Прохоров Константин Александрович
Божие и кесарево

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Прохоров Константин Александрович (cap2@list.ru)
  • Размещен: 20/10/2005, изменен: 19/12/2019. 162k. Статистика.
  • Статья: Религия
  • Оценка: 7.46*4  Ваша оценка:

    Константин Прохоров. Божие и кесарево

     
  • Константин Прохоров. Божие и кесарево
  • ЛЕВ V, ИКОНОБОРЕЦ
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • ИМПЕРАТОР ФЕОДОСИЙ
  • И ЕПИСКОП АМВРОСИЙ
  • ГОСУДАРЬ ИОАНН ВАСИЛЬЕВИЧ
  • И МИТРОПОЛИТ ФИЛИПП
  • РОЖДЕСТВЕНСКИЙ УЛОВ
  • БЕЗУМИЕ ХРИСТА РАДИ
  • "ЛУЧ ПОСЛЕДНИЙ ЗА ГОРАМИ..."
  • НОЧЬ В СТРАШНОМ ДОМЕ
  • БАПТИСТКА - МОНАХИНЯ



  •       ? Copyright Константин Прохоров
          Email: cap2@list.ru
          Омск: Издательский дом "Наука", 2005.


          Содержание:

          Лев V, Иконоборец
          Император Феодосий и епископ Амвросий
          Государь Иоанн Васильевич и митрополит Филипп

          Рождественский улов
          Безумие Христа ради
          "Луч последний за горами..."
          Ночь в страшном доме
          Баптистка-монахиня
    ЛЕВ V, ИКОНОБОРЕЦ (из византийских хроник) 1 Солнце клонилось к закату, медленно погружаясь в Босфор, озаряя поздними кровавыми лучами бухту Золотой Рог и древний Константинополь. Молодой император Лев стоял у окна Асикрития (1), зачарованно провожая взглядом дневное светило. Мысли о величии Божьем, совершенстве творения и одновременно - бренности рода людского наполняли его сердце. 'Что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?' - прошептал император слова псалма и вновь задумался. Солнце то уверенно поднимается вверх, в зенит своей славы, то стремительно катится вниз, утопая в бездне моря... Не такова ли и судьба царей? Совсем недавно Лев был лишь одним из многих военачальников в империи, а сегодня он - василевс, повелевающий народами, и это пьянит кровь и заставляет сердце учащённо биться, - но что ждёт его в грядущем? Тишина дворцовых залов в памяти императора сменилась шумом жестокой сечи с болгарами, свирепыми язычниками, уже не в первый раз теснившими христианское воинство... Бездарная подготовка к решающему сражению и позорное бегство византийцев с поля боя низвергли с престола робкого Михаила и, по воле Провидения, возвели к вершине власти воинственного Льва. Если Михаил был другом монахов и покровителем вновь распространившегося в империи иконопочитания, то Льва выдвинула иконоборческая военная элита, воспитанная в суровых традициях Константина V. После бесславного возвращения армии в столицу, толпа горожан, преисполненная отчаяния, ворвалась в церковь, где покоился прах Константина, и вопияла к нему: 'О, восстань, отец наш, и спаси погибающее Отечество!' Молодой император Лев обещал вернуть сильное царство и былую славу византийского оружия. В сознании многих людей этот путь неизбежно связывался с отказом от икон. Ибо всё на небе и на земле, включая военные победы и поражения, - от Вседержителя, не от людей, а Он не благоволит к попирающим святые заповеди и дерзающим изображать Невидимого. Действительно, императоры-иконоборцы, начиная со Льва Исавра, победителя агарян (2), были великими правителями и мужественными воинами, прославившими империю. Судьба царей, поклонявшихся иконам, как правило, была незавидной. Враги теснили их со всех сторон... Едва ли это было случайным совпадением. Однако простой народ, похоже, больше жаловал тех монархов, которые не препятствовали чтить 'священные изображения'. Толпе, как малым детям, нравится всё, что притягательно для глаз, и в особенности женщины пленяются величавой красотой образов и роскошным убранством их окладов. Как теперь быть новому императору? Он всем сердцем веровал в Господа и ревновал о святом поклонении Ему. Едва ли не каждый день Льва можно было видеть в церкви, где, обладая замечательно сильным голосом, он любил сам начинать пение тропарей. Солнце зашло, стало темнеть. Лев велел зажечь огни и взял в руки книгу Иоанна Грамматика, своего доброго друга, богослова и советника, обладавшего правом 'свободной речи' (3). Иоанн помогал царю разобраться в исторических и философских тонкостях бесконечного спора об иконах, вот уже на протяжении целого столетия терзавшего империю. И в прежние времена сей вопрос многократно вставал перед правителями. Теперь же во всей своей неразрешимой сложности он встал и перед Львом. Армия и многие представители высшего духовенства ожидали от императора решительных действий по устранению икон из храмов как 'пережитка язычества', над которым смеются как враги внешние (мусульмане), так и внутренние (иудеи и павликиане (4)). Патриарх Никифор, помазавший Льва на царство, умолял иконы не трогать, дабы не стать в один ряд с 'гонителями христианской веры'... До времени лавируя между двумя непримиримыми партиями в своём окружении, молодой император должен был рано или поздно сделать между ними выбор. Длинные аккуратные ряды греческих букв - история вопроса, сжатая в небольшой рукописи Иоанна Грамматика... В прошлом веке император Лев, великий основатель Исаврийской династии, первый из государей-иконоборцев, муж сильный и мудрый, счастливый полководец, защитил Константинополь от диких орд арабов, а затем и вовсе отогнал их далеко от византийских пределов (5). Укрепив рубежи империи и упрочив личную власть, Лев занялся церковным реформированием (что не было редкостью среди византийских царей) и прежде всего решительно выступил против икон, разумея их препятствием на пути истинного благочестия. Действительно, внесённые некогда в храмы в качестве 'книг для неграмотных', иконы вскоре превратились в собственно предмет поклонения. Императору доносили, что некоторые его набожные подданные даже брали образа в восприемники детей при крещении. Другие причащались не иначе, как прежде положив просфору на икону. Священники в храмах нередко соскабливали частицы краски с особо чтимого образа и примешивали их к святой чаше, говоря об особой благодати, обретаемой при этом. И, конечно, уже повсеместно распространилось убеждение, что иконы - сами по себе - помогают, лечат, защищают от врагов... Потому Лев, ревнуя о поклонении Богу 'в духе и истине', прежде всего велел удалить изображения святых мужей из общественных мест, а в церквах - поместить их повыше, дабы народ не имел возможности прикасаться к ним и целовать. Демонстративное снятие с ворот на Дворцовой площади в столице образа Спасителя Споручника привело к пролитию первой крови 'за святые иконы': разъярённая толпа растерзала нескольких императорских солдат, за что десятерых зачинщиков бунта вскоре публично казнили... Из-за иконоборческой политики у Византии осложнились отношения с остальным христианским миром. Римская церковь громогласно осудила действия императора Льва и подтвердила правильность традиции иконопочитания. Красноречивый Иоанн Дамаскин, высокопоставленный чиновник в арабском царстве, написал знаменитые 'защитительные слова' в пользу священных изображений, в то время как в христианской греческой державе всё большее число иереев иконы отвергало. Закончилось же царствование Льва Исаврийца одновременно - победой над всеми внешними врагами империи и расколом собственного населения на два враждующих лагеря. Лев V оторвался от рукописи Иоанна Грамматика и утомлённо прикрыл глаза. Его красивое, ещё почти юношеское лицо отобразило сильнейшее внутреннее борение. 'Пытаться угодить обеим враждующим сторонам - дело бесполезное, - подумалось императору. - Это всё равно, что сеять зерно на камни, взывать к морю или пытаться отмыть эфиопа добела (6). Болезненный вопрос следует либо вовсе замалчивать (что при сложившихся обстоятельствах уже едва ли возможно), либо принимать решение, которое заведомо настроит половину общества против тебя. Как это случилось в жизни Льва Великого и незабвенного сына его Константина...' Государь вновь обратился к рукописи и стал читать о деяниях Константина V, многократно превзошедшего своего отца в суровости гонений на иконопочитателей. В начале царствования Константин едва не лишился власти, когда один из его полководцев, Артавазд, во время военных действий против арабов воспользовался отсутствием императора в столице и захватил город. Стремясь привлечь к себе симпатии народа, узурпатор торжественно вернул иконы в храмы. Перепугавшийся патриарх Анастасий признал Артавазда императором и вознёс хвалу его благочестию, приветствуя свободу иконопочитания. Константина же объявили еретиком. Однако уже через год законный император пришёл к столице с сильным войском и легко вернул себе власть. Артавазд был низвергнут и ослеплён (7), а вновь перепугавшийся Анастасий - подвергнут осмеянию, но всё же сохранил сан, раскаявшись и выразив готовность вновь искоренять в Церкви 'несмысленное поклонение иконам'. В 754 году Константин вместе со всем многочисленным византийским епископатом - 338 архиереев! - созвал Седьмой вселенский собор и направил его преимущественно против иконопочитания. Полгода заседали убелённые сединой отцы собора, разобрав в деталях существо вопроса, и наконец определи: 'Под личиной христианства диавол ввёл идолопоклонство, убедив своими лжемудрствованиями христиан не отпадать от твари, но поклоняться ей, чтить её и почитать тварь Богом под именем Христа. Ввиду этого император собрал собор, чтобы исследовать Писание о соблазнительных обычаях делать изображения, отвлекающие человеческий ум от высокого и угодного Богу служения к земному и вещественному почитанию твари, и по Божию указанию изречь то, что будет определено епископами... Есть единственная икона Христова - это евхаристия. Из всего, находящегося под небом, не названо другого вида или образа, который мог бы изображать Его воплощение... Христос преднамеренно для образа Своего воплощения избрал хлеб, не представляющий собой подобия человека, чтобы не ввелось идолопоклонства... Кто неизобразимые сущность и ипостась Слова, ради Его вочеловечения, осмелится изображать в формах человекообразных и не захочет разуметь, что Слово и по воплощении неизобразимо, - анафема... Кто будет изображать Бога-Слово на том основании, что Он принял на Себя рабский образ, изображать вещественными красками, как бы Он был простой человек, и будет отделять Его от нераздельного с Ним Божества, вводя таким образом четверичность в Святую Троицу, - анафема... Кто лики святых будет изображать вещественными красками на бездушных иконах, которые не приносят никакой пользы (ибо эта мысль лжива и произошла от диавола), а не будет отображать на себе самом их добродетелей, этих живых икон, - анафема...' Заручившись определениями собора, император Константин приступил к решительным и зачастую чрезмерным действиям. Иконы из храмов повсюду выносили, фрески с ликами Божьих угодников замазывали, а поверх их писали пейзажные картины... Уничтожали и калечили книги, содержавшие иконные образы. Поскольку монашество оказало упорное сопротивление этим реформам, император повсеместно запретил постриг в монахи. Тотчас явились мученики за веру. Наиболее смелых иконопочитателей, публично протестовавших против 'осквернения храмов', наказывали в духе своего сурового времени: отрубали руки, отрезали носы и уши, выкалывали глаза, обжигали лица... Стефан Новый, один из столпов константинопольского монашества, не пожелавший подчиниться приказу убрать иконы, был приведён во дворец к императору. Там, возревновав о вере, Стефан достал монету с изображением Константина и спросил: 'Буду ли я виновен пред тобой, царь, если брошу сей портрет твой на землю и стану попирать его ногами? Не сомневаюсь, как ты ответишь... Но точно так же, представь, виновны пред Богом те люди, которые оскорбляют святые изображения на иконах!' После этих слов монах презрительно швырнул монету на пол и топтал её... Стефана заключили под стражу, а затем подвергли публичному побитию палками и камнями. В целом, подобно своему отцу, Константин был успешен в войнах и внешней политике, но внутреннее состояние империи оставляло желать лучшего. Десятки тысяч людей, прежде всего из числа монашествующих, спасались бегством и искали убежища в других странах. Император Лев вновь прервал чтение. Несмотря на наступившую ночь, с городских улиц доносились песни и счастливый смех горожан, продолжавших отмечать брумалий (8). Лев в глубине души, с самого детства, тоже любил этот старинный праздник, хотя официально и не приветствовал его, поскольку было не очень красиво, когда у христиан языческий брумалий, с его соблазнительными обрядами и представлениями мимов, тут же переходил в святое Рождество Спасителя. Если держаться строгой линии в отношении икон, объясняя их существование непростительной уступкой язычеству, тогда следовало быть сдержанным и в поддержке других нехристианских обычаев, включая подобные народные торжества. Иоанн Грамматик весьма неодобрительно отзывался о попытках наполнения языческих праздников и традиций 'христианским содержанием', опасаясь, что вместо христианизации язычества вполне можно получить оязычивание христианства. И с таким мнением трудно было не согласиться. Помолившись о даровании мудрости в управлении царством, Лев с интересом продолжил чтение. Следующим на византийский престол взошёл Лев IV, сын императора Константина. Однако процарствовал он недолго. Настоящей властью в те дни обладала его супруга, императрица Ирина. И вот благодаря ей произошёл новый общественный поворот к иконопочитанию. Христиане, ревновавшие о чистоте веры, заповедях Господних, плакали, а насельники монастырей, возлюбившие предания старцев, - торжествовали. Осенью 787 года состоялся ещё один Седьмой вселенский собор (9), торжественно предавший анафеме иконоборцев. Более трёхсот отцов собора подписались под его определениями. Если в былые дни участникам таких исторических событий раздавались Евангелия, дабы святые мужи в своих решениях сверялись с божественным Словом, то на новый собор принесли иконы, чтобы им воздать честь и поклонение. 'Приемлю и лобызаю с глубоким почтением святые иконы, но что касается поклонения в смысле служения, то воздаю его исключительно Святой Троице', - выразил общее мнение собравшихся архиереев кипрский епископ Константин. Определение же собора гласило: 'Подобно изображению честного и животворящего Креста, полагать во святых Божьих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях честные и святые иконы, написанные красками и сделанные из мозаики и из другого пригодного к этому вещества, иконы Господа и Бога и Спасителя Нашего Иисуса Христа, непорочной Владычицы нашей Святой Богородицы, также и честных ангелов и всех святых и преподобных мужей. ...Чем чаще через изображение на иконах они бывают видимы, тем более взирающие на них побуждаются к воспоминанию о самих первообразах и к любви к ним... Ибо честь, воздаваемая образу, восходит к первообразу, и поклоняющийся иконе поклоняется ипостаси изображённого на ней... Осмеливающихся же иначе думать или учить, или согласно с нечестивыми еретиками отвергать церковные предания... постановляем, если это будут епископы или клирики - извергать из сана, если же монахи или миряне - отлучать от общения'. В то время как императрица Ирина безмерно прославлялась почитателями икон, именовавшими её 'спасительницей истинной веры', сама она переживала ужасную семейную драму. По Божьему попущению, на пути к единовластию Ирины в империи встал её собственный, ещё юный, сын Константин. Армия, недовольная изнеженной императрицей, традиционно придерживавшаяся иконоборческой позиции, не без оснований чувствовала в Константине грядущего выразителя своих чаяний. И потому Ирина после известных нравственных борений (разумеется, ради торжества истинной веры и неделимости империи!) повелела тайно ослепить сына в столице, что и было сделано с особой жестокостью, - так, что Константин вскоре умер, - в августе 797 года в Пурпуровой палате (10) Большого царского дворца. Однако после такого злодеяния и сама Ирина процарствовала недолго. Её сверг с престола один из приближённых императрицы, 'спаситель империи' Никифор. Ирину лишили всего состояния и сослали на остров Лесбос, где она через год и скончалась. Защитники икон недоумённо вздыхали: 'Одна женщина с ребёнком восстановила благочестие и она же стала детоубийцей!' За время правления Ирины казна была опустошена, монастыри и их насельники, пользовавшиеся государственной поддержкой, размножились в неимоверном количестве. Почти некому стало защищать державу от врагов. Потому арабы при Ирине беспрепятственно заняли значительную часть Малой Азии, а болгары - Фракию. Территория империи стремительно сжималась... Описание царствования императоров Никифора, Ставракия и Михаила, занявшее в общей сложности не более одиннадцати лет, Лев лишь бегло пробежал глазами. Эти события произошли на его памяти, да и они не столь тесно были связаны с вопросом, который ему предстояло теперь решить. Никифор почтительно относился к иконам, но прослыл сторонником иконоборцев, потому что, укрепляя казну, разорил немалое число монастырей. Ставракий, тяжело раненный в битве с болгарами, процарствовал всего два месяца и ничем особенным себя не проявил. Пришедший ему на смену Михаил был личностью слабой и впечатлительной, что в глазах многих только подтверждалось его трогательной ('женской') привязанностью к иконам. Не решаясь задеть непосредственно сильную иконоборческую партию, Михаил развязал во Фригии и Ликаонии гонения на общины павликиан, которые, среди прочих своих 'печальных заблуждений', отвергали и священные изображения. Однако это гонение не принесло Михаилу славы, а скорее ещё больше разделило (и потому ослабило) византийское общество. Народ, тосковавший по сильной руке, нуждался в царе, который бы вновь, подобно Льву Великому и Константину, заставил всю империю уважать себя и трепетать - окружающие народы. На этой волне возмущения, подогреваемой неудачной войной с болгарами, Михаила принудили отречься от престола и тихо уйти в монастырь. Власть же перешла в руки Льва V... Утомлённо взглянув на вторую половину рукописи, содержавшую премудрые рассуждения из области богословия, как осуждающие, так и оправдывающие иконопись, император решил дождаться завтрашней дискуссии во дворце, посвящённой этой теме. Позицию почитателей икон там представят учёные монахи, вдохновляемые известным аввой Феодором из Студийского монастыря (патриарх Никифор от участия в дискуссии благоразумно устранился), а на стороне иконоборцев выступит почтенный Антоний, епископ Силлейский, а также, вероятно, сам Иоанн Грамматик. Была уже глубокая ночь, когда Лев, повелевший никому его не беспокоить, коротко помолился в дворцовой церкви и отправился спать. Его супруга Феодосия вместе с малыми детьми давно мирно почивала, мало заботясь о государственных трудах венценосного мужа. Охрана бодрствовала и радостно приветствовала императора у дверей опочивальни. Лев устало лёг на ложе и закрыл глаза. Перед его мысленным взором кружились иконописные образы, доброе лицо матери, научившей сына в детстве целовать лики Спасителя и Богородицы, суровый пустынник Николай, гневно именовавший иконы безгласными идолами, император Михаил, приказавший вырезать язык Николаю... Всё смешалось в голове засыпавшего Льва. 'Нет, иконы - всё же не идолы', - последнее, что подумалось ему, прежде чем он погрузился в тревожный и по-военному короткий сон без сновидений. 2 Утром следующего дня проснувшийся в бодром расположении духа Лев взглянул на орологий (11), который он предпочитал роскошным, но громоздким - со многими фигурками танцоров и воинов - механическим часам, находившимся во дворце, и в скромной одежде прошёл в дворцовую церковь Богородицы на утреню, где в этот день особенно усердно молился. По окончании службы Лев направился в вестиарий (12), где при помощи слуг облачился в пурпурную мантию и сапожки (13). После лёгкой трапезы и привычного доклада логофетов (14) император в условленный час вошёл в свою излюбленную, богато украшенную палату Лавсиак, отведённую для богословской дискуссии. Собравшиеся там десятки лиц, представлявшие обе партии, преклонились перед императором. Наибольшую радость при виде Льва проявила иконоборческая сторона, считавшая - по известным причинам - его своим единомышленником. Однако император выразил равную ласку всем, решив попытаться всё же подняться над этим старым спором и, насколько возможно, искать мира для несогласных своих подданных. После совместной молитвы короткое вступительное слово (на котором настоял сидевший на возвышении Лев) произнёс блиставший первосвященническими ризами, но печальный лицом патриарх Никифор. Он говорил, вспоминая царя Давида, о благочестивом желании христианского сердца вслед за псалмопевцем взывать и умолять, чтобы все братья жили единодушно вместе. Патриарх привычно проговаривал эти правильные слова, хотя и верно знал, что их давно уже невозможно осуществить на деле. Присутствовавшие почтительно внимали наставлению, признавая важность соблюдения христианских приличий. Затем началось обсуждение вопроса. Лев избрал для себя роль слушателя, пообещав лишь иногда подавать реплики, и призвал всех богословов к точности в своих речах и краткости, памятуя о словах Писания, что 'при многословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои - разумен' (15). Первыми слово получили защитники икон - так велел император. Из рядов монахов выделился необыкновенно высокий и худой учёный старец Феофан и, превозмогая волнение, сказал: - О, государь! Да будут тебе известны суждения отцов наших, издревле почитавших священные изображения Спасителя, Божьей Матери и святых угодников. Эта вера древняя, христианская. Держись её, государь! До сего дня дошёл рассказ о царе Авгаре (разумею царя Эдесского), который, услышав о великих деяниях нашего Господа, возжелал Его увидеть. Послы царские разыскали Иисуса, но поскольку Ему недосуг было идти с ними к Авгарю, то Он, умывшись, взял полотенце и приложил его к Своему лицу. И так, нерукотворно, запечатлелся первый образ Спасителя, сохраняемый в Эдессе и поныне. - Видели мы ту святыню, авва Феофан, во время военного похода, - мягко возразил император Лев, - ничего уже разобрать на ней, увы, невозможно, и откуда образ сей - никому точно неведомо, но продолжай... - Много и других есть святых преданий, государь, - загорячился старец, - едва ли обо всех сказывали тебе ближние! Искусство иконописи имеет основанием реальное, а не призрачное, как у еретиков (да не будет среди нас такого заблуждения!), воплощение Бога-Слова в человеческое тело. Помысли, государь: если святые апостолы лицезрели Спасителя лицом к лицу, если имели возможность к Нему прикоснуться, как сказано в святых Писаниях: 'что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши' (16), - то почему сегодня нам сие в христианской державе загорожено? Авва Феодор (Студит), почтенного и благообразного вида муж, поддержал Феофана: - Осязаемая икона есть образ Бога невидимого, государь. Если написано: тень от апостолов, их платки и опоясания исцеляли от болезней и изгоняли бесов (17), то неужели думаешь, что тень Божия - икона Спасителя - останется бессильной? Подобно тому как истинные Тело и Кровь нашего Господа благодатно являются в таинстве евхаристии, так же несомненно и Божье присутствие в святом изображении. Что же касается поклонения, то, разумеется, мы кланяемся не куску дерева или доске - безрассуден, кто так помышляет! - но честь, воздаваемая зримому образу, всякий раз восходит у нас к Первообразу, Богу невидимому... - Да простится мне, государь, - от партии иконоборцев, в ту пору лишь грозно хмуривших брови, поднялся на ноги епископ Антоний (его крупные, далекие от аскетических, формы тела трепетали от возмущения), - если я добавлю несколько слов для уточнения только что нами услышанного. Лев доброжелательно кивнул. - Беда в том, - с горечью в голосе сказал Антоний, - что неискушённые в богословских тонкостях простые люди, ремесленники и крестьяне, народные массы, не очень-то замечают столь явного для учёных мужей различия между образом и Первообразом, как мы это сейчас слышали. Пробудитесь от сладких снов, братия, раскройте глаза и посмотрите, к чему сие учение приводит в народной жизни! Икона - помогает, оберегает, лечит... И прочее, и прочее. Перед иконой нужно встать на колени, украсить её цветочками, поцеловать, поместить в оклад, возжечь возле неё лампадку... Если почтенные иереи - не сомневаюсь в том! - и помышляют в молитвах перед иконой о Боге невидимом, то рядовые прихожане, боюсь - поголовно, обожествляют саму икону и вместо великого Вседержителя поклоняются крашенной доске. И во что же тогда, как не в отвратительное идолопоклонство превращается изначально доброе желание лишний раз напомнить людям о Господе? Император обвёл взглядом смущённых защитников икон и спросил: - Кто желает ответить владыке Антонию, столь же кратко и веско? Феодор Студит вновь поднялся с места и неожиданно для всех присутствующих продолжил свою речь с верноподданническим пафосом, однако какая-то искусственная улыбка при этом играла на его устах. - Мы отвечаем на это так, государь. Во всех благородных домах, по обыкновению, имеется портрет хозяина, главы семейства, и уж тем более в любой державе есть портрет царский, который, несомненно, тогда особенно почитается, когда государь отправляется в дальний поход. По возвращении правителя почитание его изображения, пожалуй, становится излишним, но пока он отсутствует (как и наш Господь Христос ныне), почтение к картине ясно свидетельствует и о любви к самому господину. Если же некто при сём чересчур усердно лобызает портрет, едва ли государь, вернувшись, на то рассердится. Ведь не чужой портрет (скажем, царя вражеской державы) в таком почтении пребывает, а его собственный. Хотя крайности, конечно, всегда следует поправлять. Заметив, что императору Льву пример с царским портретом явно понравился (он улыбался), монахи довольно загудели. Но вскоре они снова встревожились, поскольку слово взял нелюбимый ими благородный муж, близкий друг порфироносца, учёный богослов Иоанн Грамматик. - Что бы мы сегодня ни услышали о пользе икон из сладкоречивых уст человеческих, государь, заповедь Божия не напрасно изречена и гласит следующее: 'Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель...' (18) Должны ли мы больше слушаться нашего Господа или людей? Полагаю, все мыслящие люди согласятся с тем, что невозможно изобразить красками Бога живого и невидимого, сотворившего небо и землю. Эта истина бесспорная и несомненная! А потому монахи, пишущие лики Христа на иконах не смогут никогда передать Его божественности, или показать нам Бога-Сына. Им по силам изобразить Христа лишь как Человека (и то с изрядной долей фантазии художника). Но поклонение человеку, по Писанию, - грех тягчайший, откровенное язычество... И много ли тогда стоит икона? Если же кто-то осмелится сказать, что на доске можно изобразить Бога, то это будет явно не тот Бог, Которому поклоняются истинные христиане. В лучшем случае это будет Христос ариан (19), не признающих единосущности Сына с Отцом, ограничивающих Вседержителя и не разумеющих подлинной божественности Спасителя. Если же представить, что божественная сущность Христа в иконописи сливается с Его человеческой природой и потому как будто даёт основание для изображения, тогда почитатели икон становятся на деле евтихианами (20), а не чадами древней апостольской Церкви. Да, Спаситель был на земле во плоти, но уже на многих соборах святые отцы определили и подтвердили неслиянность и нераздельность божественного и человеческого естества нашего Господа. И если вы сегодня настаиваете лишь на человеческой стороне воплотившегося Слова, до Которого могли дотронуться апостолы, и потому Его пишете красками, то вы по сути - несториане (21)! И вот итог: с какой стороны ни посмотришь на ваши иконы, выходит только гадкая ересь... - Боюсь, о учёнейший муж, - ответил Иоанну даже побледневший старец Феофан, - что ты напрасно сравниваешь нас с еретиками, чьи имена только приводят нас в содрогание! Мы, так же как и вы, хотя и приемля иконы, поклоняемся единой Богочеловеческой Личности Спасителя нашего Иисуса Христа. Икона же, как мы её понимаем, изображает не природу - божественную или человеческую - а Ипостась, то есть как раз Личность Спасителя, которая всегда едина. И хотя никакой подбор красок не выразит вполне Господнего присутствия в иконе, всё же и на несовершенный портрет указывая, люди говорят о личности знакомого им человека и называют его по имени - в его отсутствие. Боюсь также, что вы неверно толкуете заповедь Божью, хотя и правильно её читаете. Повеление не делать 'кумира' и 'никакого изображения' относится к твари - вот ведь как! - а не к Творцу, как и читаем разъяснение сего предмета в последней книге Моисея: '...Дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого-либо кумира, представляющих мужчину или женщину, изображения какого-либо скота, который на земле, изображения какой-либо птицы крылатой, которая летает под небесами, изображения какого-либо гада, ползающего по земле, изображения какой-либо рыбы, которая в водах ниже земли; и дабы ты, взглянув на небо и увидев солнце, луну и звёзды - всё воинство небесное, не прельстился и не поклонился им и не служил им...' (22) - Если вы ссылаетесь на сию заповедь, - возразил раскрасневшийся епископ Антоний, также поспешно развернувший Писание, - тогда начинайте читать чуть выше: 'Твёрдо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил к вам Господь на горе Хориве из среды огня, дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний...' (23) Так всё-таки о твари или о Творце здесь прежде всего идёт речь? Ведь не случайно иудеи, в благоговейном страхе пребывая, никогда не изображали Бога! Не рисовали они и людей, доходя, пожалуй, до крайности в толковании человека как образа Всевышнего (с чем можно и не соглашаться), однако этим вполне объясняется, почему апостолы Христовы не оставили нам детального изображения Спасителя. А раз уж Господь это допустил, то почему бы и нам не смириться? И ещё мне неясно, как можно изобразить красками Ипостась Христа или даже просто личность человека, со всеми его душевными качествами и переживаниями сердечными? Боюсь, что художнику под силу более или менее удачно отразить лишь внешность кого бы то ни было... После этих слов иконоборцы возликовали. Некоторые из них даже повскакивали со своих мест, не в силах сдержать чувств. 'О чём здесь ещё можно говорить?!' - восклицали они. Но тут красноречивый старец Феофан взялся поправить дело защитников икон следующим рассуждением. - Напрасно мы сегодня, пребывая под изобилующей Божьей благодатью, ответы ищем под убогой сенью закона иудейского. Как не находим полной истины о Святой Троице у Моисея и пророков, но тотчас обретаем её в Евангелии, так и разрешение спора о священных изображениях следует искать скорее во временах христианских. Но даже если ненадолго вернуться к евреям: Господь повелел им устроить скинию и сделать в ней некоторые образы, указывающие на мир небесный, начиная с херувимов чеканной работы на крышке ковчега, а также Моисеева медного змея. Когда же приближаемся к событиям евангельским, то видим, как наш Спаситель ответствовал лукавым фарисеям, позволительно ли платить подати кесарю. Господь вопросил их, чьё изображение на динарии. 'Кесаря', - ответили ему. Тогда Христос сказал: 'Отдавайте кесарево кесарю, а Божие - Богу' (24). То же видим и сегодня: на монетах - изображения царские, и потому отдаём их, как подати, государю, нашему властелину земному, а на иконах - изображения Господние, и их мы воздаём Царю небесному, ибо образы те - Христовы! Теперь приуныли иконоборцы, а монахи торжествовали. В палате, казалось, даже светлее стало от их сияющих улыбок. - Хорошо, - сказал внешне невозмутимый Иоанн Грамматик, - давайте из Ветхого Завета перенесёмся в Новый. Находите ли вы где-то в Евангелии описание внешности Спасителя? На чём основываетесь, изображая красками черты Его лица? Да, Христос был на земле в человеческом теле, и мы все в это веруем. Но Он не покидал пределов Палестины, а в ней не нашлось ни единого мужа или жены, кто запечатлел бы для потомков Его дивный облик, который, без страха исказить, сегодня можно было бы представить всем на обозрение и копировать. Апостолы, происходя из иудеев, тоже не решились нарушить традиционное понимание заповеди. Предания о Луке-апостоле как живописце - весьма зыбки и относятся больше к изображению святой Матери Господней. О холсте царя Авгаря мы уже сегодня слышали - что можете представить ещё? То, что Сам Христос мистически является иконописцам? Но почему тогда изображения Его на иконах, при всём вашем старании, столь различны? Неужели Ипостась Его меняется? Не честнее ли признать, что художники больше фантазируют, чем видят 'духовными очами' Господа? Если хотите, я укажу вам одно описание внешности Спасителя в Новом Завете. Изобразите Его, если сможете: 'Я обернулся, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мной; и, обернувшись, увидел семь золотых светильников и посреди светильников подобного Сыну Человеческому, облечённого в подир и по персям опоясанного золотым поясом. Голова Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его, как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскалённые в печи, и голос Его, как шум вод многих. Он держал в правой руке Своей семь звёзд, и из уст Его выходил обоюдоострый меч; и лицо Его, как солнце, сияющее в силе своей' (25). Итак, кроме чеканных херувимов в скинии, превратно истолкованных, вам больше в Писании и опереться не на что, - одна философия языческая! Феодор Студит гневно возразил иконоборцам: - Думаю, что различия в изображениях Спасителя на иконах не столь велики, как это нам пытаются здесь представить. Есть строгая преемственность в облике Христа от самых первых, древних Его образов, до сего дня. Церковь строго следит за этим. Но я желаю сказать о другом. Когда язычники кланяются своим истуканам, изделиям человеческих рук, изображающим какую-то тварь, то они, как сказано в Священном Писании, поклоняются бесам, противникам Божьим (26). Мы же чтим изображения Самого Господа, Его Матери и друзей Его, положивших душу свою за Него. Поймите же, наконец, эту разницу! Только Богу и мученикам в Господе мы поклоняемся, а не Божьим противникам. И ещё скажу, хотя наши простые притчи вас раздражают (но так учил и Спаситель!): когда перстень царский оставляет оттиск на различных мягких поверхностях (воске, смоле, глине), эта печать всюду будет одинакова, несмотря на то, что каждое вещество придаёт ей своеобразие. Первообраз же всегда остаётся на царском перстне. Так же и подобия Христа, Его иконы, несколько разнятся, но непременно несут на себе светлый 'небесный оттиск' Самого Спасителя. И как ценна царская печать, ибо за ней стоит государь со всей державой, так дорога и икона, ибо за ней видим Господь и Его небесное Царство. Когда же иконе не воздаётся должное почтение, тогда уничтожается и поклонение Христу! И ещё скажу: идолам всегда приносились жертвы, невинная кровь лилась перед истуканами, но где вы видели, чтобы такое нечестие творилось перед святыми иконами? И если вы всё время к закону Моисея прибегаете, то тогда по закону тому и всё прочее в своей жизни совершать должны! Мы же живём под благодатью Христовой. И эту благодать Господь являет нам через Свои священные изображения. Хотя вы на то и закрываете глаза и пренебрегаете свидетельствами очевидцев, но от икон исходят исцеления, - которые вам, как неверным, недоступны, - и столь многие уже исцелились от недугов тяжких на моей только памяти, что и перечислить здесь не сумею. Жалкие вы борцы с благодатью Божьей! После этих слов епископ Антоний вскочил с места и, потрясая в воздухе древним свитком Писания, строго обличил иконопочитателей: - В Святом Слове находим пример того, как чудесное изображение, даже сделанное по прямому Господнему повелению и с самыми благими намерениями, спустя какое-то время превратилось в предмет отвратительного идолопоклонства. Защитники икон сегодня уже упоминали медного змея. Некогда Бог повелел Своему рабу Моисею сделать этот таинственный образ и вознести его на шесте над народом (что разумеем тенью распятого Спасителя нашего (27)), чтобы, взглянув на него, ужаленный змеёй человек остался жив (28) (чем не чудо исцеления, только что упомянутое аввой Феодором?). Что вообще на земле могло быть лучше и желаннее такого - поистине священного - изображения? И действительно, чем это не основание для сегодняшних икон? Однако далее в Писании читаем о благочестивом иудейском царе Езекии: 'И делал он угодное в очах Господних во всём так, как делал Давид, отец его. Он отменил высоты, разбил статуи, срубил дубраву и истребил медного змея, которого сделал Моисей, потому что до самых тех дней сыны Израилевы кадили ему и называли его Нехуштан. На Господа, Бога Израилева, уповал он...' (29) И вновь, государь, умоляем тебя: истинным христианам следует слушаться глаголов Божьих, а не лукавых мудрствований человеческих! А тому, кто скажет, что пример наш из Ветхого Завета почерпнут, прочтём из Деяний Апостольских слова блаженного Павла: 'Итак, мы, будучи родом Божьим, не должны думать, что Божество подобно золоту, или серебру, или камню, получившему образ от искусства и вымысла человеческого. Итак, оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться...' (30) Писание нигде, ни единым словом или строкою, не учит нас изображать Господа и святых мужей красками, но повсюду побуждает подражать их добродетелям, этим единственно угодным Богу 'иконам'... - Довольно дискуссий! - остановил епископа император, чувствуя, что уже сам теряет беспристрастность и очевидно услышавший то, что в глубине сердца хотел услышать (почему последнее слово и осталось за иконоборцами). - Мы ознакомились с убедительными доводами обеих сторон, пусть теперь следующий собор архиереев, который надлежит созвать немедля, примет взвешенное решение по сему вопросу. Почувствовав, куда склоняется чаша весов, авва Феодор громогласно предупредил государя: - Слушай, царь, что сказал апостол и не нарушай мира в собственной державе: Бог поставил в Церкви иных апостолами, иных пастырями и учителями, но не сказал ничего о царях... Тебе вверены законы земные и войско - о том заботься, а Церковь Божью оставь. Если бы даже ангел в сей день сошёл с неба и стал возвещать истребление святой веры нашей, не послушали бы и его! Патриарх Никифор, ради мира и хотя бы только видимости единства веры промолчавший весь день, на сей раз сочувственно к решительным словам Феодора, едва заметно для окружающих, склонил седую голову. Лицо императора Льва вспыхнуло, но он совладал с собой и, ничего не ответив, вышел из этой ставшей для него вдруг невыразимо тягостной палаты. 3 Однако прошло ещё немало времени, прежде чем состоялся новый церковный собор. Именно в этот период отважный Лев прославился как 'укротитель болгар' и обезопасил, наконец, империю от славянской угрозы с севера. Получив в наследие от императора Михаила слабую и немногочисленную армию, Лев сумел в короткий срок её укрепить и расположить к себе сердца воинов. Он воодушевил их хорошим жалованием и горячими воззваниями, пьянившими кровь византийцев. 'Кого вы боитесь? - громовым голосом вопрошал перед солдатскими рядами император. - Варваров необрезанных, бегающих по лесам с дикими зверями, истуканам кланяющихся, не ведающих ни законов человеческих, ни живой христианской веры... Я поведу вас, чтобы надеть железную узду на этот нечестивый сброд. Помните, что вы потомки тех, кто силою креста Господнего завоевал бесчисленные народы на западе и востоке, прославив тем самым великую Римскую империю!' Не имея всё же в достатке опытных воинов, чтобы в классическом полевом сражении победить огромное болгарское войско, вновь пришедшее разорять византийские земли, Лев прибегнул к военной хитрости. Он открыто выступил в поход на врага, однако ночью, накануне решающего сражения, вместе с самыми надёжными воинами неожиданно покинул поставленный в низине - в подчёркнуто неудачном месте - лагерь, бросив, как казалось, свою армию на произвол судьбы. Когда взошло солнце, в стане византийцев началась паника, ибо все решили, что император испугался болгар и бежал. Лев же со своими людьми спрятался на поросшем густым лесом соседнем холме и оттуда с тяжёлым сердцем наблюдал за последующими событиями. Нет лучшей возможности узнать своих подданных, - кто действительно храбр и достоин награды, а кто малодушен и ничтожен, - чем стать однажды тайным свидетелем их смертельного испытания. Болгары, оценив ситуацию, немедленно выступили и вскоре мощным крикливым напором своего разношёрстного войска обратили византийцев в бегство, захватив и разграбив их лагерь. Лишь небольшие отряды императорских войск сражались до конца, предпочтя смерть позорному бегству. Лев с восхищением вглядывался через хрустальную линзу в лица погибающих воинов, а его писцы заносили имена героев в памятные книги, дабы затем прославить их по всей империи и позаботиться об их семьях. Иногда наблюдать подобные сцены было совсем непросто. Когда у подножия холма, на котором скрывались византийцы, вдруг десятки варваров, воя как волки, окружили могучего лохага (31) Фому, сына конюха Арсавира, в одиночку отбивавшегося копьём и обломком меча, однако и не помышлявшего о сдаче в плен, воины Льва натянули луки, умоляюще глядя на царя, который и сам в тот момент неосознанно схватился за меч... Когда же после нескольких безуспешных попыток, среди горы вражеских тел, поверженных Фомой напоследок, его повалили наземь, отсекли голову и понесли её на копье, ликуя, в болгарский лагерь, Лев зарыдал, как ребёнок, и все воины его молились, чтобы, в противоположность желанию Иисуса Навина (32), скорее наступила ночь... Едва-едва на небо взобралась луна, как Лев уже отдал своему отряду приказ атаковать безбрежный вражеский стан со всех сторон одновременно. В это время победители в дневном сражении уже частью спали, а больше - предавались безудержному пьянству, горланя свои языческие песни. Удар, нанесённый по ним, был настолько внезапным и сильным, что почти никому не удалось спастись бегством. Византийцы, копившие ярость весь день, излили её теперь на врагов в полной мере. И даже 'огненосец не спасся', по пословице (33), так что Льву пришлось утром долго искать оставшихся в живых нескольких болгар, чтобы отправить их обратно на родину со скорбной вестью о гибели всего нашествия и предостережением от военных походов на будущее. Так с болгарской угрозой было покончено. Император на белом коне, облачённый в пурпуровый плащ, в блестящем на солнце шлеме, победителем вернулся в Константинополь. Вместе со своим малым войском он триумфально вошёл в город через Золотые ворота. Народ ликовал. Льва повсеместно сравнивали с Гедеоном (34). Императрица Феодосия не скрывала сияющих глаз. Все царские недоброжелатели вынуждены были на время умолкнуть. Победителей, как известно, не судят. Император быстро восстанавливал города, разрушенные болгарами, и реформировал армию, стремясь придать ей должную боеспособность в преддверии грядущей войны с сарацинами. На высшие чиновничьи должности Лев ставил людей способных и неподкупных, испытывая прежде их христианское благочестие. Прославился государь и как искренний поборник правосудия в своём царстве. Эту его добродетель, хотя и сдержанно, признавали самые отъявленные царские ненавистники. Наиболее трудные судебные дела Лев старался разбирать сам. При этом ни богатство, ни знатность рода не могли оградить от наказания человека, совершившего серьёзное преступление. Судил государь обычно в Лавсиаке, где однажды из-за обиды простого горшечника сместил с должности эпарха Косьму, градоначальника Константинополя, чем прославился в народе даже больше, чем своей победой над болгарами. У бедного горшечника Мирона была красавица-жена, на которую засмотрелся некий знатный муж, стратилат (35). Не в силах совладать с греховной страстью, он похитил эту женщину и сделал своей наложницей. И сколько законный муж ни обивал чиновничьи пороги, дойдя до самого эпарха в попытках вернуть жену, всё было бесполезно, никто не хотел связываться с влиятельным распутником. Но вот, по милости Божьей, пробился однажды Мирон на суд к государю. Выслушав дело, Лев повелел тут же доставить к нему Косьму. Тот, будучи лицом, близким к императору, надеялся, что ему всё сойдёт с рук, но когда слёзный рассказ бедняка подтвердился, Лев сильно разгневался. Он разжаловал эпарха и выгнал его из столицы с позором, вернул жену к мужу, а прелюбодейного стратилата предал строгому суду. 'Военному положено любить сражения, а не чужих жён!' - в назидание для всех сказал тогда государь. Казалось, что в империи наконец наступила благословенная эпоха. Однако собор, созванный Львом в 815 году для обсуждения вопроса о почитании икон, принёс ему многочисленных новых врагов внутри страны... В том же году, незадолго до Пасхи, столичные епископы с согласия императора избрали нового патриарха - тихого и немногословного Феодота. Яркая личность, ревностный защитник икон, Никифор лишился патриаршего сана и удалился в монастырь, где посвятил свой досуг написанию богословских трактатов, впоследствии его прославивших. Патриарх Феодот был строг в вере и скромен в быту, не одобрял пышного убранства храмов и других религиозных крайностей своего времени, чем, несомненно, и полюбился императору. Пасхальные празднества впервые за многие годы прошли в Константинополе без впечатляющих, полухристианских - полуязыческих обрядов. Архиереи сосредоточили внимание верующих на самой вести о Воскресении. Победа жизни над смертью, пустая гробница Спасителя, восстание Его из мёртвых и новая, вечная жизнь возвещались в бесчисленных храмах империи. 'Если ты радуешься празднику, не разумея его истинного смысла, - проповедовал тогда Иоанн Грамматик, - то нет несчастней тебя человека! Если ты не в силах помолиться Христу без иконы, то сколь жалок ты в очах Божьих! Как бы имея дивный самоцветный камень в футляре, ты не дорожишь самой драгоценностью, а лишь бессмысленно радуешься красивой оболочке... Помысли, несчастный, что всё же ценнее!' Многим, однако, не понравились такие речи. Их почему-то сочли неуважением к светлой памяти предков, несоблюдением благочестивых обычаев, пришедших из глубокой старины и т. д. Словом, в тот год вышла, как говорили иные монахи, скучная Пасха... Вскоре после праздника император Лев и патриарх Феодот в величественной Святой Софии открыли церковный собор. Великолепие главного храма империи, с момента возрождения иконопочитания при императрице Ирине ещё ничуть не изменившегося, хотя это и вступало в известное противоречие с основными идеями собора, поражало воображение. Однако Лев, вынашивая планы умеренных реформ и будучи более терпимым к иконам, чем многие лица в его окружении, допустил это. На собор пригласили всех епископов, настоятелей крупных монастырей и известных богословов. Большинство священнослужителей с радостью прибыли в Константинополь и в довольно скромных одеяниях (желая тем угодить царю и патриарху) в условленное время явились в Святую Софию. Однако некоторые архиереи, защитники икон, приглашением пренебрегли, недовольные недавним смещением Никофора и не ожидавшие от предстоящего собора ничего доброго. Государь, стараясь избежать лишних раздоров, повторно направил к мятежным епископам своих послов с увещаниями о христианском смирении, уважении к царю и собору, необходимости соблюдать приличия. Но не тут-то было: ободряя друг друга, почитатели икон обвинили отцов собора в ереси и вновь отказались прийти. Тогда патриарх Феодот в присутствии императора взволнованно обратился к собранию архиереев в Святой Софии, напомнив им притчу Спасителя о званных на брачный пир (36). - Как нам быть, братия, если государь приготовил для своих подданных духовное пиршество, заблаговременно пригласил избранных, но некоторые из них, будучи в телесных силах, вот уже дважды отказались явиться? Святое Писание говорит, что 'услышав о сем, царь разгневался... брачный пир готов, а званые не были достойны'. Лев, потупив взор, сидел перед сотнями мужей в храме и тяжело переживал нанесённое собору оскорбление. В монаршей власти было казнить и миловать. С какой радостью он сегодня шёл в Святую Софию, мечтая о путях примирения своих подданных, и вот такое начало... Это намного труднее сражения с варварами. Гул возмущения стоял под церковными сводами, однако Лев по опыту знал, что в таких случаях прислушиваться к мнению большинства не следует. Бог дарует мудрость не всем сразу, но лишь немногим и не в шуме собраний. Желая сохранить в себе светлое христианское чувство, которым он был движим с утра, император поднялся и внешне невозмутимо сказал: - Думаю, что решение о наказании лиц духовных не может исходить от меня, простого мирянина, хотя и главы христианской державы. Это дело архиерейского суда, который, впрочем, не должен быть слишком суровым, дабы никакой поспешностью или несправедливостью не омрачить грядущих определений собора, открываемого нами сегодня. Если мне, человеку грешному, позволительно ещё нечто сказать честным отцам, то я бы просил вас вновь смиренно идти к недовольным архиереям и молиться об их покаянии. Если же и далее будут упорствовать или хулить наше собрание, - то объявить им о лишении сана и предложить самим выбрать те дальние от столицы монастыри, куда им предстоит теперь отправиться, уповая на милость Провидения. Так надлежит нам поступить, дабы не умалить ничьего достоинства и самим не осквернится гневом и враждой. Не желая надолго отвлекаться от главных вопросов собора и чувствуя несомненную духовную мудрость императора, епископы единодушно согласились с его просьбой. Однако данное неприятное происшествие впоследствии привело к несколько большей строгости в решениях собора, чем это изначально мыслилось Льву. В последующие дни архиереи, поддерживавшие императора, обсуждали определения вселенского (787 года) собора и отвергли их как противоречившие библейским заповедям об изображениях и 'противные Богу'. Наоборот, одобрение получили основные идеи иконоборческого (754 года) собора, впрочем, без именования его вселенским, дабы лишний раз не раздражать почитателей икон как внутри страны, так и в ревнивом Риме. Стремясь к взаимопониманию с теми своими соотечественниками, которые уже не мыслили поклонения Богу без образов, собор, по настоянию императора, особым определением запретил кому бы то ни было публично сравнивать иконы с идолами. Поясняя это решение, патриарх Феодот сказал: - Да обретёт мудрость свыше и христианскую кротость каждый из разумеющих 'путь превосходнейший', отвергающий всякое изображение непостижимого Божества ради искреннего служения Ему в духе. Глубоко изучив вопрос и зная помышления сердечные сторонников икон, что они далеки от намерения оскорбить Господа нашего Иисуса Христа, Его Матерь и святых мучеников Церкви, зная, что иконы разумеются ими как несовершенное пособие в вере для не имеющих святые книги и как Евангелие для неграмотных, просим оказать таковым снисхождение, как бы к юным летами, дабы их меньшее зло (иконы) не привело к нашему большему злу (ненависти к братьям). И потому отцы собора решили, строго осудив писание новых образов, наиболее ценные и почитаемые иконы из уже имевшихся оставить в храмах, поместив их, однако, выше человеческого роста, как это делал прежде Лев Великий, с тем чтобы никто не мог возжигать перед ними лампады или целовать, но всем желающим возможно было лицезреть их 'взамен назидания Писаниями'. Одновременно осуждению подверглась императрица Ирина, которая, как было сказано о ней, 'по женскому слабоумию' узаконила иконы и другие украшения в Церкви Божьей, безрассудно усматривая в том торжество христианской веры. Самым болезненным итогом нового собора для почитателей икон стало открытое обращение ко всем епископам и настоятелям монастырей в империи, призывавшее их подписаться под принятыми решениями или незамедлительно отправиться в ссылку. Одни предпочли изгнание, другие подписались. Феодор Студит, ставший к тому времени духовным лидером у защитников икон, так обличал христиан, подчинившихся собору: '...Они дали подписку повиноваться императору вопреки Христу'. Страсти накалялись. Лев не желал никакого принуждения в вопросах веры, охотнее полагаясь на время и здравое воспитание детей, однако в политических целях был вынужден в чём-то уступить своим более радикальным соратникам. В короткое время из богослужебного канона были изъяты все тропари и стихиры, содержавшие идеи иконопоклонения. На их место пришли новые, славившие только Господа. В храмах стали больше читать Священное Писание, сократив обрядовую часть богослужений. Монастыри почти перестали получать средства из казны. По велению государя для школ писались новые книги, учившие детей заповедям Божьим в духе иконоборчества. Такая государственная политика встретила упорное сопротивление со стороны фанатично настроенных верующих и прежде всего - монашества. В этих впечатлительных слоях населения то и дело распространялись слухи о неких императорских слугах, по ночам выковыривавших глаза святым на иконах, явлениях пустынникам Богородицы, ангелов и апостолов, длинными речами поддерживавших иконы и пророчествовавших о скором небесном возмездии 'царю-злодею' и его неизбежной гибели. Появились и желающие исполнить пророчества, утверждавшие, что ими движет Божья рука... Бродячие проповедники хулили имя Льва и сетовали на жестокие гонения за веру в империи. Однако, кроме ссылок узкого круга влиятельных лиц да порки наиболее дерзких монахов из простолюдинов, других 'зверств' никто не засвидетельствовал. Бывали в истории гонения и посильнее. 4 Приближалось Рождество 820 года. Государь находился в приподнятом настроении и вместе со всем семейством готовился к празднику. Феодосия разучила с детьми чудесную песнь о Христе-Младенце. Лев, побеседовав на духовную тему с патриархом, принял решение о широкой раздаче милостыни нищим и заключённым под стражу в Константинополе. И тут императору донесли, что какие-то лица, имеющие доступ во дворец, составили против него заговор. Главным среди мятежников назвали шепелявого Михаила, старого друга Льва, одного из лучших полководцев империи. Слуга, принесший эту весть, имел вид столь перепуганный, что в серьёзности намерений заговорщиков сомневаться не приходилось. Лев подробно расспросил слугу, однако не услышал ничего вразумительного - только путаный пересказ отрывка из разговора Михаила с неизвестным царедворцем, отрывка, впрочем, весьма мрачного, явно подразумевавшего скорое убийство императора. Встревоженный Лев, желая скорее разобраться в этом деле, направил к Михаилу двух соглядатаев, одним из которых был проницательный старец Иоанн Эксавулий, хранитель царских покоев. Когда они ушли, Лев задумался. Михаил, вспыльчивый и отчаянно смелый, незаменимый в военных походах, несомненно, был способен на решительный поступок. Даже досадное косноязычие придавало ему какое-то особое очарование в глазах многих людей, особенно дам. Он был другом Льва с ранней юности, и потому ему многое прощалось. Однажды суд обвинил Михаила в публичном оскорблении царского величества. Шепелявый порою забывал, что они со Львом давно не подростки, евшие из одного котла и решавшие свои пустяковые споры кулаками. Государь, тем не менее, милостиво оправдал его, пропустив мимо ушей оскорбительное словечко, прозвище, которое ему приходилось много раз слышать с детства от своего несдержанного друга. Хотя по закону царю тогда нужно было лишь выбрать для виновного какой-то вид казни, издревле применявшийся в империи к государственным преступникам... Михаил, впрочем, тут же обелил себя, совершив успешный поход против взбунтовавшихся фракийцев. Неужели кто-то склонил друга на сторону врагов Льва? Или старое нелепое пророчество о том, что они оба станут императорами, услышанное в юности от таинственного отшельника, всё-таки запало ему в душу? 'Откуда мне это, что сразу два императора посетили меня?!' - воскликнул тогда безумный пустынник, к которому они однажды, разгорячённые, в полдневный зной подъехали на конях и попросили напиться... Ведь исполнилось же это странное предсказание относительно Льва! Царь помнил, как его стремительное восшествие на престол произвело в своё время на Михаила даже большее впечатление, чем на самого Льва... И если слова пустынника исходили от Господа, кто сможет теперь что-то изменить в уже начавшемся действии божественного Провидения? Однако, в отличие от Шепелявого, Лев не вступал в заговор против своего предшественника и тем более не убивал его. Царь до сих пор аккуратно выделяет достаточные средства для бывшего императора, ныне смиренного инока Афанасия на острове Плат, и для всех членов его семейства... Эксавулий тихо вошёл в царскую палату и поклонился Льву: - Михаил действительно мятежник. Прикажи взять его под стражу! - Ты уверен в этом? - нахмурился царь. - Он таит на тебя обиду, считает, что ты его отдалил от себя и не награждаешь. Знай также, что у Шепелявого есть сторонники среди почитателей икон. Михаил пообещал им (в случае своего воцарения) вернуть в столицу всех высланных тобой и вновь открыть церкви для 'священных изображений'. У заговорщиков, вероятно, уже есть сообщники в твоём дворце. Ты, государь, слишком доверчив... Эти люди только ждут удобного случая. Они могут напасть на тебя даже сегодня! - Спасибо, верный друг, за предупреждение. Но как ты узнал об этом? - изумился Лев. - Не теряй времени, государь: сделай нужные распоряжения, смени охрану! - Иоанн устало улыбнулся и коротко пояснил: - Мне это известно, потому что формально я и сам теперь заговорщик... Михаил пообещал меня сделать куропалатом (37). - Считай, что этот титул у тебя уже есть. И да поможет нам Бог воздать 'лукавому по лукавству его'! (38) Призвав верных людей из личной охраны, Лев внезапным ударом, как он это любил делать на войне, захватил Михаила и нескольких его гостей - всех, кому в тот момент не посчастливилось находиться в дворцовой резиденции военных. Начались допросы, и под давлением улик обескураженный Михаил вынужденно признался в подготовке дворцового переворота... Казалось, с заговором вот-вот будет покончено. Однако Лев, не желая омрачать радость празднования Рождества, не стал по горячим следам выискивать всех сторонников Михаила, решив перенести это неприятное занятие на несколько дней позже. Царь допускал, что кто-то из его врагов за это время может скрыться, но не мог предвидеть, что у заговорщиков хватит духу осуществить задуманное после ареста Михаила. Однако страх перед скорым наказанием подтолкнул этих дерзких людей на отчаянный шаг. Впрочем, даже из темницы упрямый претендент на престол побуждал их к действию. Зная набожность своего венценосного друга, Михаил не сомневался, что ему не откажут в исповедальной беседе со священником. Авва Христофор, которого попросил прислать к себе Шепелявый, будучи тайным ревнителем икон, сочувствовал заговору. Через него Михаил, отнюдь не помышлявший об исповедании грехов, передал сообщникам, чтобы те, ничего не боясь, решительно действовали по ранее составленному плану. Если же не осмелятся, Михаил всех выдаст императору. Дворцовый комендант Роман, в чьи обязанности входило ежедневно отворять Слоновые ворота Большого дворца, отчаянно труся, всё же внял прочувствованному призыву Михаила. Заговорщики, зная обыкновение Льва молиться в дворцовой церкви Богородицы, не сомневались, что император не пропустит утрени Рождества Спасителя. И вот ещё в темноте, едва озаряемой факелами, Роман с подчинённой ему охраной открыл огромные ворота для пришедших совершить утренние праздничные службы в дворцовых церквах многочисленных священников. С ними-то и смешался отряд наёмных убийц, бесстыдно прятавших мечи и кинжалы под священническими одеяниями. И всех их беспрепятственно пропустил внутрь дворца вероломный Роман. Убийцы вслед за ничего не подозревавшими священниками быстро прошли в церковь Богородицы и до времени затаились в тёмном углу. Злодеям, как известно, мрак приличествует больше света. Вскоре в церковь пришёл и государь, преисполненный возвышенных чувств. В этот день ему хотелось самому славить Бога, поэтому он встал в один ряд со смущёнными певчими. Немногочисленные придворные, сопровождавшие Льва в столь ранний час, держались на некотором отдалении. Служба началась. Убийцы, плохо знавшие, как выглядит царь, тихо перешёптывались и наконец условились напасть на него во время ирмоса седьмой песни. Они рассчитывали, что Лев сильным голосом сам выдаст себя в плохо освещённой церкви. Так и произошло: когда государь начал канон, торжественно и умилительно зазвучавший в утренней тишине, убийцы выскочили из своего укрытия и волчьей стаей кинулись вперёд. Однако вначале они всё же ошиблись, приняв за императора стоявшего рядом с ним богато одетого царедворца Мартинака. Увидев направленные на него мечи, Мартинак закричал (отнюдь не схожим с царским голосом), и убийцы в растерянности остановились. Это дало мужественному Льву драгоценные мгновения, чтобы попытаться защитить себя. Он вбежал в алтарь (39) и схватил попавшуюся под руку увесистую кадильницу, чьей цепью и стал отражать удары врывавшихся через святые врата убийц. Лев от дней юности своей был смелым и искусным воином. Зная это, никто из убийц и не искал счастья в благородном единоборстве, они цинично полагались лишь на свою многочисленность. Получив несколько ранений от сверкавших со всех сторон мечей, Лев прижался спиной к жертвеннику и воззвал к Господу. В мимолётном видении перед ним предстал лохаг Фома, который так же, в одиночку, безнадёжно сражался с болгарским отрядом, и во власти Льва было спасти его. Царь тогда пожертвовал верным слугой во имя высшей цели, которая вскоре и была достигнута... Но разве не то же самое делает теперь и Господь, к Которому Лев отчаянно взывает? Истекавший кровью император отбросил в сторону цепь, оставшись полностью безоружным. Убийцы замерли, поняв, что Лев желает что-то сказать напоследок. Государь одной рукой поднял крест, который он непроизвольно схватил со святого престола, когда его оттесняли вглубь алтаря, и вскричал: - Заклинаю вас не совершать убийства в доме Господнем, иначе Сам Бог сделается вам отмстителем! Убийцы, слушая царя, лишь ухмылялись. Затем из их рядов вышел высокий и суровый видом крамвонит (40), сказавший, прежде чем опустить свой меч, с сильным акцентом: - Теперь, царь, время не заклинания, а убийства! Рассечённый пополам крест едва слышно упал на пол. Рядом с ним повалился смертельно раненный император. Кто-то хладнокровно наступил Льву на грудь и с размаху отрубил ему голову, невольно умножая сходство этой страшной картины с гибелью отважного Фомы. Но государь уже не мог этого знать. Душа Льва в тот миг была столь далеко от залитого кровью храмового жертвенника, что никакие раны бренной плоти не могли больше омрачить её неземной радости. 5 Так на вожделенный престол взошёл новый царь, Михаил II Аморийский. Его, как невинного страдальца, под руки вывели из темницы. На ногах у него были увесистые кандалы, ключи от которых в суете переворота никак не могли отыскать. Так и сел Михаил на царский трон в кандалах, так и принимал первые поздравления от своих подданных. Радость иконопочитателей была неописуемой. Феодор Студит, вскоре вернувшийся из ссылки вместе с другими монахами, приветствовал эту смену власти далёкими от христианского благочестия словами: 'Да возвеселятся небеса и радуется земля! Да искаплют горы сладость и холмы правду! Пал враг, сокрушён мучитель наш. Заградились уста, глаголющие неправду. Обуздана рука Авессалома. Погиб жестокосердный фараон. Отступнику именно и надлежало таким образом лишиться жизни. Сыну тьмы и следовало встретить смерть ночью. Обнажавшему божественные храмы и надлежало в храме Господнем увидеть обнажённые против него мечи. Разрушителю божественного жертвенника и следовало не получить пощады у жертвенника...' В те же дни, впрочем, от других противников императора Льва прозвучали иные слова. Святой Никифор, лишившийся патриаршей кафедры, тем не менее, дал Льву высокую оценку: 'Империя потеряла, хотя и неправославного, но великого своего заступника!' После таких речей Никифор больше не рассматривался в качестве кандидата на патриарший престол. Сам Михаил правил недолго, и было его царствование весьма неспокойным. Что и неудивительно: посеявший ветер пожинал бурю (41). И все эти годы он был вынужден защищаться от других, подобных ему, негодных людей. Умер Михаил от неизлечимой болезни, внезапно его постигшей. Поучительна и кончина убийц императора Льва. Юный Феофил, сын Михаила, наследовавший царство после отца, возлюбил народные рассказы о честном и отважном Льве. В знак уважения к государю-мученику Феофил решил восстановить справедливость в деле, которое столь ужасно запятнало его родителя. Однажды, в начале своего правления, император Феофил, возмутившись духом, спросил на совете царедворцев, какого наказания достойны люди, врывающиеся с оружием в храм Господний, оскверняющие алтарь убийством и поднимающие руку на помазанника Божьего... Все сановники ответили: 'Смерти'. Так злодеи, бывшие в почёте у отца, оказались в пренебрежении у сына. Когда убийц Льва схватили, они попытались оправдаться словами: 'Помилуй, государь, ведь мы же боролись за воцарение твоего батюшки!' - намекая на то, что без сего убийства и Феофил не стал бы порфироносцем. Однако венценосный юноша не внял лукавым речам, презрительно взглянул на преступников и велел их казнить. Почитание Бога незримого, обитающего в неприступном свете, Которого никто из людей не видел и не способен изобразить (42), не прекратилось с убийством императора Льва. Пережив века, со времени великой Реформации эта вера обрела настоящую силу и распространилась по всему безбрежному протестантскому миру. Примечания 1. Одно из административных зданий Большого дворца византийских императоров. 2. Старое именование арабов-мусульман, потомков Измаила, сына Агари. 3. Возможность откровенно разговаривать с императором и даже возражать ему, право немногих избранных при дворе. 4. 'Протестантское' учение, возникшее в VII веке и просуществовавшее много столетий, отвергало обрядность официальной Церкви и было известно строгостью нравов своих последователей. 5. Невозможно переоценить роль этих побед Льва Великого, которые, наряду с разгромом арабов французскими рыцарями Карла Мартелла в битве при Пуатье в 732 году, спасли христианскую Европу от насильственной исламизации (что имело место, например, в покорённой Испании). 6. Древние византийские пословицы. 7. Традиционное наказание для самозванцев. 8. Древний народный праздник, длившийся 24 дня (начиная с 24 ноября), каждый из которых посвящался отдельной букве греческого алфавита. Византийцы с особым чувством отмечали те дни, в которые вспоминались начальные буквы их имён. 9. Прежний собор, 754 года, в исторических церквах не признаётся вселенским в связи с его иконоборческим (а потому 'еретическим') характером. 10. Примечательно, что в этой палате Ирина и родила Константина. 11. Солнечные часы. 12. Дворцовая палата, служившая монаршим гардеробом. 13. Знаки царского достоинства в Византийской империи. 14. Здесь: чиновники императорской канцелярии. 15. Притч. 10:19. 16. 1 Ин. 1:1. 17. Деян. 5:15-16; 19:12. 18. Исх. 20:4-5. 19. Последователи Ария, ересиарха IV века, утверждавшего, что Сын не вечен, не существовал до рождения и не был безначальным. 20. Монофизиты, сторонники ересиарха Евтихия (V век), учившего тому, что человеческая природа Христа 'растворяется' в Его божественной сущности. 21. Последователи Нестория (V век), которые, как считалось, разделяли человеческую и божественную природы Христа в ущерб их гармонии в Богочеловеке. 22. Втор. 4:16-19. 23. Втор. 4:15-16. 24. Мф. 22:21. 25. Отк. 1:12-16. 26. 1 Кор. 10:20. 27. Ин. 3:14. 28. Чис. 21:8-9. 29. 4 Цар. 18:3-5. 30. Деян. 17:29-30. 31. Т.е. командира небольшого отряда (лоха). 32. Иисус Навин просил Бога остановить солнце, чтобы довершить разгром аморреев (Нав. 10:12). 33. Смысл этой византийской пословицы в том, что врагу было нанесено самое сокрушительное поражение. 34. См.: Суд., гл. 7. 35. Один из высших военных чинов в Византийской империи. 36. Мф. 22:1-14. 37. Один из высших дворцовых чинов в византийской иерархии. 38. См.: Пс. 17:27. 39. По древним церковным установлениям, цари - единственные лица из мирян, имеющие право по особым случаям входить в алтарь (через 'царские врата'). 40. Народность в Византийской империи. 41. Ос. 8:7. 42. См.: 1 Тим. 6:16.

    ИМПЕРАТОР ФЕОДОСИЙ

    И ЕПИСКОП АМВРОСИЙ



          Слезы текли по щекам епископа. Молитвы, крики отчаяния, стоны тысяч безоружных людей - мужчин, женщин, детей - стояли в его ушах, помутненному взору представлялась белая одежда, забрызганная кровью жертв, и ужасный римский меч, беспощадно разящий все живое. И еще представлялось Амвросию, епископу Миланскому, улыбающееся лицо императора Флавия Феодосия, главного виновника этого избиения в Фессалониках, который вскоре придет в храм Божий как ни в чем не бывало и будет благочестиво молиться, причащаться и спрашивать его, "своего епископа": можно ли быть уверенным, что Господь Иисус слышит его высочайший голос среди беспорядочных прошений этих миллионов бедняков, взывающих к Нему одновременно в христианских храмах империи?
          Амвросий с отвращением до мельчайших подробностей представил эту картину. Он хорошо знал императора и не сомневался, что Феодосий будет изображать искреннее недоумение, если епископ ограничится холодностью тона, и когда, не выдержав, все же спросит о событиях в Македонии, то император, облегченно вздохнув, скажет: "Ах, вот в чем дело! Право, не стоит ссориться из-за кучки дурных подданных, которые нарушили общественный покой и совершили убийства. Фессалоникийцам свойственно буйство и неприятие христианских добродетелей. От них и святой Павел претерпел немало и вынужден был покинуть их богомерзкий город до срока, как сказано о том в Святых Писаниях".
          Вина части жителей Фессалоник была несомненна: чуть ранее, в том же 390 году от Рождества Христова, они убили готского военачальника, поставленного над этой частью Македонии самим императором, за отказ последнего выпустить из под стражи на время состязания колесниц одного любимого толпой, но преступившего закон наездника. Разъяренная толпа растерзала нескольких высокопоставленных военных, и город с тех пор ожидал суда цезаря. Однако никто и представить не мог, что в империи, кичащейся своим древним и совершенным правом ("Пусть погибнет мир, но свершится правосудие!") и имеющей христианского императора, публично сложившего с себя полномочия великого понтифика и высмеивающего язычество, может произойти такая ужасная трагедия. Амвросий уже не раз беседовал с императором об этом деле и получил твердые заверения, что будет проведено подробное судебное разбирательство. В тайне же от епископа Феодосий принял совет своих полководцев и послал войска с приказом напасть на жителей Фессалоник во время циркового ристания и не щадить никого.
          Амвросий вновь, вот уже в который раз за последние тревожные часы, преклонил колени и раскрыл свое сердце Господу. Спустя полчаса тихой молитвы, угадываемой только по шевелению губ, епископ, наконец, почувствовал успокоение и мир в душе, что, как он знал по опыту, означало: небесный Отец сейчас дарует Свой ответ и укажет угодное Его воле решение... "Да, Господь, - лицо Амвросия вдруг сделалось строгим, - я в точности все исполню... Да будет воля Твоя!" Свет солнца, прорезав тучи, наполнил комнату, где молился епископ, словно подтверждая ниспосланный свыше ответ. Еще несколько минут Амвросий провел на коленях в благодарственной молитве. Затем он в благоговении поднялся и, взяв письменный прибор, отправился составлять послание императору. Смысл письма заключался в следующем: император-христианин пребывает в Церкви, а не выше Церкви; в духовном смысле он не имеет никакого преимущества пред Богом в сравнении с прочими братьями и сестрами во Христе Иисусе; за свой тяжкий грех император отлучается от святого причастия; прощение его возможно лишь после подлинного и искреннего раскаяния в содеянном...
          Отправив с доверенным слугой императору это необыкновенное по силе письмо, Амвросий приготовился к худшему. Сладкое ощущение близкой смерти наполнило его. Тем не менее он хладнокровно привел в порядок дела, сделал необходимые распоряжения об имуществе, отправил свои наиболее важные рукописи друзьям. В продолжение всех этих занятий его мысль постоянно возвращалась к евангельскому тексту: "Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу". Очевидно, Господь нечто важное желал открыть ему через эти слова. Всю жизнь Амвросий, воспитанный в строгих римских традициях, отдавал "кесарево" земному престолу. Он никогда не был в числе мятежников или недовольных граждан, и близкие епископа не раз даже сравнивали его с Моисеем, названного Писанием "человеком кротчайшим из всех людей на земле". Но и Моисей однажды в гневе разбил скрижали с Божьими письменами, увидев с горы грех народа, во главе с Аароном поклоняющегося золотому идолу. Вот и пришел такой черный день в жизни Амвросия, с той лишь разницей, что едва ли император, как некогда народ израильский, покается в ужасном грехе своем. Скорее ожесточится "сердце фараоново", вновь станет упругой шея его, а лоб - медным, глаза нальются кровью и изречет он недоброе о своем противнике. Много раз свидетелем подобных сцен бывал епископ Миланский. И каждый раз дивился он, как сей жестокий патриций спустя какой-нибудь час после вынесения смертного приговора мог плакать в храме Божьем, умиляясь новому гимну Амвросия, написанному им на манер чудесных антиохийских песнопений.
          Случалось иногда, правда, что император уступал епископу - единственному своему подданному, кто осмеливался указывать Феодосию на неправоту его. И тот, в чей власти находилась вся империя, недоумевал, откуда бралась решимость противоречить ему у этого смиренного раба Божьего. Но смутное ощущение, что врата небесного рая скорее в руках Амвросия, чем в его императорской власти, побуждали Феодосия к снисхождению. Однако столь решительного и открытого противодействия власти цезаря в жизни Амвросия еще не было. И все же он явственно чувствовал, что это и есть в данной ситуации отдавать "Божие Богу". Амвросий вспомнил Моисея, который вновь и вновь являлся пред лицо жестокого фараона и, не боясь смерти, упорно повторял слова Господа: "Отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение". Вспомнил епископ также помазанника Божьего Давида, сколь много тот некогда претерпел от гнавшего его царя Саула. И всегда Господь выводил всякую неправду на свет, защищал детей Своих от гнева сильных мира сего. Неужели Он не поможет и ему, рабу Своему и епископу города Милана, не по собственному произволению или безрассудству, но по слышанному им слову Господа определившему духовное наказание для цезаря Феодосия? Бледный, как белое погребальное полотно, укреплялся Амвросий в молитвах и чтении Писания. Шли часы, слагаясь в дни. Никаких известий от императора не было, присутствие же епископа в храме, наконец, стало необходимым.
          Был воскресный весенний день, солнечный и прекрасный, день, в который Флавий Феодосий и Амвросий должны были по обыкновению встретиться на богослужении. Придя в центральную базилику, епископ поймал на себе взгляды священников и дьяконов, полные ужаса. Стало быть, дело уже получило огласку. Амвросий поставил двух слуг у паперти, строго наказав им тотчас сообщить ему о приближении императора, если тот действительно направится к церкви. Службу начал викарий, помощник Амвросия. И вот после вступительного песнопения прибежал слуга и сообщил, что идет император со всей своей свитой. Епископ, протиснувшись сквозь удивленно взиравшую на него толпу, вышел к паперти. Здесь они через минуту и встретились лицом к лицу: всемогущий правитель всех римских земель и провинций Феодосий и слуга небесного Царя священнослужитель Амвросий.
          Епископ раскинул руки, закрывая собственным телом вход в храм. Император, недоуменно улыбаясь, приблизился к нему.
          - Ты раскрыл для меня объятия или так встал в память о распятом Спасителе? - добродушно засмеялся он.
          Амвросий, слегка нагнувшись, взял Феодосия за край его роскошной тоги и с негодованием произнес слова, которые мгновенно передались среди бывших в базилике, а затем по всей империи:
          - Ты разве не видишь, цезарь, что вся одежда твоя и ты сам с головы до ног обагрены кровью? Как можешь ты войти ныне в дом Божий!
          Император побледнел от такой дерзости. Глаза многих свидетелей - его воинов, прихожан церкви, просто праздных людей - были вопросительно устремлены на него. Феодосий с трудом справился с соблазном тут же взять под стражу мятежного епископа.
          - Твое письмо ко мне было полно несправедливостей, и все же я раскаялся в случившемся в Фессалониках. Все семьи пострадавших безвинно могут рассчитывать на мою милость, вскоре на этот счет выйдет особый эдикт...
          - Справедливость вопиет, цезарь, чтобы твой ужасный грех, совершенный явно, был искуплен таким же явным, а не тайным покаянием. Всего, что ты сказал, - недостаточно.
          - Не будь слишком строг ко мне, Амвросий. Вспомни, как ты сам учил нас в храме о царе Давиде и о том, что милосердный Бог все же простил его великие прегрешения...
          - А-а, ты напомнил о грехе Давида, - в исступлении воскликнул Амвросий, - так вспомни же и о его покаянии! Рыдай вместе с ним, как он рыдал в своих псалмах!..
          Еще мгновение Феодосий колебался, как поступить. Всякий здравый смысл и государственные интересы требовали сурово наказать этого безумного человека. С другой стороны, император любил быть милостивым на публике. Амвросий вдруг напомнил ему одного бесстрашного гладиатора, которого Феодосий видел в детстве: тот поразил на арене сначала многих ужасных диких зверей, выпущенных против него, а затем еще нескольких сильных воинов. И вот он стоял, израненный и усталый, перед глазами тысяч римлян и смотрел, как устроители игр готовят ему неминуемую гибель, намереваясь добить его мечами двух свежих гладиаторов. Все зрители плакали и, обращаясь к императору, божественному Валентиниану, молили о пощаде храбреца. Плакал и молил о пощаде тогда и юный Феодосий...
          Служба в храме продолжалась, пелся, по Божьему Провидению, один из лучших гимнов Амвросия. Всемогущий цезарь и простой христианин боролись в душе Феодосия.
          - Быть по сему, - наконец, с трудом проговорил император, с дрожью в теле ощутив, что унизив епископа, он унизит и саму Церковь Христову, - я подчиняюсь власти, данной тебе Богом. Я буду искупать свою вину в молитвах в уединении и ждать, пока ты не простишь меня, Амвросий.
          С этими словами император повернулся и быстро пошел прочь от храма. Вся многочисленная свита бросилась за ним.
          Велика сила Божия! Восемь месяцев, сняв с себя царские одеяния, пребывал Феодосий в покаянии, отлученный от Церкви. "Храм Божий и небо, отверстые для нищих и рабов, закрыты для меня", - со слезами говорил римский император. Господь, по молитвам тысяч и тысяч христиан, даровал ему истинное покаяние и возрождение. Наконец, в рождественскую ночь 390 года Феодосий был принят вновь в лоно Церкви. В простой тунике он стоял на коленях в храме и вся церковь плакала и молилась вместе со своим императором. Слезы радости текли и из глаз епископа Амвросия. Спустя пять лет он говорил надгробное слово над прахом человека, вошедшего в историю под именем Флавия Феодосия I Великого. Епископ Миланский поведал тогда изумленным слушателям о глубокой перемене, происшедшей в последние годы жизни цезаря, о том, что сей великий человек не пропустил ни единого дня, чтобы не вспомнить в молитве о своем тяжком грехе, на который подтолкнуло его однажды ослепление гневом.

          2000 г.

    ГОСУДАРЬ ИОАНН ВАСИЛЬЕВИЧ

    И МИТРОПОЛИТ ФИЛИПП



          На усыпанное звездами ночное небо величественно взошла полная луна и серебристыми лучами осторожно высветила страшную Александровскую слободу. Новый царский терем мирно спал, утомленный и пресыщенный за день кровавыми судами государевыми, роскошными застольями и непомерно длинными церковными службами. Спали захмелевшие и счастливые опричники, названные братией грозного самодержца. Безмятежно почивал оружничий Афанасий Вяземский, до времени нареченный верным, в сладкой дреме забылись царские любимцы Малюта Скуратов и Василий Грязной, давно удалились в свои покои сладкоречивые слепцы, рассказывавшие Иоанну по обыкновению на ночь сказки...
          В ту позднюю пору не спал лишь сам государь, ворочался на ложе, вставал и бродил по просторным палатам, подобно неприступной крепости обнесенным внушительными валом и рвом, под охраной верных и сильных слуг не чувствовал себя вполне в безопасности... Тяжкие думы омрачали радость его близящейся победы над непокорным старым боярством. Кровавые тени убиенных им славных мужей земли русской мерещились по углам царской опочивальни. Их вопли к Богу о мщении надо было как-то унять или хотя бы смягчить, не то они грозили стать вскоре нестерпимыми для ушей. Иоанн дрожащими руками зажег огни и стал на колени перед образами. Он громко и долго читал, пел псалмы, молился ревностно, не стыдясь оставить болезненных знаков на челе своем от многих земных поклонов, и все же молитва не неслась к небесам, слова никак не складывались в благозвучные и святые сочетания, а скорее напоминали лукавые речи в суде.
          Вера Иоанна в Бога отличалась поразительным непостоянством и изменчивостью, порождая нередко самые противоречивые поступки. Царь, несомненно, был сведущ в христианском Писании и строил множество храмов, щедро жертвовал на монастыри, но в случае нужды мог последние и ограбить; был способен помногу часов выстаивать церковную службу, молясь истово, а в другой день во время литургии отдавать шепотом приказания пытать и казнить несчастных; боялся юродивых, слыша в их безумных речах недобрые для себя предзнаменования на будущее и в то же время легко менял епископов и митрополитов, считая их обязанными подчиняться своей воле во всякое время и не вмешиваться в дела управления царством земным.
          Много архипастырей сменилось на его веку... Иоанн с трудом встал с колен, вновь лег на бессонное ложе и принялся вспоминать.
          Бог рано оставил его без отца и матери. Бояре из рода Шуйских и Глинских самовольно управляли державой в малолетство Иоанна и не пеклись о его христианском воспитании. Они бесцеремонно свергли митрополита Даниила, избранного его батюшкой, великим князем Василием Иоанновичем, и посадили на кафедру угодного боярам Иоасафа, но вскоре и последний стал им не люб. Царю вспомнилось, как заговорщики однажды преследовали Иоасафа в самом государевом дворце и грубо схватили митрополита в присутствии Иоанна, когда тот был еще ребенком... С тех давних пор страх перед боярами, их разрушительной силой, противостоящей полноценной царской власти, был в крови Иоанна. "Словно Ироды, младенцем меня хотели погубить!" - стискивая кулаки от гнева, шептал сам себе, словно в бреду, мстительный царь.
          Следующим первосвятителем стал Макарий. Этот благочестивый старец, вместе со священником-пророком Сильвестром и боярским защитником Адашевым, смогли на какое-то время направить мысли юного Иоанна на мир духовный. Тогда он "венчался на царство", изучал Писание, женился на добродетельной первой своей супруге Анастасии, сдерживавшей его природную жестокость, простил всех негодных бояр... Казалось, счастливое царство пришло на русскую землю. Но Бог забрал у Иоанна Анастасию! "Зачем Ты, Боже, отнял ее у меня?" - с отчаянием спрашивал царь в молитве вновь и вновь. Небеса безмолвствовали, и тогда воспаленный мозг Иоанна изобрел свой собственный ответ, ответ устрашающий: Анастасия, с ее излишней мягкостью, мешала ему исполнить волю Божию и укрепить царство, истребив твердой рукой всех тайных врагов его! И словно пелена спала с глаз Иоанна, он вдруг ясно увидел себя окруженным злодеями и мятежниками, которые вот-вот свергнут и уничтожат его, если только он сам не опередит их...
          Сильвестра, пророка, обличавшего некогда Иоанна, злоупотребляя молодостью царской, государь велел сослать навечно на север, в обитель Соловецкую, дабы поостыл немного. Хитрого Адашева, благотворителя нищих, державшего в своем доме прокаженных и собственными руками умывавшего их - каков лицемер и злодей! - так же отправил в изгнание, где скорая смерть лишь спасла его от казни лютой. Макарий был весьма стар, и Иоанн был вынужден подыскать на его место преемника, которым сначала стал добродушный Афанасий. Последний, однако, пробыл на митрополии совсем недолго и вскоре сам попросился уйти в монастырь. Тогда огонь царского гнева разгорался против бояр уже во всей своей силе. Кровь в Москве лилась рекою... Иоанн едва успевал выслушивать доносы верных людей и раскрывать заговоры против себя. Из крупных фигур, среди немногих, смог бежать князь Курбский; скрылся, иуда, у иноземцев и оттуда жалил Иоанна: мол, "сильных во Израиле" уничтожаешь, Господь будет мстителем за них... "Нет, - ответствовал тогда ему русский государь, - все сильные да верные служат мне и здравствуют. Казню одних изменников, а где же их щадят? Да, много опал людей известных, и это горестно для сердца, но еще больше измен гнусных, подобных твоей, Курбский!.. Угрожаешь мне судом Божьим на том свете? А разве Бог не властен и над этим миром, вот где ересь манихейская!.."
          Царь между тем лихорадочно подбирал нового главу русской Церкви. Нужен был достойный человек, одновременно влиятельный среди духовенства и послушный государю. Его выбор уже было остановился на архиепископе Казанском Германе, но тот даже еще прежде своего посвящения осмелился рассуждать пред Иоанном о пользе покаяния и отмене опричнины. Германа тут же изгнали, и опечаленный государь принялся искать другого первосвятителя.
          Наконец, вспомнил царь об игумене Соловецкого монастыря, Божьем слуге Филиппе. И не подумалось тогда Иоанну, что сосланный им в северную обитель коварный Сильвестр мог оказать там пагубное влияние на кроткого и доверчивого игумена, старого друга Иоанна... Сколько раз царь благодетельствовал Филиппа и дикий монастырь его, возвел самолично в архипастыри Церкви, обидев других достойных мужей, но вот неблагодарность человеческая - и этот монах полез туда же: презрев дружбу, защищает теперь врагов царских и пытается унизить своего государя.
          И тут Иоанн вдруг понял, что более всего гнетет его сердце, - это та недавняя и опасная выходка Филиппа, которую царь еще должным образом не пресек... Со всеми подробностями в который уж раз припомнилось ему, как в минувший воскресный день зашел он в час обедни в соборную церковь Успения. С ним было тогда немалое число опричников, все - веселы, в черных одеждах, столь устрашающе действующих на врагов государевых, из-под одежд грозно блестят ножи и кинжалы. Иоанн с улыбкой подошел к Филиппу и ожидал привычного благословения. Но гордый митрополит неожиданно сделал вид, что не замечает царя: отвернулся к лику Спасителя и не захотел благословлять! О, как выдержало только сердце Иоанново и не разорвалось от горя!.. Наконец, когда положение стало совсем уж неприличным, кто-то из стражи громко сказал, обращаясь к Филиппу: "Святый владыко, здесь государь - благослови его!" Тут только митрополит, наконец, поворотился лицом своим, но при том заявил громогласно: "В сем одеянии странном не узнаю царя православного, не узнаю его и в делах царства!.." И затем выплеснул на Иоанна беспощадно всю грязь, какую только насобирал по боярским семействам: жесток, мол, русский царь, казнит всех без разбора, даже татары и другие языческие народы знают больше правды и мира, чем Русь, но близится суд небесный, и определение того суда будет ужасно...
          Верные опричники хотели было заставить замолчать зарвавшегося митрополита, но Иоанн не велел трогать. Сказал лишь Филиппу напоследок, сдерживая гнев: "Вижу, что слишком мягок был с вами, мятежниками... Теперь же буду, каковым меня нарицаете!" Вслед за тем Иоанн приказал взять под стражу всех родственников и окружение митрополита. Кого допрашивали мягко, кого - с пристрастием, выведывая о заговоре Филиппа с боярами против государя. Хотя мало что узнали, казнили многих. Но все это не удовлетворяло вполне огорченного монаршего сердца, ему требовалось нечто намного большее, следовало научить духовенство навеки знать свое место. И потому надумал Иоанн той бессонной ночью произвести над митрополитом царский суд.

          Утро государь, как всегда, начал с долгой молитвы. Просил себе у Бога твердости и мужества в деле защиты русского царства. Злобные враги - литовцы, немцы, шведы, турки и их бесчисленные сателлиты - жаждали узреть однажды слабость Иоанна. И потому строгость внутри державы была призвана помочь и политике внешней. Знал царь, что делал, когда казнил своих! И теперь суд над Филиппом занимал Иоанна более всего. Надлежало поскорее найти негодных людишек, которые правдоподобно раскрыли бы перед архиереями всю глубину падения митрополита Московского. И потому направил царь вместе с искусным в интригах духовником своим протоиереем Евстафием расторопных следователей на Соловки, дабы тень подозрения пала на доброе имя Филиппа прежде всего в родной его северной братии.
          Дело оказалось непростым: монахи, ведая, что сослать их дальше уже некуда, сговорились и, как один, хвалили своего прежнего игумена. Какое-то время ни угрозы, ни уговоры не помогали. Наконец, мечтая об епископстве, новый игумен Паисий и несколько приближенных к нему монахов согласились лжесвидетельствовать против Филиппа, неуверенно обвиняя его в заговорщических речах, тайном колдовстве и других тяжких грехах. Царские послы не скупились на обещания, и дело ко всеобщему удовлетворению сдвинулось с мертвой точки...

          Митрополит Филипп все это время продолжал исполнять свои пастырские обязанности и внутренне готовился к мученичеству. По-христиански тихо и незаметно наступила осень 1568 года. Филипп чувствовал, как вокруг него сгущаются тучи, но будучи не в силах что-либо изменить, а тем более потворствовать духовной погибели расстроенного умом Иоанна, назидался евангельским чтением о страстях Господних и житиями святых, положив в сердце своем претерпеть до конца, что ему ни пошлет рука Божия. Иногда он с болью вспоминал начало своего невольного архипастырского служения. Со слезами Филипп, вызванный как будто для духовного совета в Москву, умолял тогда Иоанна отпустить его обратно в пустыню и "не вручать малой ладье бремени великого". Царь был непреклонен. Тогда Филипп просил его, подобно другим смельчакам, уничтожить опричнину, но и здесь был вынужден вскоре уступить, отчасти усматривая в царском самовластии волю Божию. Однако, в первый год после посвящения в митрополиты Филипп мог к радости своей лицезреть известное смягчение тиранства Иоанна и прославлял Бога. Затем все ужасы опричнины возобновились. Несколько раз Филипп пытался увещевать царя наедине, но Иоанну подобные разговоры были в тягость, и тогда, после многих сомнений и молитв, архипастырь решился на публичное обличение...
          Приближалось время суда над митрополитом. Все близкие ему люди и сторонники были уже либо замучены, либо лишились своих мест. И лишь простой люд, наполнявший церкви во время служб и ничего не ведавший, облегчал сердце пастыря и говорил ему, что у него еще есть паства. В начале ноября Филиппа призвали в царские палаты на суд. Он явился туда, бледный, но спокойный, готовый как к лишению кафедры, так и самой жизни.
          Царь, архиереи, поредевшие бояре сидели в торжественном молчании. Их глаза блуждали по сторонам и поначалу не решались смотреть на уже осужденного ими митрополита. "Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица?" - пришли на сердце Филиппу слова Писания. Оглядевшись, он увидел скромное место, приготовленное для него явно не в соответствии с саном. В смирении сел. Тогда поднялся, преисполненный важности, игумен Паисий и, ободряемый едва заметной царской улыбкой, принялся излагать все приготовленные против Филиппа обвинения. Клеветал обстоятельно и вдохновенно. Обвинению всерьез никто не верил, однако Иоанн время от времени сочувственно кивал головою, а остальные судьи старательно изображали на лицах все растущее возмущение, как бы в связи со вновь открывшимися обстоятельствами дела...
          Желая соблюсти внешние приличия и справедливость суда, царь в заключение дал слово и Филиппу. Митрополит не стал оправдываться, негромко, но пророчески точно сказал своему недоброжелателю Паисию, что сеяние злого не принесет заветного плода, на который тот надеется. Затем, движимый духом, возвысил голос и обратился к главному обвинителю: "О государь! Знай, что не боюсь ни тебя, ни смерти... Достигнув доброй старости в пустынной жизни, желаю так же не ведать мирских страстей и придворных козней, но в мире предать свой дух Господу. Лучше умереть мучеником, чем оставаться митрополитом и безмолвно наблюдать все ужасы сего несчастного времени. Твори, что тебе угодно..." Несколько слов Филипп произнес и к архиереям: "Пасите верно стадо Христово! Готовьтесь дать отчет Богу и страшитесь Небесного Царя более, нежели земного..." Сказав это, митрополит хотел вернуть государю свой пастырский посох и белый клобук - символы высшей духовной власти, - однако Иоанн их не взял, раздосадованный тем, что слово поверженного Филиппа неожиданно прозвучало столь сильно. "Надлежит прежде дождаться приговора, - угрюмо заключил царь, - а пока ступай и совершай службу!"
          Наконец, 8 ноября сердце государево утешилось в полной мере. Филипп тогда служил обедню в Успенском соборе и стоял на том же месте перед алтарем, что и в день обличения им Иоанна Грозного. Внезапно церковные двери отворились и в храм с шумом вошла толпа вооруженных опричников, возглавляемых боярином Алексеем Басмановым. Эффект был велик: народ в изумлении замер, богослужение прекратилось, Басманов велел громко читать царскую грамоту. Было оглашено, что церковным собором митрополит лишается сана. После чего, во исполнение царского повеления, с Филиппа сорвали архиерейские ризы, облекли в простую монашескую одежду и, изгнав из церкви метлами (которые опричники для устрашения привязывали к седлам своих коней рядом с собачьими головами), на дровнях увезли в Богоявленский монастырь. Взрослые прихожане бежали за пастырем, плача как дети.
          Царь был милостив к Филиппу. Он не сжег его живым на костре как колдуна и не затравил медведями, как советовали ему приближенные. Он довольствовался только истреблением рода Колычевых, из которого происходил бывший митрополит. В заключение к Филиппу приносили голову его любимого племянника в подарок от государя, которую старец кротко благословил и возвратил пославшему. Последний год жизни Филипп провел в суровых условиях в Тверском монастыре, называемом Отрочим. В конце 1569 года, проезжая Тверь, Иоанн вдруг вспомнил прежнего друга и послал к нему, как будто за благословением, своего искусного палача Малюту Скуратова. Филипп ответил, что благословляет только добрых и на доброе, после чего святотатец задушил старца в его келье. По требованию высокопоставленного убийцы, монахи тут же погребли тело, пребывая в страхе и печали.
          В царствование Алексея Михайловича мощи святого мученика были перенесены в московский Успенский собор, некогда ставший безмолвным свидетелем духовного подвига митрополита Филиппа.

          2002 г.

    РОЖДЕСТВЕНСКИЙ УЛОВ



          "Голод усилился на земле"*...
          В самом начале 1933 года, в сочельник, колхозник-передовик Захар Семерюк, отец пятерых детей из украинского села Октябрьское (бывшее Боголюбово), вместе с семьей преклонил колени и, со слезами помолившись Господу, отправился проверять поставленные им накануне в полынье на старице небольшие сети. Дело то было безнадежное. В местной старице и в добрые времена рыбы водилось негусто, а как настал голод, мужики еще осенью исходили ее вдоль и поперек с бреднем, выловив все живое. Но с болью глядя на страшно исхудавших жену и детей, Захар, и сам едва передвигавший ноги, как только на ночном небе поднялась луна, достал из потаенного места испеченную к Рождеству одну-единственную безвкусную, смешанную с отрубями лепешку, разделил ее между членами семьи и двинулся в путь. "Съедим это и умрем", - вспомнились ему печальные слова бедной вдовы из Сарепты Сидонской.** Себе он, однако, усилием воли сегодня не взял ни крошки, твердо решив, либо вернуться домой с уловом, либо умереть на льду старицы. "Папочка поймает нам много рыбки!" - радостно щебетала трехлетняя Даша, и старшие дети тоже с надеждой смотрели на отца, ведь завтра утром - Рождество...
          Дорога, по которой пошел Захар, проходила мимо бывшего молитвенного дома, отобранного у верующих сразу же после начала достопамятной коллективизации и превращенного теперь в колхозную контору. Всякий раз мимо этого места Семерюк проходил с тяжелым сердцем. Сколько воспоминаний с ним связано! Сейчас дом выглядел холодным и высокомерным, подобно всякому богоотступнику, однако Захар хорошо помнил его другим: само рождение, когда будущую церковь строили едва ли не всем селом; юность и зрелость, когда - еще совсем недавно - в нем собиралась большая дружная община, пресвитер и диаконы читали святые Писания, пел хор, из ворот дома выезжали подводы с благовестниками, направляясь с христианской проповедью по соседним хуторам, многие люди тогда каялись в своих грехах... А затем в том же доме, но уже оскверненном, судили их замечательного пастыря Василия Ткаченко и других братьев. Всех проповедников церкви безжалостно "раскулачили", объявив их всенародно, правда, не "кулаками-кровопийцами" (для чего местные баптисты оказались бедноваты), а некими "подкулачниками". Так и записали в заведенных на них уголовных делах, перед отправкой на крайний Север. Бумага, как известно, все стерпит.
          Оставшиеся в селе верующие какое-то время из страха перед властями не собирались вместе, однако затем небольшая группа все же начала тайно, преимущественно по ночам, проводить богослужения по домам. Днем это были примерные колхозники, добросовестно исполняющие волю поставленного Советской властью председателя, а по ночам - славословящие Господа ученики, отдающие всю славу лишь Ему. Прошлой ночью такое тайное служение проходило и в доме Семерюков. Как обычно в то страшное время, вполголоса приглушенно пели гимны, так же негромко читали Евангелие, горячо молились обо всей рассеянной Церкви, а более всего - о хлебе насущном, чтобы, несмотря на усиливающийся голод, как-то дотянуть до лета. И все верующие, ради Господа Иисуса Христа, чем могли, делились друг с другом.
          Урожай зерновых, собранный осенью в их местности, был вполне достаточен для безбедной жизни. Однако вскоре весь хлеб, свезенный в колхозные закрома, исходя из высшей государственной целесообразности, был до последнего зернышка сдан в район, и потому голод сделался неизбежным. К началу зимы положение стало просто отчаянным. Люди быстро опускались, ища себе хоть какое-то пропитание. В селе начисто исчезли кошки и собаки. Появились первые смерти от истощения. В соседнем колхозе рассказывали о случае людоедства. Власть безмолвствовала, грандиозных масштабов голод в стране замалчивался, газеты же преимущественно писали о победах в социалистическом колхозном строительстве...
          Захар поначалу тоже сильно страдал от хронического недоедания. Все овощи, собранные с их маленького личного огорода, он со своей женой Марией скрупулезно разделил по месяцам до весны, но семья постоянно не укладывалась в эту скудную норму, и запасы таяли на глазах. С грустью заметив однажды, как ослабевает духом, начинает пререкаться с супругой из-за малого кусочка пищи, Захар возревновал о Боге, молился много часов кряду, не поднимаясь с колен, и с ним вдруг произошла удивительная перемена, необъяснимая для людей неверующих. Он почему-то перестал бояться умереть от истощения, явственно почувствовал себя готовым к таковому исходу, и, по-видимому, потому как раз и продолжал жить достойно образа Божьего, сохраняемый высшей силой посреди окружавшего его земного ада.
          И теперь, с трудом идя морозной ночью по глубокому снегу, Захар совсем не чувствовал голода, думая лишь о семье. "Господи, о жене и детях молю, не о себе, - беззвучно взывал он к Богу. - Спаси и сохрани их от голодной смерти! Соделай чудо, чтобы поставленные мною сети оказались не пусты, ведь вся вселенная в Твоей руке и власти..."
          Он вышел к покрытой снежным покровом старице. Пушистый иней на замерзших прибрежных кустах таинственно искрился в лунном сиянии. Пробитая им накануне полынья успела уже довольно прочно затянуться. Достав из-за пояса приготовленный заранее топорик, Захар принялся рубить лед. Из-за телесной немощи ему приходилось часто останавливаться и отдыхать, слезы неудержимо текли из глаз. "А что, если все напрасно, и дети его уже завтра начнут тихо угасать?" - эта мысль надрывала отцовское сердце. И тогда он вновь начинал отчаянно рубить лед, так, что колючие крошки летели во все стороны. "Если не будет рыбы, - ожесточился на какой-то миг Захар, - видит Бог, не сойду с этого места, лягу умирать пред очами всего воинства небесного, радующегося Рождеству... Пусть ангелы тогда спросят с Господа, почему Он омрачил Свой великий праздник смертью верующих в Него малышей несмышленых... Да, замерзну прямо у полыньи, хоть одним ртом в семье да будет меньше..." Захару представились его дети, мал мала меньше, с плачем бегущие утром к старице, рыдающая жена... "На все воля Божия, - вновь рассудил он с верою, вздыхая. - "Насадивший ухо не услышит ли? И образовавший глаз не увидит ли,"* в какой мы оказались беде?"
          Наконец, полынья была вновь прорублена. Рыбак, не спеша, с затаенной надеждою, что каждая лишняя минута даст Господу больше возможностей ответить на вопиющие к небу молитвы, принялся убирать лезвием топора плавающие на поверхности льдинки, и делал это до тех пор, пока в черной воде ясно не отразились далекие мерцающие звезды. Однажды, давным-давно восточные волхвы в такой же канун Рождества, как сегодня, увидели на небе одну таинственную звезду... "Господи! - положив руку на сеть, страстно воскликнул Захар. - Как Ты не допустил смерти Младенца Иисуса от кровавых рук Ирода, не допусти же и смерти моих детей! - он еще немного помедлил и, набравшись мужества, добавил почти беззвучно. - Но да будет воля Твоя, верую..."
          С этими словами Семерюк легонько потянул сеть и сразу же ощутил, как она тяжела. "Неужели примерзла где-то еще подо льдом?" - первое, что пришло ему в голову. Однако сеть понемногу начала поддаваться, и рыбак вскоре ощутил в ней бурное шевеление. "Благодарю Тебя, Отче!" - беспрерывно скороговоркой повторял Захар, лихорадочно подтягивая сеть с неизвестно откуда взявшейся силой. Первая рыба грузно посыпалась на лед. "Господи, ведь это налимы!" - безошибочно определил он самый ценный сорт рыбы, который когда-либо только ловился на его памяти в этой старице. А сеть, между тем, с трудом проходила в неширокую полынью, рыбак только и успевал откидывать крупных налимов в сторону...
          После непродолжительной борьбы восемьдесят семь больших и средних рыбин замерли на снегу у ног отца семейства Семерюков. Несмотря на мороз, Захар снял шапку, стал на колени на льду и, простирая руки к небесам, от всего сердца прославил Вседержителя: "Жив Господь Бог! И весь мир по-прежнему подчиняется Тебе! Ликует дух, ибо ныне укрепилась вера моя, как никогда в жизни, слава Тебе, аллилуйя!" Ему было уютно и радостно в эти минуты, как ребенку на коленях у отца. А из разверстого сверкающего ночного неба, казалось, лились умилительные рождественские хоралы.
          Затем, вновь сложив рыбу в сеть, Захар натужно потянул ее по снегу домой. Это был последний труд его жизни. Тяжесть груза показалась бы значительной и здоровому сильному мужчине. Семерюк же чувствовал, что он уже больше не сможет вернуться на старицу, и потому не стал делить улов на части. Путь домой продолжался несколько часов. Когда уже под утро, обессиленный, Захар дополз до своих ворот и едва слышно постучал, Мария вскрикнула от радости, увидев мужа живым со столь щедрым рождественским Божьим подарком. Дети еще спали, и было достаточно времени поухаживать за супругом и приготовить для всей семьи вкусный праздничный завтрак. Рождество прошло весело. Дети были счастливы, что Бог ответил на их слезные молитвы. Лишь отец пролежал весь день, не вставая. Его организм, настроившийся на отшествие к Господу и растративший всю энергию без остатка, уже почти не принимал пищу. Захар тихим голосом распорядился хранить рыбу замороженной во льду в укромном углу двора, лишь понемногу добавляя ее в ежедневную пищу. Он повелел также отдать несколько крупных рыбин наиболее бедствующим братьям и сестрам из общины. Через три дня, непрестанно беззвучно молясь, он с благодарной улыбкой перешел в небесные обители.
          Чудесный улов спас от голодной смерти семью, даже сильно ослабевшие дети скоро поправились. Так Семерюки, оставшиеся без отца, но хранимые Господом, прожили до весны, когда небесный Отец послал им другую пищу. А вот еще наловить рыбы в этой загадочной старице больше уже никому не удавалось.

          2003 г.

    БЕЗУМИЕ ХРИСТА РАДИ



          Вот и стихли последние звуки в угрюмом длинном коридоре, небрежно выкрашенном зеленой краской. Погас тусклый дрожащий свет, пробивавшийся через щели массивной двери. Не слышно стало раздражающего позвякивания связки ключей в руках дежурного санитара. Перестали ворочаться и забылись в тревожном сне соседи по палате. Наступила глубокая ночь.
          О, каким наслаждением для измученной за бесконечно долгий день души было дождаться этих счастливых минут! Теперь можно вновь беспрепятственно помолиться и обрести столь необходимое утешение. Павел Степанович - быстро постаревший и поседевший человек, хотя ему не было еще и сорока пяти лет - бесшумно откинул одеяло и опустился на колени возле своей привинченной к полу железной кровати. Повернувшись лицом к окну, в которое через частую решетку пробивался лунный свет, он с жаром принялся молиться.
          Вот уже второй год баптист Павел Степанович Скворцов находился в специализированной психиатрической лечебнице в крупном областном центре. Последняя запись о нем в книге лечащего врача гласила: "Улучшения состояния не наблюдается, религиозных фантазий о "близящемся пришествии Христа" не оставил. Своими беседами дурно влияет на других больных, а также на некоторых медицинских работников". Поэтому беспокойному пациенту приходилось часто назначать уколы сульфозина, хотя и болезненные (температура тела повышалась до сорока градусов, а мышцы ломило), и не поощряемые официальной отечественной психиатрией, но зато эффективно действующие и быстро смиряющие даже самых злостных нарушителей больничного режима.
          Судили Павла Степановича в 1972 году за нарушение советского законодательства о религиозных культах. И получил бы он свои положенные три года лагерей, если бы не коснулся неосторожно на суде темы библейских пророчеств о "последнем времени". Произошло это следующим образом.
          - Почему у вас дети не пионеры? - сурово глядя из-за толстых стекол очков, спросила подсудимого известная в городе своей нетерпимостью к сектантам судья Нинель Андреевна Никифорова.
          - Потому что у них есть своя христианская организация, - спокойно ответил Павел Степанович.
          - Ах, вот как! - возмутилась Никифорова. - У всех советских детей - одна организация, а у ваших, Скворцов, - другая? А вам известно, что в нашей стране запрещено распространять религиозные взгляды среди учащихся? Кто еще из известных вам лиц занимается такой незаконной деятельностью?
          - Слава Господу, есть еще благочестивые люди...
          - Преступники, Скворцов, преступники! Если хотите смягчить свою вину в глазах суда, назовите их имена, адреса собраний...
          - Их знает Бог.
          - Но мы тоже хотим их знать!
          - Их имена записаны в одной книге...
          - Вот как? - оживилась судья. - Продолжайте!
          - В книге жизни.
          - Что это за книга? - заволновалась Никифорова. - Покажите ее, нам нужны документы...
          - Боюсь, сегодня вы ее не увидите. Книга жизни откроется лишь в тот день, когда Господь Иисус Христос вновь придет в этот мир и возьмет верующих в Него на небеса!
          - И вы, Скворцов, отправитесь на небеса? - язвительно спросила судья.
          - Даст Бог, и меня Господь возьмет к Себе в небесные обители, - со всей серьезностью ответил Павел Степанович.
          - Вы что, сумасшедший? - гневно воскликнула Никифорова, впервые произнеся это, как оказалось, совсем небезобидное слово.
          - "Мы безумны Христа ради", - процитировал слова Писания подсудимый.
          - Если будете продолжать уводить суд от существа дела своими бессмысленными репликами, предупреждаю: мы направим вас на судебно-психиатрическую экспертизу.
          - Спасибо за предупреждение, но без Божьей на то воли вы не сможете мне сделать ничего...
          - А вот увидите, что сможем, Скворцов! У Советской власти силы на всех хватит, у нас ее, этой силы, побольше, чем у вашего несуществующего Бога!
          - "Сказал безумец в сердце своем: "нет Бога"".
          - Это вы кого оскорбляете, советского судью оскорбляете? - Никифорова, вспыхнув, поднялась с места и, срываясь на крик, гневно вопросила. - Вы, вообще, гражданин СССР?!
          - Я, прежде всего, раб Божий...
          Так, разъярив судью, Павел Степанович, в конце концов, был направлен на обещанную ему судебно-психиатрическую экспертизу. Советские врачи-психиатры сочувственно отнеслись к просьбе советского же суда: "тщательно исследовать причины очевидных странностей в поведении подсудимого Скворцова и его мракобесия". Вскоре Павел Степанович, согласно неведомым ему критериям, был признан невменяемым и отправлен на принудительное длительное лечение.
          В психиатрической больнице его поначалу несколько раз пытались подвергнуть гипнотическому воздействию.
          - Смотрите мне прямо в лицо, - внушал ему опытный гипнотизер с лукавыми черными глазами, - вы слышите только мой голос...
          Но Павел Петрович, мысленно молившийся в тот момент, хладнокровно отвечал:
          - Извините, но я всегда слышу голос своего Пастыря Иисуса Христа!
          - Ничего, мы вам поможем, мы вас вылечим, - уверенно обещал гипнотизер.
          Однако, столкнувшись с твердой верой и реальной силой молитвы, он день ото дня становился все менее уверенным, и вскоре был вынужден констатировать "полную невосприимчивость больного Скворцова к психотерапевтическим методам лечения".
          После этого, ссылаясь на какой-то новый прогрессивный опыт, Павла Степановича несколько раз морили голодом по две недели. Телесно он сильно ослабевал, к тому же ему регулярно ставили неизвестные уколы, после которых болела голова, однако вожделенного исцеления все равно не наступало. "А я и мой дом будем служить Господу", - тихо шептал Скворцов своим истязателям в белых халатах.
          Затем кормить стали регулярно, но перестали выключать по ночам свет, грубо будили и не давали спать по двое суток. И при этом постоянно вели беседы, длительные "задушевные" беседы в кабинете главного врача.
          - Вы понимаете, что тяжело больны?
          - Я совершенно здоров, доктор, и вы это хорошо знаете.
          - Почему же тогда вы здесь, в нашей больнице?
          - Думаю, что из-за вашего неуемного атеизма.
          - Ошибаетесь, Павел Степанович. У нас за веру или неверие никого не преследуют. Это у них там, на Западе, несправедливое общество. А у нас - справедливое. Но больные люди должны быть изолированы, чтобы не мешать здоровым, да и чтобы самим поскорее вылечиться...
          - Что же у меня за болезнь такая?
          - А вот скажите нам, Павел Степанович, скоро ли "конец света" наступит?
          - Скоро, доктор.
          - И гореть тогда всем небаптистам в "геенне огненной"?
          - Я такого не говорил, я говорил: "неверующим".
          - А верующие отправятся на небеса?
          - Да, так написано в Библии.
          - А как вы, интересно, это себе на практике представляете? Как полетите туда, если у вас, скажем, нет крыльев?
          - Бог все усмотрит. Если будут нужны крылья, Он даст и крылья. Может быть, духовные. Есть ли что невозможное для Бога?
          - Я тут с вами сам сумасшедшим стану! - не выдерживал очередной врач. - Спрыгните с крыши высотного дома и - разобьетесь, и никакие "духовные" крылья не помогут! Так или не так?
          - Сегодня это так, но когда придет Христос - будет иначе.
          - Павел Степанович, сколько у вас классов образования? - утомленно спрашивал врач.
          - Семь.
          - Вот посудите сами: у вас - только семь классов, у меня - прибавим училище и институт. А есть еще в нашей стране доктора наук и академики. И все они единогласно утверждают: никакого Бога нет. А, значит, и некому будет спускаться на землю, как вы того ожидаете.
          - Слышали мы такое мнение, в одной стране живем... Но вот написано в Священном Писании: "Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых". Если вам Христос однажды откроется, вы тогда сами не станете слушать ничего не смыслящих в духовных вопросах академиков!
          - Павел Степанович, но ведь это самообман! Вы совсем некстати внушили себе подобные мысли: социализм в нашей стране победил. Может быть, вам трудно признать, но признать это необходимо... В светлом будущем для религии места нет. Старикам у нас не запрещается верить, это их дело, но молодежь, детей - не троньте! И вообще вне церкви никому не проповедуйте. Если вы с нами не согласитесь, то никогда не выйдете из этой больницы. Понятно вам - никогда! Смиритесь с поражением. Не этому ли учит и ваша Библия?
          Однако Павел Степанович христианское смирение понимал иначе и при любой возможности продолжал говорить о Боге. Однажды он даже затронул религиозную тему на бутафорском "совете больных", собранном в честь приезда какого-то начальства. Ночью проповедника избили санитары. Затем в течение месяца его переводили из палаты в палату и, наконец, заточили в "камеру для неблагополучных". Находившиеся там больные были не столько буйными, сколько - наименее поддающимися известным науке методам лечения. Таковых в больнице, вместе со Скворцовым, набралось восемь человек.
          Поначалу, войдя в их палату, запираемую, по сути, тюремной дверью, Павел Степанович оробел. Его искушала тревожная мысль, что эти больные люди, тотчас повернувшие к нему свои головы, в любой момент могут наброситься, убить, растерзать... Но затем, мысленно помолившись о каждом из обитателей палаты, он решил всегда разговаривать с ними, как со здоровыми. Ведь зачем-то он здесь оказался? Стало быть, такова непреложная воля Божия.
          Семь пар глаз продолжали рассматривать новичка.
          - Меня зовут Павел. Я здесь потому, что верю в Бога, Иисуса Христа. Буду рад, если мы с вами подружимся! - собравшись с духом, громко сказал Скворцов.
          У шестерых из этих людей вид был, несомненно, болезненный и глаза - неосмысленные, такие, от взгляда которых становилось больно. Но один молодой человек в палате выглядел совершенно иначе. Его бледное юное лицо было одухотворено непобежденным разумом. Павел Степанович тут же протянул ему руку, и они познакомились.
          Олегу было двадцать лет. Он отказался служить в армии из-за своих политических убеждений. Его тоже судили. На процессе он заявил, что коммунизм - жестокое несправедливое общество, и что он не желает ни участвовать в его строительстве, ни защищать с оружием в руках еще недостроенное... Неудивительно, что он вскоре оказался в этой больнице.
          Много ночей подряд Павел Степанович и Олег провели в оживленных духовных беседах. Крайний антикоммунизм и ненависть к окружающей несправедливости, длительное время ожесточавшие сердце Олега, постепенно стали ослабевать, уступая место нежному ростку христианской веры. Заметив что-то неладное, врачи внезапно перевели Олега в другую палату, лишив друзей возможности общаться. Но главное - чудо духовного рождения - уже совершилось. Олег напоследок крепко обнял Павла Степановича и, улыбаясь, шепнул ему на ухо заветные слова: "Господь - Пастырь мой!" - и ушел из палаты "неблагополучных" совершенно новым человеком.
          Оставшись наедине с тяжелобольными людьми, часто что-то мычавшими и тревожно метавшимися между кроватями, Скворцов грустил об Олеге, которого успел полюбить, как сына. Но Господь готовил для него в той же палате еще одну удивительную встречу: Павел Степанович неожиданно почувствовал на себе горящий взор дурачка Колюни (так этого больного называли все врачи и санитары). Какая-то из ночных бесед с Олегом - не всегда тихих! - несомненно, коснулась убогого сердца и этого человека.
          - Дяденька, а ведь я верю в Бога! - в старой затертой больничной пижаме, с всклокоченными волосами, босиком подбежал к нему возбужденный Колюня, чей возраст можно было определить одновременно и в тридцать, и в сорок лет. - Ты не думай, что я совсем больной, я...я...чувствую Бога!
          - Я очень рад, Коля, это слышать. Не только мы с тобой, но - весь мир болен неизлечимо. Ты думаешь, наши врачи здоровы? Духовно они очень и очень больны...
          Колюня залился тихим счастливым смехом, и тогда ослепительные искры рассудка освещали его блаженное лицо.
          - Ты, дяденька, скоро выйдешь на волю! Ты рад, скажи, рад?
          - Откуда ты это знаешь, Коля?
          - Ангелы вступились за тебя, много ангелов... И свет яркий был, а река - бежит, разливается... Широко-широко! Веришь ли?
          - Спасибо, Коленька, я верую в Бога и воинство небесное, в ангелов Его. Никто не сможет им противостоять... Давай помолимся и о тебе, и обо мне!
          Они взялись за руки и стоя молились, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. В те минуты Колюня был тих и кроток, лишь не умел закрыть сияющих глаз, и сердце его торжественно билось, вторя словам негромко звучавшей молитвы.
          Все эти воспоминания разом нахлынули на Павла Степановича, пока он стоял на коленях в ночной тиши. Лунный свет, по-прежнему, мягко наполнял спящую палату. Скворцов еще раз помолился за всех врачей и больных, с которыми хоть однажды обмолвился словом в этой ужасной больнице, затем со светлым чувством поднялся с колен и лег на кровать. Через минуту этот Божий человек умиротворенно спал. Он не знал, что документы на его выписку уже готовы. Врачи проявляли недовольство, недоуменно говорили друг другу, что еще не долечили больного, но приказ пришел сверху, причем, с такого верху, с которым немыслимо было и спорить. Множество братьев и сестер по вере непрестанно ходатайствовали за Павла Степановича в различных инстанциях.
          На улице стояла теплая весенняя ночь. Завтра Скворцов, радостно славя Бога, будет ехать по залитой солнечным светом асфальтированной дороге вдоль широко разлившейся в половодье великой русской реки...

          2003 г.

    "ЛУЧ ПОСЛЕДНИЙ ЗА ГОРАМИ..."



          Однажды, во времена достопамятной гласности и перестройки, теплым летним вечером в южном городке N-ске прошел рядовой молодежный вечер, посвященный теме христианского ненасилия. Присутствовало - как обычно в этой евангельской церкви - человек двадцать. Во время дискуссии мнения разделились. Одни юноши и девушки, как водится, цитировали слова Христа из Нагорной проповеди и приходили к благочестивой мысли, что брать в руки оружие или применять силу не следует ни при каких условиях, поскольку Сам Господь защитит и поможет избранным Своим, если будет на то Его воля. Другие молодые люди ссылались на разговор Иоанна Крестителя с пришедшими к нему воинами и на христианскую историю в целом и приходили к трудному заключению, что иногда силу ("святой кулак") необходимо применять, если Господь допускает крайние обстоятельства. При обсуждении с обеих сторон выделились свои лидеры: мнение готовых пострадать, но подставить обе щеки обидчику, в основном выражал известный кротостью семнадцатилетний Саша Шишкин, который был верующим уже в третьем поколении; "воинственную" партию представлял несколько самоуверенный восемнадцатилетний Кирилл Шаховской, недавно принявший крещение и тоже имевший верующих родителей. Оба молодых брата были красноречивы и по-своему интересны, их рассуждения и заняли основную часть вечера. Сестры в восхищении взирали на обоих.
          В заключение встречи почему-то решили спеть не молодежный и в общем-то редко вспоминаемый в церкви гимн:

          Луч последний за горами
          Вспыхнул и погас.
          О Господь, останься с нами
          В этот поздний час.
          Под покровом ночи темной
          Зло и грех творят,
          Лишь у ног Твоих спокойно
          Души верных спят...

          Затем, помолившись, стали расходиться. Начинало темнеть, автобусы уже не ходили, и Кирилл с Сашей вызвались проводить сестер, которые жили в наиболее отдаленной части города. Девушки инстинктивно потянулись к Кириллу, болезненно для Саши пошутив, что он "сам нуждается в защите".
          Шишкин хотел уже пойти домой один, но тут Руфь, первая красавица среди сестер, потянула его за руку и очень просила идти вместе с ними. Так они и пошли: Кирилл - впереди, в окружении четырех сестер, а Руфь с Сашей - немного отстав от них.
          По дороге Кирилл развлекал своих спутниц, они много смеялись и пели. А Саша и Руфь негромко беседовали. Их взгляды на жизнь и Священное Писание оказались очень близки: нужно как можно больше доверять Господу и Его слову, случайно не может и волос упасть с головы человека...
          Путь молодежи проходил по старому шоссе. Машин на нем не было, и потому все спокойно шли по середине дороги. Но вот вдалеке показались огни автомобиля. Вся компания отбежала на обочину. Огни приближались, и вскоре стал различим старенький заводской автобус, который, поравнявшись с юношами и девушками, притормозил, водитель - кучерявый парень - высунулся в окно и с улыбкой объявил, что может подвезти желающих за умеренную плату. Все весело забрались в пустой салон. "Обратите внимание, как чудесно нам был послан этот блуждающий в ночи музей на колесах, современник побед над несчастным бароном Врангелем!" - продолжал смешить сестер Кирилл.
          Автобус тронулся, но не проехали и ста метров, как неожиданно свет фар высветил на обочине шоссе машущего рукой человека. Водитель вновь остановился и открыл переднюю дверь. В салон запрыгнул довольно мрачного вида тип лет сорока в черной кожаной куртке. "И не жарко же ему!" - шепотом обсудили внешний вид незнакомца сестры. Попутчик же бегло посмотрел по сторонам и, хотя было много свободных мест, молча простоял несколько минут, напряженно вглядываясь через стекло в окружающую местность. Когда автобус доехал до пустынного железнодорожного переезда, незнакомец вдруг достал из куртки пистолет, направил его на водителя автобуса и угрожающе выкрикнул:
          - Стоп, машина!
          Шофер, увидев обращенное к нему дуло, испуганно остановился. Молодежь, которая в этот момент оживленно обсуждала планы на завтрашний день, тут же умолкла.
          - Деньги, быстро! - рявкнул грабитель, проводя оружием по салону и давая понять, что его требование распространяется на всех.
          Водитель трясущейся рукой дал несколько мелких купюр и извиняющимся голосом пролепетал:
          - Больше ничего нет, они еще не заплатили...
          - Сейчас заплатят! - ухмыльнулся преступник, блеснув золотой "фиксой", и вновь направил пистолет на молодежную компанию. - Ну?!
          Все лихорадочно принялись доставать мелочь. Грабитель обшарил карманы брюк Саши и Кирилла и забрал у них бумажники.
          - Где серьги, кольца? - рассматривая сестер, злобно закричал он. - Уже спрятали? Сейчас будете раздеваться!
          - Они не носят украшений, потому что христианки, - попытался вступиться за сестер Саша, но тут же получил рукояткой пистолета по лицу.
          У него из носа и из разбитой губы сильно пошла кровь, которую он стал вытирать рукавом рубашки. Руфь, сидевшая вместе с другими сестрами, бросилась на помощь Саше.
          - Стоять! - заорал преступник и, видя, что больше с пассажиров взять нечего, схватил Руфь за руку и грубо привлек к себе. - А ты пойдешь со мной!
          - Никуда я не пойду! - вскрикнула в испуге Руфь. - Кирилл, сестры, помогите!
          Уголовник стоял в проходе автобуса, как раз между сидящими Кириллом и Сашей. В правой руке он по-прежнему держал пистолет, а левой, испещренной наколками, тянул за собой отчаянно сопротивлявшуюся девушку. Вскоре преступник, однако, почувствовал, что одной рукой ему со своей жертвой не совладать, и тогда он, еще раз злобно обведя всех дулом пистолета, небрежно сунул оружие в боковой карман куртки и уже обеими руками подхватил Руфь, намереваясь вынести ее из автобуса. Испуганный водитель предусмотрительно открыл переднюю дверь. Все сестры в один голос закричали.
          В этот момент блестящая рукоять пистолета, торчавшая из кармана уголовника, оказалась прямо перед носом Кирилла. Он ее отчетливо видел, но в страхе отвернулся. Тогда неожиданно для всех Саша, хотя с его места это было намного неудобнее сделать, вытянул руку в сторону, полуобняв бандита, и мгновенно выхватил пистолет из его куртки.
          - А ну, отпусти ее! - поднимаясь на ноги, проговорил Шишкин таким грозным голосом, что всем в салоне автобуса стало еще страшнее. - Стреляю без предупреждения!
          Кровь по-прежнему текла из носа Саши, но от этого он выглядел только еще более воинственно. Преступник неохотно ослабил хватку, и Руфь тут же вырвалась из его рук и забежала за спину юноши.
          - Прыгай из автобуса или стреляю! - твердо сказал Шишкин, направив дуло в лоб бандита.
          Пистолет был, несомненно, заряжен, потому что уголовник тут же выпрыгнул из салона и, отвратительно сквернословя, скрылся в ночной тьме.
          - Гони! - велел тогда Саша водителю, опуская оружие.
          Молодой шофер тут же закрыл дверь, и автобус тронулся.
          - Бумажники, деньги надо было у него забрать! - возбужденно стал выговаривать Саше Кирилл, когда автобус немного отъехал от места происшествия.
          Однако идею Шаховского никто не поддержал. Сестры обступили Сашу, вытирали ему кровь платочками, радостно щебетали и благодарили за избавление. Руфь сидела рядом с брошенным на сидение пистолетом и, закрыв лицо руками, плакала.
          - Молодец, парень! - радостно выкрикнул водитель, заглядывая в салон. - Куда теперь ехать, в милицию?
          Все посмотрели на Сашу. Он же, хотя и был в возбужденном состоянии, рассудительно ответил:
          - Не нужна нам милиция... Никто из нас, слава Богу, всерьез не пострадал, так что и с властями лучше лишний раз не встречаться. А пистолет выбросим в реку, когда будем проезжать ее...
          - Хорошо, как скажешь, - согласился водитель. - Только ночью я больше не подвожу, здоровее буду!
          Через несколько минут подъехали к реке, где с облегчением и бросили пистолет с моста в воду, договорившись оставить это неприятное происшествие в тайне. Конечно, в церкви вскоре все равно стало известно о мужественном поступке Саши (ведь сразу несколько сестер были его свидетельницами), однако до милиции дело все же не дошло.
          Вот такой у братьев и сестер вечер о ненасилии однажды вышел. Так уж их Господь рассудил. Чудны дела Его и пути - непостижимы!

          2002 г.

    НОЧЬ В СТРАШНОМ ДОМЕ



          Вечернее богослужение подходило к концу. Члены общины восхищенно вслушивались в слова заключительного гимна, исполняемого приезжим хором, но некоторые из присутствующих уже озабоченно поглядывали на часы.
          - А теперь, братья и сестры, - сказал Николай Тимофеевич, - у нас с вами есть замечательная возможность на деле проявить некоторые христианские добродетели... Вам понравились наши гости?
          - "Да", "очень", "конечно"! - зазвучало с разных сторон.
          В гостях у этой сельской баптистской общины на юге Украины была группа одесских семинаристов, которые сегодня много пели и возвещали слово Божие.
          - А теперь пришла наша очередь послужить. - продолжил пресвитер. - Кто имеет возможность и желание принять к себе на ночлег одного или нескольких братьев, пожалуйста, задержитесь, и мы распределим их по домам.
          - Пусть сначала немного расскажут о себе! - предложил кто-то из зала. - Откуда они, чем занимаются, женатые или нет?..
          Все засмеялись.
          - Да, холостяки так просто от нас не уедут, - подтвердил Николай Тимофеевич, - невесты у нас замечательные!
          В следующие полчаса семинаристы коротко изложили свои нехитрые биографии и рассказали о церквах, направивших их учиться.
          - Ну что ж, время позднее, - сказал в заключение Николай Тимофеевич, - пожалуйста, разбирайте наших дорогих гостей!
          Радушные сельчане тут же обступили семинаристов. В поднявшемся гуле голосов, как это часто бывает, приглашения в первую очередь получили понравившиеся всем проповедники и певцы, а также "перспективные" - холостые - братья. Довольные и улыбающиеся, они уходили вместе с избравшими их зажиточными хозяевами, снисходительно помахав рукой на прощание остающимся.
          На Давида и Вениамина, двух скромных и незаметных братьев, долгое время никто не обращал внимания. Давид был задумчивым и очень рассеянным молодым человеком. Даже сегодня, рассказывая о себе, он вновь погрузился в собственные мысли, и потому начало его автобиографии прозвучало примерно следующим образом: "Меня зовут Давид. Мне двадцать два года... (пауза, и затем задумчиво) Да, двадцать два года..."
          - Кажется, мы зря с тобой признались, что женаты, - огорченно шепнул Веня на ухо Давиду.
          Впервые после свадьбы Вениамин смотрел на свое обручальное кольцо со смешанным и не вполне радостным чувством.
          - Ничего, возьмет и нас какая-нибудь благочестивая старушка! - философски ответил Давид.
          В последнее время он увлеченно изучал иврит и, похоже, даже сейчас, нимало не беспокоясь, повторял про себя спряжение какого-то трудного глагола. Едва слышное бормотание и характерное покачивание головой выдавали это его тайное занятие.
          - Старушка? - грустно переспросил Веня. - И придется нам тогда вместо доброго ужина лишь туже затянуть пояса...
          И тут к ним действительно подошла одна старица.
          - Пойдемте ко мне, хлопчики! - с улыбкой пригласила она. - Меня зовут Оксана Петровна, я здесь недалеко живу...
          Не думавшие оказаться в положении "девиц на выданье", ожидающих хоть какого-то жениха, друзья охотно согласились идти со старушкой.
          - Утром, в восемь часов, сбор здесь, в молитвенном доме, - напомнил им Алексей Иванович, студенческий декан и руководитель группы.
          И Давид с Веней вышли вслед за хозяйкой на улицу. Лишь слабая луна и звездное небо освещали им путь в засыпающем селе.
          - Я давно хотела, чтобы кто-нибудь из братьев заночевал у меня! - говорила по дороге словоохотливая Оксана Петровна.
          - Это желание доброе, поощряемое в Святых Писаниях, - поддержал разговор Веня, осторожно ступая по незнакомой дороге.
          - Есть у меня и особая причина, братики... Ваши молитвы, быть может, мне помогут!
          И после этих слов, очень просто и бесхитростно, Оксана Петровна рассказала нечто такое, от чего у Вени с Давидом мороз пробежал по коже и они одновременно невольно подумали: "И почему мы не остались ночевать в церкви, у алтарей Божьих?"
          Оказывается, их гостеприимную хозяйку еще не приняли в общину. В прошлом же она была известной знахаркой в своем селе. Услышав однажды проповедь о Христе Спасителе, уверовала, однако прежние сомнительные занятия так просто не отпускали ее. Даже после прекращения "лечения всех болезней" в доме Оксаны Петровны оставался нечистый дух (как она его определяла), который время от времени опрокидывал предметы, даже ломал их, стучал, щелкал, вздыхал и всячески отравлял жизнь одинокой хозяйки. И вот теперь она простодушно желала, чтобы кто-то из сильных в вере христиан провел ночь в ее доме...
          - Надо бы вам, бабушка, обратиться к пресвитеру, чтобы он как-нибудь помолился у вас основательно, - начал было Давид увещевать Оксану Петровну.
          - Ничего, ничего, здесь недалеко... а вот уже и пришли! - отозвалась старушка, подведя друзей к вполне мрачного вида дому, стоявшему, к тому же, на пустыре. - Сейчас повечеряем, помолимся, и ляжете отдыхать.
          Затаив дыхание, друзья робко вошли внутрь, прошли через сени и оказались в довольно вместительной комнате. Тусклая электрическая лампочка осветила убогую обстановку.
          - Вот здесь я вам сейчас и накрою стол, - сказала Оксана Петровна и суетливо стала выносить припасенное к ужину.
          - Ты хочешь есть? - спросил Давид Веню.
          - Нет! - взволнованно ответил тот.
          - Я тоже, но отказываться неудобно...
          Быстро выставив на стол немудреную деревенскую пищу, хозяйка встала вместе с гостями на молитву.
          Веня горячо и проникновенно помолился вслух, вкладывая на этот раз особенно глубокий смысл в традиционную просьбу к Господу об освящении пищи.
          Хозяйка умилилась.
          - Как хорошо, братики, что вы меня посетили. У вас такие молитвы сильные, дай Бог вам здоровья!
          - Затем Оксана Петровна куда-то вышла, а друзья ужинали молча, глядя друг на друга расширенными глазами и напряженно прислушиваясь к каждому шороху в доме. В их памяти пробуждались забытые детские страхи и расхожие народные истории о нечистой силе.
          - Надо же, к бывшей ведьме попали! - обмирая сердцем, прошептал Веня.
          - Это хорошо еще, если к бывшей! - едва слышно отозвался Давид.
          - Покушали уже? - внезапно появилась на пороге Оксана Петровна. В неестественном освещении ее лицо казалось мертвенно бледным.
          Друзья удивленно посмотрели на свои пустые тарелки: как-то незаметно для себя они, действительно, уже все съели.
          - Пойдемте со мной, я вам постелила.
          Семинаристы, прижимая к себе Библии, которые они, к счастью, не забыли взять с собой, прошли вслед за хозяйкой в какую-то дальнюю комнату.
          - Вот здесь он особенно и лютует, дух тот шумный, про которого сказывала. Вы уж помолитесь покрепче, братики, чтобы он, окаянный, ушел из дому... Спокойной ночи!
          С этими словами Оксана Петровна плотно закрыла за ними дверь, оставив одних в едва освещенной страшной комнате. Упавшие духом от подобного гостеприимства друзья с опаской осмотрели свое пристанище на ночь. Старая мебель в комнате, действительно, кем-то была переломана, и потому гостям было постелено на полу.
          - Что, она на нас опыты собирается ставить? - возмутился Веня. - Мы ведь с тобой не рукоположенные даже, как нам бороться с этой нечистью!
          - Может, убежим через окно? - в растерянности предложил обычно более хладнокровный Давид. - Но где тогда ночевать будем и как в темноте отыщем церковь?
          - Который теперь час? - спросил Веня.
          Давид посмотрел на часы и ответил:
          - Без пяти минут двенадцать.
          - Ну вот, сейчас начнется! Читал "Вия" Гоголя?
          - Нет, но слышал, вроде там гроб с ведьмой летал...
          - Замолчи, ты! Не надо им советы подавать, что делать.
          Помолчали, пытливо вслушиваясь в ночную тишину. Неизвестно почему, но было, действительно, жутко в этой внешне заурядной комнате.
          - Слушай, Веня, - наконец возвысил голос Давид, - я думаю, что у нас с тобой только один выход.
          - Какой же? - с надеждой спросил Веня.
          - Вспомнить, что мы христиане, помолиться, призвать имя Господа к нам в помощь и по очереди читать Псалтырь всю ночь.
          Веня с жаром согласился. Друзья, преклонив колени, долго молились, взывая о небесной защите и об очищении ужасного дома, ставшего им темницей на эту ночь. Затем, раскрыв Псалтырь, с упоением читали вслух до трех часов ночи. Дойдя до 90-го псалма, семинаристы совсем ободрились.

          Живущий под кровом Всевышнего
          Под сению Всемогущего покоится.
          Говорит Господу: "прибежище мое
          И защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю"!
          Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы.
          Перьями Своими осенит тебя,
          И под крыльями Его будешь безопасен;
          Щит и ограждение - истина Его.
          Не убоишься ужасов в ночи, стрелы,
          Летящей днем, язвы, ходящей во мраке,
          Заразы, опустошающей в полдень.
          Падут подле тебя тысяча и десять тысяч
          Одесную тебя; но к тебе не приблизится.
          Только смотреть будешь очами твоими
          И видеть возмездие нечестивым.
          Ибо ты сказал: "Господь - упование мое";
          Всевышнего избрал ты прибежищем твоим...

          - Может, спать уже ляжем? - сонным голосом, наконец, спросил Давид.
          - Да, кажется, уже всю нечисть изгнали, - согласился Веня.
          Еще раз поблагодарив Господа, друзья выключили свет и легли спать. Радостное теплое чувство Божьего покровительства наполняло их души. И за всю ночь в этом страшном доме ничто ни разу не щелкнуло, не стукнуло, не хрюкнуло...
          "Истинно Божьи люди ночевали у меня сегодня!" - рассказывала на следующий день соседям Оксана Петровна. А Давид с Веней утром присоединились к своей группе и на вопрос любопытных друзей: "А вы где ночевали?" - с уверенностью отвечали: "В Божьем доме!"

          2002 г.

    БАПТИСТКА - МОНАХИНЯ



          История древняя, как мир: Маша полюбила Сашу, ее любовь длилась не один год, однако надменный юноша не обращал внимания на застенчивую девушку. Саша питал чувство к красавице Кате. И не стоило бы о том писать вовсе - есть темы куда интереснее - если бы история наша не случилась в баптистской общине. А такая деталь, согласитесь, вносит некоторое своеобразие в тривиальный сюжет. Ведь не столь часто у нас пишут о безответной любви - что за "неевангельская тема"! - среди юных христиан.
          Впрочем, молодость, как известно, - недостаток, стремительно преходящий. И когда счастливые Саша и Катя, объединенные в скором будущем фамилией Васнецовы, с сияющими лицами, раздали всей церкви пригласительные на свадьбу, Маше Симоновой исполнилось уже двадцать пять. При живых родителях она чувствовала себя бесконечно одинокой и никому не нужной. Вчерашние подруги все более или менее удачно вышли замуж, во время коротких встреч в церкви с упоением рассказывали о своих необыкновенных детях, часто бестактно задавали болезненный вопрос: "Ну, а как ты? Никого еще нет на примете?" - при этом благочестиво уверяли Машу, что будут о ней молиться, тут же, как правило, об обещании забывали, зато неутомимо сплетничали о "бедняжке" - словом, были очень добры и внимательны к ней.
          Брачный пир Васнецовых прошел весело, насыщенный традиционными песнопениями, смешными сценками и прочими невинными забавами. Однако Маше тяжело далось присутствие на том торжестве. Ее думы неудержимо уносились вдаль. Она пыталась себя заставить по-христиански радоваться за молодоженов, но это у нее выходило плохо. Маша с грустью думала о том, что годы идут, она же, к чему скрывать, не слишком красива, вдобавок, несмотря на свое высшее образование и работу в городской библиотеке, - робка и необщительна. Вполне возможно, что теперь она так и останется одинокой до конца своих дней. Развивалась депрессия. В голову то и дело лезли соблазнительные мысли о неверующем молодом человеке, который несколько месяцев назад мимоходом оказал Маше сомнительные знаки внимания на улице. Он неожиданно подошел к ней на автобусной остановке и заговорил как со старой знакомой. Парень был довольно симпатичным и остроумным, но от него за несколько метров несло тяжелым винным духом. Девушка, с трудом справившись с робостью, попыталась в ответ сказать ему что-то о своей вере в Бога, но парень лишь посмеялся, откровенно и недвусмысленно давая понять, чего ему от нее было нужно... Тогда Маша в страхе села в первый попавшийся автобус, чтобы поскорее убежать от этого циника.
          В целом, невеликий выбор - причем, из равно неприятных возможностей - постепенно вырисовывался перед Симоновой: либо так и оставаться одинокой в своей небольшой строгой общине, которую она, впрочем, любила и в которой пребывала с детства, либо... "пасть" в миру, как некоторые другие сестры, с тем лишь, чтобы родить ребенка, после чего неизбежно последуют отлучение и отвержение всеми, но зато через несколько лет, в заранее запланированных слезах покаяния, можно будет в новом качестве возвратиться в церковь... О, если бы Господь указал ей какой-то иной выход! Маша много молилась о своей нужде, однако небеса, казалось, безмолвствовали.
          Но вот несколько недель спустя после той памятной свадьбы, когда бездна отчаяния, казалось, уже поглотила несчастную девушку, однажды ночью ей приснился удивительный сон. Причем, сновидение было настолько ярким, можно сказать, осязаемым, а, главное, повторяющимся на протяжении нескольких ночей подряд, что трудно было усомниться в том, из какого благословенного источника оно исходило. Маше снилось, будто она в жаркий полдень в белом подвенечном платье стоит на огромном зеленом лугу, с любопытством оглядывается по сторонам, затем поднимает голову вверх и зачарованно смотрит, как в синем бездонном небе тихо скользят далекие облака. И в этот момент, словно блеснувшая молния, с неба сходит прекрасный юноша-ангел с нежными чертами лица, почтительно кланяется Маше, с разрешения девушки берет ее за руку, и тут же вместе они взлетают в заоблачную высь. Маша видит проплывающие внизу моря и горы, счастливо смеется, ничуть не пугаясь необыкновенного полета, и затем вдруг оказывается у высокого небесного престола, на котором восседает Сам Господь Иисус. Девушка сразу узнает Его, низко кланяется и слезно молит простить ее, грешницу, за все недостойное небесного Царства, что когда-либо случилось в ее земной жизни. Иисус же неожиданно, вместо слов осуждения, подает ей руку и с ласковой улыбкой произносит следующие волнующие девичье сердце слова:
          - Это ты прости Меня, Машенька, что так долго испытывал тебя. Благодарность тебе великая, что сохранила верность Мне! Ведь ты - невеста Моя, Отцом небесным от вечности данная... Вспомни, как сказано в Святом Писании: "О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои - как стадо коз, сходящих с горы Галаадской... как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока - ланиты твои под кудрями твоими... Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих..."
          И чувствуя, как щеки ее заливаются румянцем и из глаз безудержно текут слезы радости и благодарности Господу, Маша после этих слов Спасителя внезапно просыпалась. "Благодарю, Иисус, за то, что ты любишь меня! - затем долго молилась она в ночной тиши, стоя на коленях. - Моя вера в Тебя словно воскресла из мертвых, возродилась из тленного праха... Как я счастлива, что Ты открылся мне, мой возлюбленный Иисус!.."
          Еще через неделю девушку было не узнать: при любых обстоятельствах, в любую погоду спешила она на богослужение, не пропуская ни единого, сделалась вдруг весела, общительна и даже внешне заметно похорошела. "У нее кто-то появился!" - перешептывались опытные в сердечных делах сестры, неодобрительно покачивая головами. Однако в их маленьком городке, где все друг друга знали, плотский грех быстро бы обнаружился. О Маше же никто не смел сказать ничего дурного. Она даже одеваться, в отличие от большинства своих сверстниц, молодых сестер, стала еще строже. "Наша монашка", - прозвали ее тогда злые языки, теряясь в догадках, что же с ней, в самом деле, происходит.
          Вскоре Маша вновь удивила всех, испросив у Степана Кузьмича, пожилого пресвитера их церкви, разрешение помогать преподавателю воскресной школы. При прежнем ее робком характере такое служение было бы немыслимо. Теперь же у девушки почему-то все стало получаться. В то же время, Маша имела мудрость не спешить рассказывать другим о своих снах. Она хорошо понимала, чем это может окончиться, тот же Степан Кузьмич первым ее осудит... "На сны и "чудесные откровения" обращают внимание лишь последователи расплодившихся ныне шумных деноминаций! - время от времени в своих по обыкновению длинных проповедях, вознося указательный палец правой руки к потолку, поучал пастор. - Мудрый же Соломон словно для нас, баптистов, написал: "Сновидения бывают при множестве забот... во множестве сновидений, как и во множестве слов, - много суеты..."
          "Интересно, почему у нас никогда не вспоминают о вещих снах Иосифа, пострадавшего от единокровных братьев, или о ночном видении апостолу Павлу мужа-македонянина? - ни с кем не споря, в глубине сердца размышляла Маша. - Стало быть, случаются сны и от Господа..." Степан Кузьмич происходил из того рода служителей, для кого традиция была превыше всего. "До нас положено, лежи оно так вовеки веков!" - эти сильные, но, увы, односторонние слова протопопа Аввакума вполне могли бы выразить принципиальную позицию Машиного пастыря. Однажды, во время "испытания" перед крещением, Степан Кузьмич задал одному пожилому человеку свой излюбленный вопрос: "Что вы почувствовали в день вашего покаяния?" Старик сначала не расслышал вопрос, ему повторили, он, напряженно подумав, развел руками и простодушно и честно ответил: "Не знаю, ничего не почувствовал..." Степан Кузьмич нахмурился, крестить человека, неправильно отвечающего на такой вопрос он был не намерен. "Подумайте еще немного..." - не предвещающим ничего доброго голосом дал он последний шанс пенсионеру. "Радость! Счастье! Как на крыльях домой летел!" - начали подсказывать старику со всех сторон сестры. У них все правильные ответы уже давно были записаны в тетрадках... "Как на крыльях... домой летел", - неуверенно повторил за общим хором голосов старик. Степан Кузьмич смягчился, подобие улыбки появилось на его суровом лице: "Вот это другое дело, именно так рожденная свыше душа и должна отвечать!"
          К счастью, был еще в их общине и другой служитель, диакон Николай Харитонович, которому только и могла доверить свое сердце Маша. В советские времена Николай Харитонович служил морским офицером, многое повидал в жизни и потому, возможно, был более терпимым к неизбежному разнообразию христианского опыта и человеческих характеров.
          - Что, Машенька, у тебя на сердце сегодня? - с отеческой улыбкой спросил он, когда, после очередного вечернего богослужения, Симонова дождалась его у дверей церкви. Все члены общины уже разошлись по домам, один лишь сторож, с неразлучной метлой в руках, важно прохаживался по двору.
          Присели на последнюю скамью в зале, прямо под строгой надписью "Иди и впредь не греши!" на выкрашенной голубой краской стене.
          - Вот скажите, Николай Харитонович, - Машино лицо отобразило глубокое волнение, глаза заблестели, - можем ли мы, люди, в чем-то ограничить Бога или за Него решать, как Ему следует поступать, что делать?
          - Конечно, не можем! - ответил диакон, внимательно глядя на девушку. - Господь - Создатель всей вселенной, Горшечник, в руках Которого мы только глина, и Он лепит из нас то, что пожелает...
          - Слава Богу, что вы это подтвердили! - с горячностью воскликнула Маша. - А если это так, то может ли Господь порою и протестантам открываться не "по-нашему", то есть не только через Писание, а, скажем, даже и во сне, в видении? Он же Бог!
          - Почему ты об этом спросила? - настороженно осведомился Николай Харитонович. - Нечто подобное случилось с тобой?
          - Да! - закивала головой Маша, и слезы хлынули из ее глаз.
          - Что же тебя смущает? - диакон положил руку на плечо девушки, успокаивая ее. - Ты боишься ошибиться, от Господа ли твое видение? Боишься быть прельщенной?
          - О нет, совсем не то! Так больно, что я не могу поделиться с другими тем, что открыл мне Спаситель Иисус... Наша вера почему-то такая сухая и рассудочная... Так не должно быть!
          - Что же Иисус открыл тебе, Машенька? - мягко спросил Николай Харитонович.
          - То, что Он - живой и любящий Бог, и многое еще другое... - Маша вытерла слезы и умолкла, не решаясь поведать свой сон до конца.
          - Рассуди сама: то, что ты сейчас сказала, несомненно, известно и другим членам общины, - Николай Харитонович говорил медленно, осторожно подбирая слова, чтобы не ранить девушку, только Маша, не выдержав, все равно его перебила:
          - Да, это известно каждому, - кто не знает, что "Бог есть любовь"! - вот только, многие ли у нас пригласили Иисуса войти в глубину их души и сердца, многие ли пережили и почувствовали в действительности, сколь безмерно любит их Иисус, и ответили Ему искренней взаимностью? Не скользит ли наше благочестие где-то по поверхности, на уровне всезнающего и расчетливого ума, житейской привычки, почему-то принимаемой за святость?
          Николай Харитонович улыбнулся.
          - Боюсь, что сказанное тобой есть "вино неразбавленное", и не каждому по силам испить его. Нельзя требовать от других в точности того, что пережил ты сам. Бывает, и со мной Господь говорит не вполне обычно, только не думаю, что нам с тобой непременно следует теперь смущать общину своими таинственными рассказами. У каждого христианина, видишь ли, накапливается отчасти неповторимый духовный опыт...
          - Хорошо, - голос Симоновой задрожал от волнения, - но вы, по крайней мере, вы, Николай Харитонович, верите мне?
          - Да, Машенька! - твердо сказал диакон, и его глаза озарились светом веры. - Я ведь не слепой и тоже вижу, как ты переменилась в последние недели. Только не оставляй Слово, пусть общение с Богом через Священное Писание останется для тебя главным разговором с Ним! Теперь же давай помолимся...
          Николай Харитонович совершил короткую молитву о защите и небесном благословении Маши, и она в тех терпеливых, заботливых словах окончательно нашла покой своему сердцу.
          Прошло два года или немногим более того. И вот однажды к ним в церковь приехал жених из большого города. Он так неосторожно и сказал кому-то из местных братьев, что всюду ищет себе невесту... Сам из себя видный, с черными усами, лет тридцати. Приятным голосом пел на собрании, трогательно свидетельствовал о своем покаянии: дескать, всю жизнь шел к Богу, все церкви прошел, нигде не встретил истину, и вот я у вас... Нашлись добрые люди, тут же ему подсказали: есть, мол, у нас здесь одна, засиделась в девках, за любого пойдет. Пришел тот гость на занятия к Симоновой в воскресную школу. А у Маши как раз один из лучших уроков вышел - о верности Господу, какие бы злоключения ни случились в жизни... Дети в радостном возбуждении, тянут руки, хорошо отвечают. Маша сама взволнована, мила, чудные примеры приводит из Писания и христианской истории. В общем, запала она в сердце гостя. Не долго думая, на следующий день он и сделал ей предложение. Пообещал любить до гроба, если она, конечно, ответит ему своей благосклонностью...
          Половину ночи провела Маша в молитве, а утром жениху отказала. Так он, разобиженный, и уехал. Вся община замерла в изумлении. Пересудам не было конца. Симонову искренне не понимали, однако ее положение в общине тут же укрепилось. Маша не была совсем уж равнодушной к разговорам о ней, однако внешне ничем того не выражала, в глубине сердца сохраняя истинную причину всех последних перемен и ежедневно тихо повторяя в молитве: "О, возлюбленный мой Иисус, я навсегда останусь верной Тебе!.."

          2004 г.

    (Полный печатный текст этой книги можно заказать по адресу: cap2@list.ru)




          Одно из административных зданий Большого дворца византийских императоров.
          Старое именование арабов-мусульман, потомков Измаила, сына Агари.
          1 Возможность откровенно разговаривать с императором и даже возражать ему, право немногих избранных при дворе.
          2 "Протестантское" учение, возникшее в VII веке и просуществовавшее много столетий, отвергало обрядность официальной Церкви и было известно строгостью нравов своих последователей.
          3 Невозможно переоценить роль этих побед Льва Великого, которые, наряду с разгромом арабов французскими рыцарями Карла Мартелла в битве при Пуатье в 732 году, спасли христианскую Европу от насильственной исламизации (что имело место, например, в покоренной Испании).
          1 Древние византийские пословицы.
          2 Традиционное наказание для самозванцев.
          1 Древний народный праздник, длившийся 24 дня (начиная с 24 ноября), каждый из которых посвящался отдельной букве греческого алфавита. Византийцы имели обыкновение особенно отмечать тот день, в который вспоминалась начальная буква их имен.
          2 Прежний собор, 754 года, в исторических церквах не признается вселенским в связи с его иконоборческим (а потому "еретическим") характером.
          1 Примечательно, что в этой палате Ирина и родила Константина.
          1 Солнечные часы.
          2 Дворцовая палата, служившая царским гардеробом.
          Знаки царского достоинства в Византийской империи.
          Прит. 10.19.
          1 1 Ин. 1.1.
          2 Деян. 5.15,16; 19.12.
          1 Исх. 20.4,5.
          2 Последователи Ария, ересиарха IV века, утверждавшего, что Сын не вечен, не существовал до рождения и не был безначальным.
          1 Или монофизиты, сторонники ересиарха Евтихия (V век), учившего тому, что человеческая природа Христа "растворяется" в Его божественной сущности.
          2 Последователи Нестория (V век), которые, как считалось, разделяли человеческую и божественную природы Христа в ущерб их гармонии в Богочеловеке.
          3 Втор. 4.16-19.
          4 Втор. 4.15-16.
          1 Мф. 22.21.
          1 Отк. 1.12-16.
          2 1 Кор. 10.20.
          1 Ин. 3.14.
          2 Чис. 21.8,9.
          3 4 Цар. 18.3-5.
          4 Деян. 17.29,30.
          1 Т.е. командира лоха, небольшого отряда.
          2 Иисус Навин просил Бога остановить солнце, чтобы довершить разгром аморреев (И. Нав. 10.12).
          3 Смысл этой византийской пословицы в том, что врагу было нанесено самое сокрушительное поражение.
          1 Один из высокопоставленных военных чинов.
          1 Мф. 22.1-14.
          1 Один из высших титулов в византийской иерархии.
          2 Пс. 17.27.
          1 По древним церковным установлениям, цари - единственные лица из мирян, имеющие право по особым случаям входить в алтарь (через "царские врата").
          2 Народность в Византийской империи.
          1 Ос. 8.7.
          * Быт. 43.1.
          ** 3 Цар. 17.12.
          * Пс. 93.9.

          53



  • Оставить комментарий
  • © Copyright Прохоров Константин Александрович (cap2@list.ru)
  • Обновлено: 19/12/2019. 162k. Статистика.
  • Статья: Религия
  • Оценка: 7.46*4  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.