддеть, и жена тут как раз кстати оказалась. Да, с этим князем шутки плохи.
       - Служба для вас известная, не в тягость будет. Сколько у тебя ладей, Мстислав? - гость спрашивает требовательно, будто уже он тут хозяин и Мстислав его стремя держит.
       - Пять.
       Вроде бы ничего особенного не сказал, но... Ох, как тяжело шею гнуть. Не привык вождь, чтобы так с ним разговаривали. Но делать теперь нечего, коготок увяз - всей птичке пропасть. Выбор сделал, когда в крепость пустил.
       - Хорошо. А купцы тут у вас бывают? С Балтики иль с полудня? - князь всё своё.
       - Бывают, да мало. Мы с них дань за проход берём, но на одних купцах не прокормишься.
       - А кто-нибудь, как мы, пытался вас из крепости выбить? С Балтики кто или смоляне?
       - Конечно, приходили. И с Балтики, и с Волхова. Только летом, на ладьях. Зимой ты первый пришёл, - Мстислав позволил себе усмехнуться. - И смоляне наведывались. Да только наша крепость им не нужна. В Балтику они по своей Двине ходят, а на Север - по Волхову. Просили только, чтоб я ихних купцов на озёрах не трогал. Так что у меня мир со смолянами.
       - И у меня со смолянами мир. Пока. Но о том позже, - князь смотрит строго, брови сдвинуты. - У меня ведь на Балтику другого пути, кроме через вас, нету. А моё государство только торговлей и живёт - купцы пошлину платят, я на них войско содержу и волоки с торжищами охраняю. Чем больше купцов, чем больше они платят, тем сильнее моё войско, крепче государство. Сейчас мои купцы в Балтику через смолян ходят - им деньги платят. А появится у меня свой путь - мне заплатят. В том и служба - чтобы у меня своя крепость на озёрах была, дорогу в море открывала. И мои купцы могли беспрепятственно по озёрам и в Балтику ходить, под охраной ваших ладей. Мы, если согласитесь, ещё вам судов настроим и крепость расширим, посад стеной обнесём. Я топоры железные в подарок привёз. Пять десятков. И людей своих оставлю. Три сотни. Они конники, по воде ходить не обучены, но крепость зимой защитят, если кто сунется. За девок своих не бойтесь - озоровать козаки не будут, у нас в Орде за такое головой отвечают, не забалуешь. Теперь о смолянах. Пускай себе плавают, торгуют, но озёра отныне мои будут. Со смолян будем пошлину брать, как с прочих, - гость окидывает взором всех по очереди и останавливается на Мстиславе: - Подумайте до завтра, обсудите. Я вас не тороплю и не неволю. Если не по нраву, судить не буду, но крепость мне отдайте. Ну а если по нраву - не пожалеете.
       - Смоляне так не оставят, тут войной пахнет, а мы крайними окажемся, - Ратибор с сомнением качает головой.
       - Так вам, уважаемый, деться-то некуда! - князь живо оборачивается к седоусому витязю. - Не под меня идти, так под смолян, не сегодня, так завтра. Никак не извернётесь, не отсидитесь. Но смолян тут нет, а у меня под вашими стенами двадцать сотен стоят. А со смолянами я уж сам теперь разбираться буду. Война мне не нужна, я, как видите, со всеми стараюсь полюбовно договориться, без крови - и с вами, и со смолянами. Решайте.
       В гриднице воцаряется молчание. Дружинники задумались, слова ростовца запали в душу. Они уже себя под княжеской рукой представляют. Да, съел ты нас, князь, враз заглотил...
       - Мы решили! - широкоплечий Мстислав легко, как юноша, подымается с лавки. Смотрит на жену, на сотоварищей. Белка застыла, в глазах испуг плещется, - вдруг гордый муж заартачится, не то скажет. Дружинники тоже вскинулись, ждут. Вождь твёрдо, без сомнений продолжает: - Я согласен, князь, твоё стремя держать, но у нас свободная дружина, каждый сам свою судьбу выбирает. Если кому не по нраву, тот пусть уходит беспрепятственно, я никого не держу.
       Довольный гость подымается следом:
       - Добро, Мстислав. Спасибо. А насчёт смолян не сомневайтесь, - князь весело на Ратибора поглядывает. - Если по глупости войну начнут, им же хуже будет. Раньше надо было решаться. Теперь уж никаким западникам супротив нас не выстоять.
      
      
       Смоляне
      
       Богаты лесом смоленские земли. Ясные боры пронзают небесную синь стройными корабельными соснами. Тенистые дубравы окаймляют поляны кряжистыми великанами. Нежные берёзки сбегаются в прозрачные рощи. Серебристые осины дрожат и перешёптываются в низинах. И всюду: по холмам, над реками, вдоль дорог - стоят весёлые липняки, радуя смолян бодрым духом да сладким мёдом.
       Всё смоленское лесное богатство пригодилось в великокняжеском тереме. Наверху, в женских светёлках, стены светлой берёзой и душистой сосной обшиты. Крыша осиновым лемехом крыта. Теремная баня из липы рублена. Но главное - дубы. Отборные стволы, не менее, чем в обхват, пошли на сруб. А на самой высоте, под коньком - огромные бревна в три обхвата держат всю кровлю.
       Особенно хорош терем зимой. Снег тяжёлой белой шапкой лежит на крутых скатах крыши, уютно заметает слюдяные окошки, украшает серебристым инеем чёрные дубовые стены. Внутри тепло, сумрачно; негромко потрескивают в печах берёзовые полешки, ровным светом горят по углам светцы.
       Нынче в гриднице за широким дружинным столом собрались пятеро. Бледный луч света падает сквозь изукрашенное морозным узором оконце на высокого человека во главе стола, выхватывает из сумрака могучие узловатые брёвна за его спиной. Выделяется бритое, без бороды лицо, густые седоватые усы, тонкий нос, глаза чуть навыкате. По правую руку от седоусого сидит широкоплечий моложавый мужчина с чёрной коротко стриженой бородой и густыми жёсткими волосами, прихваченными ремешком на лбу. По левую руку расположился седой толстяк с роскошной окладистой бородой и заплетёнными в косицы волосами.
       За прозрачной границей солнечного луча спокойный полумрак озарён светцами. Красные отблески огня играют на высоком лбу и плешивой макушке сидящего поодаль человека с чрезвычайно подвижным, как ртуть, лицом. Тонкие усы, переходящие в холёную бороду, обрамляют полные губы. С другой стороны, ближе к двери, примостился крепкий молодой парень со щёточкой русых, ещё как следует не отросших, усов. На пухлых, с ямочками щеках румянец, на сапогах снег. Парень только с дороги, с дальней разведки.
       Седоусый кивком разрешает ему говорить дальше. Молодой, вдохновенный собственной значимостью, продолжает:
       - Сомнений нет. Наши соглядаи всё вызнали и проверили. Рюрик вконец подчинил себе нижний Дон и Поволжье. В степях признали его верховным атаманом, и теперь ростовцы полностью обеспечены лошадьми для десятитысячного конного войска.
       - Неслыханное дело, десять тысяч конных. Трудно на такое войско управу найти. И как его кормить? - сомневается сидящий одесную чернобород.
       - Верно. Этакой тьмой управлять невозможно. Да просто собрать в одном месте нельзя. Они враз всё вокруг себя пожрут и с голодухи разбегутся! - вторит ему толстяк.
       Плешивый яростно вступает в спор:
       - Вы ничего не понимаете. Я давно знаю Георгия. Он очень хитёр и опытен в таких делах. Точно что-нибудь придумает, своего не упустит, - лысый говорит быстро, крайне самоуверенно. Окающий говор выдаёт ростовца: - Этот выскочка сможет собрать такое войско и рано или поздно соберёт его.
       - Ты, Борис, своему Великому князю тоже советы давал? - зло усмехается чернобород. - То-то я смотрю, где сейчас Михаил Ярославич...
       - Горислав, сколько мы сейчас сможем выставить конников против Орды, если собрать всех? - бесцеремонно перебивает седоусый.
       Чернобородый, ничуть не смутившись, поднимает взор вверх, прищуривается и через мгновенье прикидывает:
       - Вместе с порубежниками и разведчиками тысячи три с половиной наберём. Но это всё, Великий князь, больше не выскребем.
       - Вот видишь, три. А если боярин прав и Рюрик сподобится десять собрать? Ему и при равном числе воинов никто в поле противостоять не может, а тут троекратное превосходство. Что, мне в холопья к ростовцу идти?
       Борис запальчиво восклицает:
       - В том всё и дело! Когда Георгий снарядится, да подготовится, то будет поздно! Рюрик станет непобедимым!
       Все молчат, по сути соглашаясь с боярином. Борис с напором продолжает:
       - Великий князь! Надо извести Рюрика ещё до того, как он к войне изготовится. Без отомана Орда рассыплется. А там, глядишь, всё Великое княжение Ростовское к рукам приберём.
       - Как же его извести? - Великий князь Смоленский своими ледяными навыкате глазами в упор смотрит на ростовского боярина.
       - Пока между нами войны нет и Георгий ничего не подозревает, подошлём убийц под видом послов, - не моргнув, заявляет Борис. - Но истребить надо не только Рюрика, но и всю его семью, гнездо змеиное, чтоб не осталось наследников.
       - Не хорошо так, не по-божески, - подаёт голос седой толстяк.
       Борис спорит с пеной у рта:
       - А сам Георгий как делал? Разве вы не помните? На моих глазах боярину почтенному, в летах, который его по отечески совестил, голову срубил. Своего дядю, старшего в роду, законного государя, Михаила Ярославича, изничтожил. Его дочь, свою сестру, страшно вымолвить, конями разорвал! Что ему девица сделала?! Даже друга своего ближайшего, Алексея, который одумался и встал на правую сторону, не пощадил. Всё от своей врождённой лютости - не человек он, а хуже зверя, изверг, кровь человечью пьёт! Для победы над таким все средства хороши!
       Во время Борисова словоизлияния молодой разведчик, приоткрыв рот, неотрывно смотрит на боярина, всё более подаваясь телом вперёд, и его поза не ускользает от внимательных глаз Великого князя. Едва ростовец завершает речь, парень вскакивает с горящим взором:
       - Я поеду к Георгию! Я нож на десять шагов из рукава метаю, Горислав знает, яблоко пополам разваливаю! Жизни не пощажу, погублю Рюрика!
       Чернобородый Горислав собирается было заспорить, но, глянув на Великого князя, помалкивает.
       А тот, опёршись руками о стол, встаёт с места и сам подходит к разведчику. От такой почести молодой немеет, а князь кладёт руки на плечи парня и разворачивает к себе:
       - Ты согласен пойти на лютую гибель ради Отечества. Почёт и слава тебе! Отбери таких же, как ты, двоих отважных товарищей к себе в свиту, и готовьтесь к подвигу. Я велю от своего имени посольскую грамоту отписать. Сегодня же в ночь отправитесь. Ступай!
       Борис сидит довольный, будто подарок получил. Ещё бы, ведь по его слову всё вышло. Свысока посматривает на Горислава с толстяком. Князь же, подождав, пока оглушённый небывалой честью разведчик выйдет, едва заметно кивает Гориславу и с холодной издёвкой обращается к Борису:
       - Ты, боярин, ещё семью Рюрика упоминал. Говорил, все средства хороши?
       Горислав тут же ехидно поддакивает князю:
       - Не пора ли тебе самому в гости к атамановой жене собираться?
       Ростовский боярин замешкался, не успел и рта раскрыть, а Великий князь говорит, уже как о деле решённом:
       - Ты прав. Семью Рюрика оставлять нельзя. Возьмёшь всех своих людей и наших три сотни. Исполни задуманное. Станешь при мне стольником. А когда Орда распадётся, получишь наместничество над Ростовом. Собирайся. Горислав тебе поможет людей снарядить.
       На Борисе лица нет, но делать нечего. Никто за язык не тянул. Когда за ростовским боярином закрывается дверь, седоусый князь обращается к своим:
       - Ну, что скажите?
       - Гадко всё! - сразу горячо начинает седой толстяк. - В старину так не делали, исподтишка не били, дрались по чести. И войну мы мимоходом решили. А ведь война с Ордой - дело страшное. Вдруг погубим державу? Георгий нам пока худа не делал.
       - У нас выбора нет. Когда сделает, поздно будет. Тут ростовец прав, - Великий князь качает головой. - Войне всё равно быть. Слишком большую силу Рюрик набрал. Потом не остановишь. Конечно, хорошо бы и киевлян позвать, но с ними быстро не сговоришься. И так, боюсь, припозднились мы.
       - И людей наших жалко, на верную гибель послали, - не унимается толстяк.
       - А кого ты жалеешь? - вступает Горислав. - Мальчишку безбородого? Сам напросился, у нас таких много. Может быть, Бориса? Собаку ростовскую? Туда ему и дорога, иуде...
       - А что он здесь про Рюрика наговаривал? - прерывает седоусый.
       Чернобородый Горислав улыбается:
       - Ну, про тебя, Великий князь, тоже небось клепают, будто по ночам кровь невинных младенцев пьёшь. Куда ж без этого...
       - А если вправду, что про Рюрика думаешь? Каков он?
       - Рюрик всем хорош - хитёр, смел, удачлив. Страшный враг. Единственный только недостаток знаю - всегда сам свою Орду в лобовую водит. Доведётся встретиться в поле - не упустим. Цель заметная. Говорят, в первом ряду, перед знаменем ходит, в вороненой броне.
       - Однако и про Михаила Ярославича, и про Елену с Алексеем Борис правду сказал, - строго напоминает князь.
       - Что с того? Любой бы на его месте врагов истребил. И то сказать, если б сразу извёл Мишку с дочкой, не пришлось бы друга казнить. Георгий по молодости, да по глупости своих врагов пощадил сперва. Какая там кровожадность. Борис же из-за Рюрика всё потерял, злобой так и сочится, ненависть его распирает. И то хорошо, молодой дурак всему этому навету поверил, жизни не пожалеет. Может, вправду зарежет Георгия Ростовского? Парень горазд ножи метать. Хотя... Мальчишка, да матёрого атамана, в его ставке? Ну-ну... Пускай хоть раздразнит, гнев глаза застит. А вот Борис до атамановой семьи доберётся, это верное. На свою погибель. Они за ним всей сворой пустятся, не успокоятся, пока в клочья не изорвут. Нам кстати. Пока ростовцы на юге Бориса драть будут, мы тем временем соберём конницу в кулак и...
      
      
       Посол
      
       На Неве отдохнули, отогрелись. Обговорив всё с Мстиславом, отоман приказал отдать остающимся сотням почти всё военное имущество и продукты - назад пошли налегке. Весь обратный путь Юрик гнал войско на пределе, без всякой жалости. От изнурения холодом и усталостью несколько козаков умерло - десятники и сотники были наказаны за нерадивость. Лишь в Белозерске, после изматывающей тропёжки по заметённому снегом водоразделу, отоман объявил днёвку. Дальше пошли уже родные места, быстро проскочили Шексну, и в итоге попятная дорога получилась на день меньше. Как выяснилось позже, чутьё не подвело, поспели как раз.
       В ставке всё по-прежнему - посреди раскинулся ярко-красный шатёр, вокруг горят костры, у костров застыли рослые стражники в начищенных до блеска доспехах. Едва прибыв с дороги, Юрик с Димкой велели истопить баню, а пока, как были в бронях поверх полушубков, пошли к огромному костру - греться. Здесь друзей и нашёл Анвар:
       - Ну, здравствуйте, путешественнички. Как съездили?
       - Хорошо, только промёрзли насквозь. Ветер на озёрах - спасу нет! - Юрик тянет к огню озябшие руки.
       - Сейчас в баньку, потом жрать, - Димик стоит задом к костру, от штанов и полушубка идёт пар.
       - А что с крепостью?
       Юрик, сощурив глаза от дыма, норовит подобраться поближе к жару:
       - Без крови обошлось. Смолянам крепость не очень-то и нужна оказалась, а мы настойчивость явили, вот и полюбились. Что здесь?
       - С Дона табун пригнали, Ванька на войско все деньги сполна собрал, в ярославском кремле новую башню срубили. Но главное - приехал вчера посол от Великого князя Смоленского, просит, чтоб ты срочно принял его. Грамоту показал, но со мной говорить ни в какую, сам Великий князь ему нужен, хоть тресни.
       - Вот те на, принесла его нелёгкая! - Юрик подбрасывает в костёр откатившуюся обугленную головешку. - Что-то здесь не так. Дим, как думаешь, из-за Орешка?
       - Леший бы задрал посла этого! Отдохнуть не дадут! Не, из-за Орешка не может быть, - Димка яростно чешет затылок. - Слишком скоро прискакал. Не могли смоляне так шустро всполошиться и уже посла снарядить. Слушай, пошлём его сегодня подальше? День ждал, пускай ещё подождёт.
       - Любопытно, чего им надо... Давай прям сейчас примем, по-быстрому, а потом уж в баньку, там и обсудим.
       - Ну, давай... Дери его за ногу! - Димка с досады аж плюётся.
       - Пошли в шатёр, - Юрик вытирает об одежду перепачканные головешкой руки и ухитряется измазать щёку.
       - Погоди, - Анвар с сомнением оглядывает отомана. - Какой-то ты, Юрик, грязный. Облезлый весь. Вон, рукав прожжён, броня перемарана, щека чёрная. Ну, какой, ты, к лешему, Великий князь? Ты - оборванец!
       Отоман вопросительно смотрит на Димку. Тот, ухмыляясь, строит противную рожу. Тогда и Юрик недоумённо окидывает себя взглядом:
       - Ну, не знаю. Доспехи самые лучшие, овчина хорошая, прочная. Другой-то и нет.
       - Есть у меня халат, - загадочно улыбается Анвар и делает знак своему козаку, на всякий случай стоящему недалече.
       Пока тот бегает, Анвар достаёт чистую тряпицу и, поплевав на неё, вытирает лицо отомана:
       - Весь ты чумазый...
       Подбегает запыхавшийся посыльный с роскошным цветастым халатом редкой красоты и почтительно передаёт его Анвару.
       - Держи, Великий князь! - Анвар распахивает халат. - Дарю в честь чудесного обретения крепости, будет в чём незваных послов принимать.
       - Сам ты чудесный... - Юрик с трудом надевает цветастую хламиду поверх брони.
       Подозвав ближайшего караульного козака, отоман смотрится в его начищенные нагрудные пластины, как в зеркало. Яркий, с высоким воротом халат полностью скрывает мятые доспехи и поношенную овчину.
       - Ну, вроде подходяще, - довольно хмыкает Юрик, и все направляются в красный шатёр, принимать посла.
       - Только построже с ним, позначительнее. Больно наглый молодец, - на ходу советует Анвар.
       - Может, его заранее отмутузить? Чтоб проникся, - поддакивает тысяцкий.
       - Не учите учёного, без вас разберусь. Охоложу, как надо, - Юрик плотнее запахивает халат. - Смотри-ка, он греет даже.
       В шатре отоман усаживается на высокие подушки у дальней стенки, друзья становятся по бокам, стражники с обнажёнными саблями у входа и вдоль стен. Юрик сразу преображается, принимает надменный и неприступный вид. Как только вводят послов, Димка с Анваром так же обнажают сабли.
       В посольстве три человека - впереди плечистый молодой парень с ямочками на раскрасневшихся щеках и светлыми короткими усами, чуть сзади двое безусых юношей, почти отроки. Все трое заметно волнуются, у одного из отроков даже губа подрагивает. Видимо, первый раз в посольстве или что-то серьёзное выпало сообщить. Второй держит обеими руками внушительный свиток посольской грамоты. Посол хочет подойти ближе, но мешают липовые полешки, лежащие посреди шатра. Парень не доходит до князя шесть-семь шагов и, удовлетворившись таким расстоянием, почтительно склоняет голову. Внимательные глаза быстро оглядывают всё вокруг, останавливаются на Георгии.
       Посол оборачивается к спутнику за свитком и на обратном движении руки с грамотой молниеносно метает в Юрика нож, спрятанный в рукаве. Короткое тяжёлое лезвие, басовито жикнув, попадает отоману в грудь, точно туда, где сердце. Нож рвёт халат и натыкается на грудную пластину брони. Второй нож вылетает почти сразу за первым, но один из караульных успевает податься вперёд, и лезвие ударяет в блестящее нагрудное зерцало. От сильного удара козак не удерживается на ногах и опрокидывается на спину. Смоляне хотят сделать что-то ещё, но уже не успевают. На них наваливаются со всех сторон, сбивают на землю. Димка с Анваром, ещё не поняв, что с отоманом, заступают с двух сторон, полностью закрывая князя от послов.
       - Стой! - успевает крикнуть Юрик и машинально подхватывает попавшее в него лезвие. Ничего не видя из-за спин Димки с Анваром, отоман вскакивает с ножом в руке.
       Сразу удаётся разглядеть и понять, что происходит. Послы, все трое, лежат на животах, с вывернутыми руками и задранными за волосы головами, к горлам приставлены сабли. Прыгнувший под второй нож караульщик никак не может встать, лежит на спине, судорожно хватая ртом воздух. Остальные, повинуясь слову отомана, застыли в напряжённом ожидании.
       Димик оборачивается и облегчённо выдыхает:
       - Живой...?
       Юрик, всё так же с ножом в руке, хлопает тысяцкого по плечу и протискивается между ним и Анваром вперёд. Увидев, что Георгий невредим, молодой посол стонет от досады, а козаки враз стряхивают оцепенение и поднимают гвалт:
       - Гнида! Юрика убить хотел? - следует за отоманом сжимающий саблю Димка.
       - Ты что же делаешь, стервец?! - ярится Анвар.
       - На кол их!!! - перекрывает все крики богатырский рёв Ахромея, старшины караула.
       Сбитый с ног козак наконец смог сесть. Удостоверившись, что броня не пробита, только перехватило дыхание от удара, Георгий помогает караульному встать и лишь затем подходит к поверженным послам. Казаки смолкают. Лишь тут Юрик замечает, что всё ещё держит в руке губительное лезвие. Рассматривая нож и дырку в халате, отоман задумчиво произносит:
       - Порвался твой халат, Анвар. Может, заставить его зашивать?
       Козачины скалятся, придвигаясь ближе к смолянам. Юрик, склонив голову, взирает на неудачливых убийц:
       - Хорошие у тебя ножи, посол. И заточены правильно. Что же теперь с ними делать? И с вами?
       Димка зловеще щурится:
       - Знаю я, что с такими послами делать. Вывести на снежок и башку снести. А ещё лучше - не спешить, сперва поджарить хорошенько. Может, расскажут чего.
       Отроки начинают зеленеть на глазах, посол скрежещет зубами. Навалившийся караульный плотнее прижимает к его горлу саблю.
       - Смотрю я, Великий князь у вас - большого ума мужчина, - ядовито замечает Анвар. - Молокососам такое ответственное дело доверил.
       - Послали, кого не жалко, - усмехается Димка, - иль только эти сопляки и согласились.
       - Вестимо, смоляне нам так войну объявляют, чтобы наверняка, без сомнений, - заключает Анвар.
       - Поднимите и обыщите! - приказывает отоман. От задумчивости не осталось и следа. Холодный острый взгляд, как клинок, упёрся в посла. Подождав, пока козаки извлекут из одежды смолян метательные лезвия, узкие длинные засапожные ножи и прочее тайное оружие, Юрик выносит приговор:
       - Крови на вас нет, испуг один. Посему отправитесь назад, к своему хозяину. Передашь от меня, "посол", что Великий князь Ростовский понимает ваше "посольство" как объявление войны... Что ж, если смоляне хотят воевать, то пусть воюют. Посмотрим, как получится, уж не взыщите потом. Но мы первыми зла не замышляли, ваших городов и земель не трогали. И Бог правду видит.
      
      
       Гореносец
      
       Сразу, ещё в бане, обговорили, как воевать. Смоляне, очевидно, не могли надеяться, что, подослав убийц, тут же войну выиграют. Значит, либо отвлекали от чего-то, либо чаяли разъярить и сподвинуть на какие-то действия поспешные, необдуманные. В любом случае всё заранее рассчитали, подготовили, капкан расставили. Опередили. Теперь смолян в скорости уже не догнать, ударят первыми. Вопрос - куда? Мест много, везде войско не поставишь. Стало быть, всё решит разведка. В тот же вечер в дальний поиск разослали козачьи сотни. На полночь, на заход и на полдень разошлись гигантским веером разведчики. На полдень старшим отправился рыжий Славка, тот самый, что Ирку к отоману привёл. Юрик его действительно не забыл, приветил, Славка до сотника выслужился. На заход ушли плотной сетью пять сотен, чтоб ни одна мышь не проскочила. Попутно получили приказ разведать место для пограничной крепости, чтобы держала сразу волок из Яузы в Клязьму, устье Яузы и всю Смородинку выше. Рассчитывая, что смоляне соберут все силы в кулак, стянут в поход всю тяжёлую конницу, Юрик предложил дождаться незваных гостей у себя, разгромить смоленских латных всадников в поле, полностью обескровить великокняжескую дружину и лишь затем идти на заход, на коренные смоленские земли. Ведь крепости и укреплённые города для обороны, конечно, весьма пригодны, но когда вся тяжёлая латная конница где-то в восточных лесах сгинула, воевать по-настоящему уж как-то не с руки, нечем. Каждый будет лишь о том думать, как себя спасти. Если тут по отдельности к каждому смоленскому городку со всей силой подступить, то всюду полюбовно столковаться можно, как в Орешке.
       Ставку из известного смолянам места решили перенести заходнее, в Польской, между Переславлем-Залесским и Суздалем. На пологом холме посреди поля ордынские военачальники собрались на совет - Юрик, Димка и Анвар переехали вместе со ставкой, Володька вернулся с Дона, даже Ванька, расквитавшись с заботами о казне, прибыл из Ярославля. Вместе с тысячниками и некоторыми из сотников набралось человек двадцать. На снегу Юрка с тысяцким нарисовали изрядную карту Ростовского и Смоленского княжеств. Глубокими бороздами, просыпанными песком, изобразили реки, а воткнутыми в снег головешками - города и крепости. Если всем встать вокруг карты, то каждому хорошо видно. И показывать удобно - лёгкое копьецо с любого края до середины дотянется.
       Первые вести пришли с захода. Гонец, высокий худощавый разведчик с красными от недосыпа глазами, докладывает:
       - На заходе смолян нет. Мы до Протвы дошли, только ихние заставы видели, а тяжёлую конницу нигде не заметили. На Смородинке, кроме местных насельников, вообще никого нет, всё спокойно.
       - Хорошо смотрели, может, в лесах где просеки? - отоман задумчиво почёсывает бородку.
       Гонец уверенно возражает:
       - В тех лесах быстро просеки не сделаешь, всё войско в снегу и буреломах увязнет. Только по рекам идти можно. Нет там неприятеля, точно. Конница бы след непременно оставила.
       - Хорошо. А где лучше поставить крепость для укрепления тамошних рубежей на Смородинке? - Юрик выжидающе глядит на разведчика.
       - Можно прямо в устье Яузы, берега там обрывистые, высокие. Одно плохо - тамошний взгорок со стороны леса пологий, ров там немереной глубины придётся копать. Но есть ещё отличное место на Смородине, чуть выше, при впадении речушки Неглинки. Там крутояр с сосновым бором, а вокруг болота и луга заливные, с соседних холмов так просто не подберёшься.
       Юрик неожиданно улыбается:
       - Да, знаю я тамошние дебри. Немного ниже по реке отец монастырь основал. Все берега там смородиной поросли, летом ягод тьма и дух смороди на всю округу. Хорошие места, но такая глухомань, медвежий угол... Решено, будем ставить крепость на Неглинке. Вань, ты побеспокойся, чтобы деньги нашлись. Плотников из Ярославля позовём.
       Младший брат кивает, а отоман обращается к остальным:
       - Что думаете, где смоляне?
       - Нет смолян на заходе, ну и хорошо, - огромный Володька беззаботно машет рукой. - Значит, испугались.
       - Сейчас, испугались! - кривится Юрик. - Найти их не можем, вот что. Удумали какую-то хитрость. Или ждут, что мы сами на заход пойдём - напрямик на Смоленск. А сами в тот же час в другом месте ударят. Либо с полуночи, либо с полудня. Вряд ли распылятся, с разных сторон пойдут. Надо дожидаться вестей от Айрата и Славки.
       Анвар, прищурившись в хитрой усмешке, отчего от глаз разбегается паутинка тончайших морщинок, соглашается:
       - Да, тут думай-не думай, гадай-не гадай, - без разведки никак. Пока не узнаем, где смоляне, - мы как слепые котята в снегу. А на Смородине достаточно дозоры выставить, - если до сих пор смоляне там не появились, так и не появятся.
       - Пока мы здесь сидеть будем, вестей дожидаться, хорёк, того и гляди, в курятник заберётся, - бурчит Димка.
       - Куда идти? - склонив голову, косится на него отоман.
       Тысяцкий неопределённо пожимает плечами.
       - Ждём, - играя желваками, решает Юрик.
       На следующий день заметно потеплело, небо заволокло, пошёл какой-то противный мокрый снежок. И как раз с утра на взмыленных лошадях подоспела разведка с Верхней Волги. Срочно собрали совет, и молоденький разведчик начал доклад:
       - Айрат просил передать, что конные сотни смолян пробираются полуночными заволжскими лесами на восход.
       - Может, разведка ихняя? - недоверчиво переспрашивает Юрик.
       - Не-а, я сам видел, - с обидой отвечает молодой. - Не меньше тридцати сотен, тяжёлая конница под знамёнами смоленскими, в верховьях Мологи крадутся. И Айрат сказал, что великокняжеская дружина, он за ними следить остался.
       - Ну, вот и нашлись, голубчики! - отоман с силой потирает руки. - Где искали, там и нашли.
       - Получается, смоленские воеводы хотят скрытно обойти нас с полуночи, - предполагает Анвар. - Затем перейти Волгу около Ярославля и внезапно нагрянуть с тыла.
       - Или захватить волоки на Шексне и отрезать всю полночь, - раздумывает вслух Димка. - Ну, мы смолян встретим. Сами в зубы лезут. Поставим засаду где-нибудь здесь, в устье Мологи или на Сити...
       - Глупо как-то, - Юрик внезапно хмуриться. - С какой стати так идут? Ведь мы из Ополья перехватываем их, как ни повернись. Смоленским сотням по глухим заволжским чащобам тащится, а нам торными дорогами пробежать всего ничего. А вот если бы мы на заход ушли, а ещё лучше - на полдень, тогда да, смоляне бы нам прямо в спину ударили, лучше не придумать. Почему они решили, что мы должны уйти на полдень, на Оку?
       - Что мы забыли на Оке?- едко возражает Димка. - С чего нам теперь на полдень отправляться? Какая сейчас разница, что там смоляне намудрили - на Оку мы нынче точно не пойдём. Вот она, смоленская конница, на полуночи. Попалась птичка в сети.
       - Нет, Димик, здесь что-то не так, - Юрик в задумчивости пощипывает бородку. - Уж больно просто - сиди и жди, когда сами в руки придут. А смоляне не дураки...
       - Да ладно вам спорить, - прерывает друзей Анвар. - Сейчас всё и узнаем. Вон, смотрите, легки на помине, с полудня разведка пожаловала.
       Теперь все замечают, что к ставке во весь опор несутся трое верховых, Славка с двумя козаками. Поднимая фонтаны снега, всадники подскакивают к подножью холма. Разведчики спешиваются, стражники уводят совершенно измученных коней, но прибывшие почему-то мнутся, стоят, опустив головы, не идут с докладом на холм.
       - Что с ними? - удивляется Димка. - Спешили, спешили и застеснялись?
       - Да, странно... Дим, - отоман кивает на Славку со товарищи, - разберись.
       Тысяцкий спускается к застывшим разведчикам. С холма хорошо видно, как понурый Славка что-то говорит и указывает на отомана.
       Вдруг Димка остервенело хватает разведчика за грудки и яростно трясёт. Тот не сопротивляется, безразлично опустив руки. На холме среди козаков раздаются возмущенные крики. В Орде никто и никогда не позволял себе рукоприкладства или телесных наказаний. За провинность могли понизить в должности, лишить наград, отправить вне очереди на тяжёлые работы, выгнать или казнить, наконец, но невозможно идти в бой плечом к плечу с человеком, которого ты оскорбил и унизил физической расправой. Честь козака, воина превыше всего. Тысяцкий сотворил неслыханное.
       Охолонувший Димка отпускает сотника и, как-то ссутулившись, кивает на холм - иди, мол, докладывай. Они вдвоём, опустив головы, бредут вверх.
       Между тем наверху всякие разговоры останавливаются, все молча смотрят на поднимающихся. Мерзкое чувство неумолимо приближающейся беды наваливается на Юрика. Ведь если главные силы смолян в верховьях Мологи, то что могло случиться на Оке, за сотни вёрст?! Киевляне берут в клещи? Ну, что войны Киев не объявлял, такое ладно, бывает. Однако непросто смолянам с Киевом договориться, ох непросто. Если Орду совместно разобьют, то вся ростовская полночь смолянам достанется, как иначе? А киевлянам от того одни убытки. Да и не любят южане зимой в полуночные леса ходить, скорее на Дон и Нижнюю Волгу ударят - и ближе, и выгоды больше. Вряд ли киевляне. Что же тогда? Что у нас на Оке особенного? Ирка с детьми должна вот-вот оттуда вернуться... Неужели?!!!
       Славка подходит к отоману и, запинаясь, рассказывает:
       - Смоляне... Три-четыре сотни... Застали врасплох... Вырезали всех подряд... и жену... и твоих...
       Все цепенеют. На Юрика никто не смотрит. Димка, раньше других оправившийся от потрясения, выхватывает саблю и исступленно кричит:
       - Пошли на Смоленск! Мы отомстим! Мы всех вырежем!
       Юрик как бы раздваивается. Одна часть умерла, убитая горем, а другая, сохранившая рассудок, хочет что-то возразить. Но говорить отоман уже не может, едва-едва хватает сил мотать головой...
      
       По заснеженной пойме едут без малого четыре сотни всадников. Дует ветер, поднимая позёмку, смутно проглядывает слева, на возвышении, лес. Впереди река огибает лысый, лишь у подножия поросший кустарником, косогор. Борис, облачённый в серебристую песцовую шубу и подпоясанный светло-серым платком из тончайшей овечьей шерсти, трусит на своей рябой кобылке в середине строя. Сбоку к седлу приторочена отрезанная тёмно-русая коса.
       Рядом едет другой ростовец, с довольной, раскрасневшейся от ветра рожей. Красномордый лыбится:
       - Да, славно позабавились... Только вот погодка подкачала.
       - И к лучшему, следы сразу заносит, - отвечает боярин, озабоченно посматривая по сторонам. - В леса надо уходить не мешкая, на полдень, там козаки нас точно не достанут.
       - Ну, вон, впереди, видишь косогор? На него заберёмся и сразу в лес уйдём. Потеряемся так, что не только козаки, леший не найдёт. Я здешние места хорошо знаю, - посмеивается краснорожий.
       Когда всадники подъезжают вплотную к косогору и начинают продираться сквозь заметённые по самые макушки кусты, вдруг наверху, из-за перегиба, появляются козаки. Одновременно ордынцы показываются справа и слева на лесистых возвышенностях. Всадники, сбившись в толпу, хотят развернуться, уйти назад, но оттуда, из позёмки, также накатывают козачьи сотни. Ордынцы держат наготове луки, едут молча, слышен только хруст снега под копытами и вой ветра. Всадники мечутся то в одну, то в другую сторону, пытаясь найти лазейку, проскочить, но оказываются полностью обложенными.
       На вершине косогора - Юрик с Димкой в окружении караульной сотни. Димик вздымает саблю:
       - То-овсь!
       Козаки вскидывают луки. Отоман, ставший совершенно седым, безмолвно наблюдает за происходящим. Димка рубает саблей воздух и, перекрывая завывание ветра, орёт:
       - Бей!!!
       Свист стрел, сдавленные крики, стоны, жалобное ржание лошадей. Козаки стреляют беспрестанно, из всех звуков теперь слышно только непрерывное жужжание тысяч стрел...
       Спустя почти шестьсот лет один человек скажет - если враг не сдаётся, его уничтожают. Скажет, разумеется, ярко и ёмко, но... Бывает, врага уничтожают вне зависимости от его желания, хочет он там сдаваться или не хочет. Просто потому, что жить с ним вместе на этом свете не представляется возможным. Оттого и стреляют козаки по живым людям - погромщикам, как по деревянным щитам на учениях. Сколько стрел не утыкай - всё мало будет.
      
      
       Иван Донилович
      
       После стремительного броска на юг отоман потаенными тропами повёл козаков в устье Мологи. Там, на реке Сить, ордынцы решили встретить засадой смоленскую конницу. И сейчас, скрытно пробираясь на полночь, ростовские сотни длиннющей змеёй растянулись на несколько вёрст, повторяя извивы узенького русла безымянной речушки. По обоим берегам спит заваленный снегом, дремучий, непролазный, от века не рубленный лес.
       В концевой сотне, особняком от прочих, едут Димка с Володькой. Понизив голос, с самым заговорщическим видом тысяцкий настойчиво втолковывает:
       - Нечего отоману самому в сшибку ходить. А то Юрик как не в себе сейчас, после всего. Надо бы его поберечь. Что, у нас саблей махать некому? Вон сотников сколько молодых да ярых. Славы себе ищут. Пусть они Орду в лобовую и ведут, рубятся, славу добывают. А отоману там делать нечего, он головой думает. Пускай в сторонке стоит и указывает. Всё видно, всё понятно, никто над ухом саблей не свистит.
       Володька, призадумавшись, чешет затылок, хмурит брови и сочувственно кивает:
       - Да... вон оно как... и то верно...
       - Я ещё Анвару скажу. Он, конечно, сам себе на уме, но тут и спорить не о чем, всё ясно. Вместе на Юрика насядем, и ты нас поддержи.
       Впереди, в голове войска, тропить по занесённому руслу очень тяжело. Утомившиеся лошади глубоко увязают в снегу, с трудом переставляя налитые тяжестью ноги. Вслед за передовой сотней едут Георгий и Ванька. Братья тихо переговариваются:
       - Юр, ты почему не хочешь отомстить погромщикам? Давай найдём ихних жён с детьми, да и повырежем всех. Ведь око за око, зуб за зуб.
       - Мужчины воюют с мужчинами, с женщинами воюют трусы. Врагов, Вань, нужно побеждать, но нельзя унижать. Даже самое тяжёлое поражение, но нанесённое в честной битве, можно забыть. Но и малое унижение не прощается. Если не позволять себе унижать побеждённых, даже бывшие враги могут стать друзьями. Понял? Собирай и дружи.
       Не найдя, что ответить брату, младший поводит плечами, сеть морщинок бороздит лоб. Чуть приотстав, Ванька погружается в свои мысли. Юрик, наоборот, проезжает немного вперёд, к сотнику передовой сотни. Вихрастый широколицый малый немного робеет рядом с прославленным отоманом, поминутно чешет нос. Юрка ободряюще улыбается, наверное, первый раз за последние дни:
       - Неплохо идём, но чаще меняй десяток на тропёжке. Следи, чтобы лошади не выбивались из сил, а то потом вообще встанут. Тебе ещё версты три тропить, дальше сотню сменим.
       Воодушевлённый сотник стегает по крупу коня и размашистым галопом уходит по целине вперёд, распоряжаться. А Юрик, отгоняя тоску, встряхивает головой и оборачивается к брату:
       - Что, задумался? Это тебе не деньги считать... Врагов быстро найдёшь, а друзья враз не появятся. Учись державой править.
       - С чего ты пословицами заговорил? Сам правь на здоровье, я лучше казной займусь.
       Юрик не отвечает, лишь уголки рта скорбно опускаются вниз. Немного погодя к братьям возвращается широколицый сотник. По-прежнему смущаясь, малый обращается к отоману:
       - Юрик, вот ещё... козаки меня всё спрашивают, а я не знаю. Можно, у тебя спрошу?
       - Валяй, спрашивай.
       - Почему перед Богом все люди равны, а у тебя для козаков одни законы, а для всех остальных другие?
       Неожиданно Ванька вскидывает голову и, развернувшись в седле всем телом, застенчиво просит:
       - Можно я отвечу?
       Юрик с любопытством на него посматривает и кивает:
       - Давай, Вань, ответь.
       Младший торопливо, чтобы не перебили, произносит речь, как будто заранее заготовленную:
       - Все мы дети нашего небесного Отца. А у Отца не может быть нелюбимых детей, всех он любит одинаково. Но ведь все дети разные. Даже родные братья не во всём схожи между собой. Так и люди между собой не похожи, не равны. Одному дано одно, другому - другое. А кому что дано, с него то и спрашивается.
       Тут уж Юрик по-новому, со смешанным чувством удивления и уважения, глядит на брата:
       - Красно говоришь, Иван Донилович!
      
       Широким, заметённым местами по лошадиный круп руслом Мологи медленно тропят смоленские конные полки. Впереди на излучине высится ельник, укрытый косматыми снежными шапками. Осторожно отведя в стороны ветви, чтобы не стряхнуть снег, за смолянами наблюдают Юрик, Славка и ещё один, совершенно разбойничьего вида козак с исполосованным глубокими шрамами лицом и сломанным носом.
       - Да, ты прав, Айрат, - вполголоса обращается к нему отоман. - Всё понятно. Давай назад.
       Козаки тихо исчезают в лесу. Чуть позже на лесной прогалине в окружении ордынских сотен Юрик проводит военный совет. Все верхом, причём отоман в серёдке, а Анвар, Димка и Володька со Славкой образуют как бы четырёхугольник вокруг него. Юрик повёртывает коня к рыжему Славке и смотрит в глаза:
       - Ты смолян видел, идут прямо по руслу, передового дозора нет. Возьми под свой приказ полсотни, как будто вы - наша дальняя разведка, и выскочи навстречу, словно случайно. Им свидетели не нужны, за тобой тотчас погонятся всем скопом. Тут ты сразу отступай к нам, заманивая смолян под удар. Понял?
       - Понял! - Славка выпрямляется в седле, резче очерчиваются появившиеся после южной разведки горестные морщины.
       Юрик медлит, остро глядит на сотника:
       - Понимаешь ли в точности, на что идёшь? Не все вернутся назад.
       Анвар, в свой черёд, поясняет совершенно серьёзно, без обычной хитроватой усмешки:
       - Знаешь, как рыбу на живца ловят? А живцом ты будешь...
       - Понимаю я всё, не маленький. Я, отоман, готов любой твой приказ выполнить, - Славка обиженно шмыгает носом.
       Георгий на прощание обнимает сотника:
       - Давай, Слав, с Богом!
       Когда разведчик уезжает, Димка, Анвар и Володька переглядываются между собой, как будто собираются что-то сказать, но не решаются. Юрик замечает колебание друзей и торопит:
       - Ну, чего там?
       Володька начинает:
       - Э... гм... ты... не лез бы сам в драку, что ли. Есть у нас кому саблей махать...
       - Твоя голова, Юрик, нам дороже тысячи сабель. Зачем тебе самому в сшибку ходить? Ты же Великий князь, должен всем войском повелевать, а не в свалке рубиться, - подхватывает Анвар.
       - Постой в сторонке, где-нибудь на бугре. Всё видно, всё слышно, никто над ухом саблей не свистит. И верховодь оттуда! - с жаром заключает Димка.
       Георгий во время уговоров крутит коня, так чтобы всякий раз оказаться лицом к лицу с говорящим. На сжимающих поводья руках вздуваются жилы, костяшки пальцев белеют от напряжения. Отоман всё больше свирепеет и после слов тысяцкого гневно осведомляется:
       - Да вы что, сговорились?!
       - Ну, хоть с нами в Засадном полку постой! - отчаявшись, просит Димка.
       - И что же, я велю козакам "Вперёд", а сам за ихними спинами спрячусь?! Да не бывать тому! По местам!
       Георгий галопом уносится прочь. Димка с досады смачно плюётся и безжалостно, во всю силу стегает плёткой коня. Тот, вздрогнув, обижено шумно вздыхает. Приунывшие козаки разъезжаются.
      
       Как и предсказывал отоман, смоляне мёртвой хваткой вцепились в Славкины полсотни. Точно охотники зверя, смоленские полки с воплями: "Ату их! Ату!" погнали нежданно выскочивших на них козаков. Разгорячённая азартом преследования, тяжёлая конница растянулась узкой лентой, самые прыткие на свежих лошадях вырвались вперёд, недавно тропившие отстали, строй перемешался. Ордынцы, на скаку отстреливаясь, направились к речной пойме, на заливные луга, засыпанные глубоким снегом.
       Последним, подгоняя своих, скачет рыжий Славка. Нежданно его конь увязает в какой-то ямине под снегом. Замешкавшегося козака тут же настигает смоленский конник на взмыленной лошади, в развевающемся красном плаще и светлыми, выбившимися из-под шапки потными вихрами. Смолянин привстаёт на стременах, зло ощеривается и отмахивает сотника саблей. Тот без вскрика валится из седла. Совершенно белый, девственно чистый снег сразу кропится алыми брызгами, а затем всё более розовеет, набухая кровью...
       Смоленские полки, частью порубав, частью рассеяв козачьи полсотни, завязли в глубоких снегах, лошади выдохлись после погони. Горислав во главе передового отряда, преодолев заснеженную низину, выскочил на взгорок противоположного берега, чтобы сверху навести порядок, построить смешавшиеся войско.
       И тут, на взгорке, изумлённые смоляне замечают недалече, и справа, и слева, ордынские тысячи, изготовившиеся к нападению. Несмотря на отчаянные приказы Горислава, большинство смоленских полков безнадёжно застряло в низине и не успевает построиться для отражения удара. В смятении изрядная часть войска беспорядочной толпой начинает откатываться назад к Мологе.
       Ростовцы справа и слева одновременно идут в наступ. Слева под великокняжеским знаменем Спаса можно различить Георгия. Доносится едва слышное: "Козаки, за мной!". Нескольким сотням лучших смоленских витязей всё-таки удаётся собраться на взгорке вокруг Горислава, и тот ведёт смолян в отчаянную лобовую. Налево, на Георгия.
      
       По наказу отомана Димка с Анваром оставили свой Засадный полк на Мологе, чтобы ударить наперерез отступающей смоленской коннице. Козаки спрятались глубоко в лесу, лишь передовая сотня во главе с тысяцким и Юркиным молочным братом подобралась ближе к опушке, чтобы из-за деревьев наблюдать за боем. Димик и Анвар расположились чуть впереди остальных, между ними приткнулся Ванька. Все застыли в напряжённом ожидании. Отсюда хорошо видны и заметавшиеся в ловушке смоляне, и несущиеся на них с двух сторон ростовцы. Слышны крики, далёкий многотысячный стук копыт, затем глухой удар - сшибка.
       Нетерпеливый Ванька с беспокойством оборачивается к Анвару, к Димке:
       - Пора?
       Те, не отрывая взгляда от боя, мотают головой. Вдруг все козаки, как один, в волнении привстают с сёдел:
       - Знамя! Знамя!
       Но уже через мгновение усаживаются назад, успокоено улыбаясь и поудобнее устраиваясь в сёдлах.
       Анвар громко ободряет козаков:
       - Там же отоман, он знамя не выдаст!
       Ванька тихо, чтобы слышали только Димка с Анваром, произносит:
       - Но Алёшки рядом с Юриком нет...
       - Да, Лёшки с нами давно нет... - задумчиво откликается Димка.
       Грохот сражения волнами накатывает на засадчиков. Неопытному глазу трудно что-либо разобрать в многотысячной схватке остервенело режущих, рубящих и пронзающих друг друга людей. Ванька, снедаемый тревогой, просит:
       - Димик! Давай поскорее начнём, поможем Юрику!
       - Рано ещё. Да ты не бойся, вокруг твоего брата опытные козаки.
       Но видно, что и у тысяцкого на душе беспокойно, - зло покусывает ус, судорожно стискивает витую рукоять сабли. Продолжается томительное ожидание. Ванька, чуть не плача, следит за битвой. Наконец Анвар, что-то решив, бросает пристальный взгляд на Димку. Тот сразу чувствует и переводит на отоманова молочного брата свои глубоко сидящие колючие глаза. Анвар кивает в сторону сражения. Мгновение помедлив и ещё раз окинув взором поле боя, Димик согласно наклоняет голову. Тогда Анвар улыбается и показывает глазами на Ваньку. Тысяцкий с Анваром повторно переглядываются, и Димка, тоже улыбаясь, снова согласно кивает.
       Анвар произносит:
       - Пора, Иван Данилович, веди козаков.
       Ванька растерянно переспрашивает:
       - Что? Я? Пора?
       Оглядывается на Анвара, на Димку. Те молча смотрят на Ваньку, ждут.
       Тогда Калита вскидывается, выхватывает саблю и, обернувшись к козачьим сотням, надсаживая непривычное горло, что было силы кричит:
       - Козаки, за мной!!!
      
      
      
      

    Часть вторая: Иван Калита

      
       На севере
       На юге
       Здесь: запасных
       Род выборного; первый, главный воевода после отомана, его помощник
       Расширенная утяжелённая нижняя часть клинка с обоюдоострой заточкой
       Хоругвь, знамя
       Запад
       Ныне река Москва
       Пошлина за проезд
       Речные плоскодонные грузовые суда, баржи
       Тьма = десять тысяч
       Козачье войско делилось на десятки, сотни, тысячи и тьмы; командовали ими соответственно десятники, сотники, тысячники и тёмники. Тысячник, таким образом, совершенно иное, чем тысяцкий - помощник отомана, главный воевода. Т. к. разделения должности и чина ещё не было, то сотник мог командовать и тремя десятками, а тысячник - даже двумя сотнями, если им дано особо важное задание.
       Восток
      
      
      
      
       57
      
      
      
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Пеков Алексей Николаевич (a.pekov@mail.ru)
  • Обновлено: 17/02/2009. 189k. Статистика.
  • Повесть: История
  • Оценка: 5.60*26  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.