Ручко Сергей Викторович
Психологические архетипы у Н. В. Гоголя

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Ручко Сергей Викторович (delaluna71@mail.ru)
  • Обновлено: 07/04/2006. 41k. Статистика.
  • Статья: Публицистика
  • Оценка: 4.40*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    ћШирокие черты человека величаво носятся и слышатся по всей русской землеЋ. Н. В. Гоголь.

  •   РУЧКО СЕРГЕЙ ВИКТОРОВИЧ
      
      ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АРХЕТИПЫ У Н. В. ГОГОЛЯ
      
      "Широкие черты человека величаво носятся и слышатся по всей русской земле". Н. В. Гоголь.
      
      
      I. ВВЕДЕНИЕ
      
      
      Много всякого, и плохого, и хорошего, сказано о творчестве Гоголя за время, которое прошло с тех пор, как его не стало, но дух его творений живёт, как то, что реально существует в нашем бытие. Изучаем его в школе; да, и просто читаем - ведь, без знания Гоголя, абсолютно, невозможно говорить вообще о знании русской литературы, - Гоголь и Пушкин - вот два столпа, без коих знание всего остального всегда будет не полным и недостаточным. После живем; путешествуем по миру, женимся, разводимся, трудимся; опять же, с людьми разнообразными имеем сношения, то ли по необходимости, какой, то ли по мотивам душевной приятности и симпатичности; обращаемся к чиновникам, работодателям или к каким-то соглядатаям по интересным вопросам: короче существуем... как-то. Как существуем, вопрос риторический, но от его бытия наше существование не исчезает в небытие, не растворяется вовсе, а наоборот заставляет задавать именно этот дурной вопрос: как существуем? Чуть позже нарисуется другой: зачем существуем? И третий: Для чего? И четвёртый: Исходя из чего, именно так, а не иначе? К слову, круговерть в голове вопросов, без ответов... То есть, опыта жизненного поднаберем, много чего другого прочтем, и вдруг желанием загоримся Гоголя прочесть ещё раз - и не счесть который, честно вам скажу. И не только самого его, а что ещё и люди говорят всякие, обыкновенно, эти люди умудренные опытом, опытом литературным, философским, писательским. Так, что это за опыт такой: вовсе и не опыт. Мудрствующие персоны слишком много думают - это их беда и враг. Им бы пожить, воздухом свободного бытия подышать, в передрягах каких-никаких побывать, повеселиться жизнью. А они не желают. Всё думают, рефлектируют, анализируют по книжкам, да по журналам - пошлое это, честно вам скажу, прозябание, но не жизнь. Так вот, возьмёшь статью одного такого анализатора, читаешь, и понимаешь, каким-то внутренним чувством, что не о том говорит этот товарищ разлюбезный. Вернешься на пару страниц назад, чтобы понять, где эта закавыка образовалась, и как будто, из хаоса печатных строк, выделяется такая: "Изображение жизни дореформенной России". Так в России, что общеизвестно, жизнь всегда, - суть жизнь дореформенная. Иногда она приобретает формы реформирования, но суть остаётся прежней - дореформенная жизнь, в какой промежуток времени, не загляни. Что же, теперь, творчество определенной эпохи необходимо выводить в отдельное делопроизводство - как говорят те люди, которые, обыкновенно, обслуживают всяческие реформы. Вроде бы, не логично. Не логично, ещё и потому, что, бывает, встретишь на своём веку некоего барина нынешнего времени, который после сытного обеда прикрывает веки, и думаешь, где-то встречал его уже, а где - и не вспомнить. Множество лиц, физиономий, портретов мелькает в голове, а похожего на этого ленивца, нет. И вдруг, патрон произнесет: "Откройте мне веки, и подайте "Мерседес" к выходу". Сразу же, вспоминается Гоголь. А когда читаешь Гоголя, в сей момент, и появляются портреты Маниловых, Ноздревых, Плюшкиных, только настоящего времени. Вот он, прежний "губернский", ныне областной, краевой и столичный "олимп". Так, и лица же одинаковые: ей богу, одинаковые. Разница, лишь в том, что сегодняшний Чичиков разъезжает не в бричке, а в "довольно красивом небольшом кабриолете", и не по ухабистому бездорожью, но по асфальту. Портретом лишь сходство осталось, портретом душевного свойства, я имею в виду. Физиономией, сливки общества, могут быть какой угодно, но душевная физиономия у них одна и та же всегда: физиономия с печатью мертвенности, мертвые физиономии или мертвые души. Собственно, получается такая ситуация, что мы всё время смотрим назад, в прошлое, применяем свои оценки к чему-то такому, которого якобы нет сейчас, но оно есть теперь, всегда было теперь, и всегда будет теперь - и это есть человеческая душа. Бытует мнение, что гений рождается раз в сто лет. Наверное, гении, скажем так, гоголевского типа таким образом и рождаются. В 1842 году выходит из печати поэма "Мертвые души", а в 1940 году Булгаков заканчивает свой роман "Мастер и Маргарита". Если следовать логике, то где-то в 2040 году мы увидим ещё одно гениальное творение. Именно сейчас, судя по всему, подрастает новый русский гений. Социальная среда этому только и способствует. Но, коль мы говорим, с точки зрения "если", что, кстати говоря, нам вполне позволено, ибо я не пишу отчёт для президента и программу действий для правительства, то обратим внимание вот на что, опять же, сугубо, предположительно, но в прошлом. Андрей Белый отмечал, что "только у Ницше ритм прозы звучит с гоголевскою силой". Говорят, что если бы Гоголь работал над материалом немецкого языка, то он сотворил бы подобие "Заратустры". Очень даже может быть. Сожженный Гоголем, второй том "Мёртвых душ" с утопической попыткой автора придать биологическому инстинкту человека прекрасный вид, указывает именно на это. Николай Васильевич, писал бы свой следующий труд "для всех и ни для кого", как это сделал Ницше, и начинал бы его, приблизительно так (Ф. Ницше. Так говорил Заратустра): "Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, он покинул свою родину и озеро своей родины и пошел в горы. Здесь наслаждался он своим духом и своим одиночеством и в течение десяти лет не утомлялся счастьем своим. Но наконец изменилось сердце его, и в одно утро поднялся он с зарей, стал перед солнцем и так говорил к нему:
      - Великое светило! К чему свелось бы счастье твое, если б не было у тебя тех, кому ты светишь! В течение десяти лет подымалось ты над пещерой моей: ты пресытилось бы светом своим и этой дорогой, если б не было меня, моего орла и моей змеи. Но мы каждое утро поджидали тебя, принимали от тебя преизбыток твой и благословляли тебя. Взгляни! Я пресытился своей мудростью, как пчела, собравшая слишком много меду; мне нужны руки, простертые ко мне. Я хотел бы одарять и наделять до тех пор, пока мудрые среди людей не стали бы опять радоваться безумству своему, а бедные - богатству своему. Для этого я должен спуститься вниз: как делаешь ты каждый вечер, окунаясь в море и неся свет свой на другую сторону моря, ты богатейшее светило! Я должен, подобно тебе, закатиться, как говорят люди, к которым хочу я спуститься. Так благослови же меня, спокойное око, без зависти взирающее даже на чрезмерно большое счастье! Благослови чашу, готовую пролиться, чтобы золотистая влага текла из неё и несла всюду отблеск твоей отрады! Взгляни, эта чаша хочет опять стать пустой, и Заратустра хочет опять стать человеком". То есть, не Гоголю, надо было работать над немецкими текстами (тем более Ницше родился в 1844 году через два года после того, как вышли из печати "Мёртвые души"), как говорят составители всяческих примечаний к книгам, а сам Ницше уже работал над текстами Гоголя, будучи профессором филологии, что общеизвестно. О своём знании Гоголя Ницше писал в "По ту сторону добра и зла", правда, с нелицеприятной точки зрения для Гоголя, но больной философ просто-напросто был чудаковат на такие свои проявления антипатичного отношения к своим кумирам и учителям - Вагнеру и Шопенгауэру. Что же говорить о русском Гоголе. Но суть вопроса не в этом: суть вопроса в том, что Ницше, всё-таки договорил до конца то, что не сказал Гоголь.
      
      В самом деле, Гоголь не сказал своего последнего слова: не успел он создать своего Копейкина. Природа не дала ему такой возможности. Лермонтов успел создать своего Печорина; Ницше - Заратустру; Соловьёв - богочеловека, а Гоголю, увы, было, наверное, не суждено. Хотя, он и обещал в конце первого тома "Мёртвых душ", что появится некий муж, "одаренный божескими доблестями". По его мнению, это был бы "идеальный помещик" Костанжогло, заботящийся не только о своих доходах, но и о благе крестьян или, например, Муразов, очень богатый купец из мужиков, накопивший миллионное состояние якобы "самым безукоризненным путем и самыми справедливыми средствами", который призывает, уже нищего Чичикова порвать с прошлым и зажить по-новому: "Проснитесь, ещё не поздно, есть еще время...". Говорят, что так начинался процесс его (Чичикова) нравственного очищения. Критика же назовет эти стремления автора, "фальшивой идеализацией жизни" или, скажут, что "попытка облечь в художественную форму реакционную идею не могла закончиться ничем иным, кроме поражения". Муразов - это человек, "лишенный каких бы то ни было жизненных черт христианский праведник", и что "Гоголь разоблачил в Чичикове то, что он благословил в Муразове". Вот ведь проблема, какая серьёзная, оказывается, всплывает; сам черт ногу сломит, чтобы её разрешить. Криминальным путём зарабатывать деньги плохо, но так, как это сделал Копейкин - можно, ибо виноваты в этом чиновники, а вот честно зарабатывать - это аморально и безнравственно, и вообще не бывает такого, чтобы честно зарабатывались миллионы; не бывает, невозможно. Таким образом, говорят всякие разные писателя. Есть, конечно, и другие, которые так не думали и не думают, но их меньшинство - например, В. В. Розанов. Но, чтобы там не говорили, о том, как вообще зарабатываются миллионы, их зарабатывают так, как зарабатывают. Более того, миллионы невозможно заработать, не подходит понятие "зарабатывать" к понятию "миллион". Миллионы можно добыть, применяя хитрость, обман или силу. То есть, много денег - это такой продукт бытия, который никто никому просто так не даст, даже если его кто-то и заработает. По частям, по маленьким частям, посредствам скупердяйства, его можно ещё насобирать за долгие годы спекулятивного труда, но чтобы заработать - это абсурд. Я, по крайней мере, не видел, ни одного рабочего или крестьянина, который пенсию получал бы размером в миллион рублей. Собственно, суть не в этом, а в том, что стремление к деньгам есть основное свойство биологического инстинкта, который посредствам них может удовлетворять свои, всё время растущие, потребности. С самого нарождения человека на свет божий, он только этим и занимается. А так как сам по себе инстинкт аморален, то и средства, которыми он пользуется в достижении своих целях, всецело аморальны, как в большом, так и в малом; ибо, кому-то и миллион не сумма, а кому-то и сто рублей богатство. Особенно удивляешься тогда, когда за бутылку водки убивают человека или грабят прохожего на улице за то, что у него имеется в кошельке. На поверку, оказывается, что в кошельке у него копейки. В сущности, не стоит нам особенно распространяться на сей счет - это понятно и безо всяких отдельных и пространный объяснений, которые указывают на совершеннейшую глупость тех, кто таким образом стремится к деньгам, как к некоему феномену биологического стремления инстинкта к обладанию. Свойство инстинкта - это обладание: мозги, как известно, в этом процессе играют весьма посредственную роль: они видят, слышат, едят и тупеют. Но то, как Гоголь смакует слово миллион - миллионщик, миллиончик, - сегодня можно и перенести на понятие "олигарх" или "бизнесмен", или "коммерсант". Вот она аристократия, вышедшая из пролетариата, из мужика, вот она во всей своей красе. А говорили, не может такого быть! Полноте, господа, может и ещё как может... это вам не фунт изюма слопать, а по олигархически нужно научиться мыслить, то есть, вообще, не мыслить или очень много мыслить, чтобы потом не мыслить. Очень много уже мыслили - практически двадцать лет, - теперь настало время отдыхать от мыслей. Вот период, который есть сейчас, и который описывал Гоголь.
      
      Что есть человеческая душевность? Существует мнение, что душа обладает массой равной девяти граммам. Я не берусь утверждать так ли это на самом деле, но расценивать такое воззрение как то, что душа - это нечто материальное, которое имеет особенную ценность для человека, - вполне допустимо и правильно. То есть, человек в себе должен иметь некую душевную тяжесть, кою обыкновенно называют индивидуальностью. Именно эта тяжесть, и создаёт определенную ценность самого носителя её, то есть, человека. Нет в нём тяжести, следовательно, внутренне пустой человек, мнимодушный. Что-то в нём есть, а вот что, вопрос. Но, человек он хороший, как и вообще всякий человек - это человек хороший. Достоевский знал это доподлинно, поэтому, и удивлялся: Семья у человека, дети, работа, деньги, в бога верует, но ворует, грешит, сквернословит, а ведь человек-то хороший... хороший ведь человек. Хороший, надо признаться, но пустой. Может быть пустой - это и есть хороший. По крайней мере, в него можно вдуть чего-нибудь чужого, чтобы он поднялся над землей и полетел туда, куда ветер дует, как воздушный шарик или как твеновская лягушка. А вот, что касается массы вообще, то это интересный феномен. С появлением теории относи?тельности стало понятно, что масса является сложной функцией скорости. Масса объекта зависит от движения этого объекта. Если рассматривать объект, например, как человека, то нам становится понятным, что, будучи бедным, в объективном смысле слова, такой объект, подобен голодному человеку, который ценность пищи видит в её размерах: большая по объему еда, для голодного, более желательна, чем более вкусная. Вот, стало быть, такой объект начинает движение в сторону добывания денег. Появляется движение, и возникает масса. Он уже представляет собою нечто ценное, с объективной точки зрения. Проходит время, и он уже достиг пика своего благосостояния, в котором скорость движения начинает спадать, и спадает она до тех пор, покуда не достигнет абсолютного покоя. Теперь же, как исходит из физики, невозможно определить массу покоя, которая, собственно, и характеризовала объект. Абсолютный покой не имеет смысла. Он, как и "умершие души в некотором роде совершенная дрянь". То есть, объект стал бессмысленным субъектом, в котором отсутствует душевная масса: он душевно пустой субъект, с мертвой душой - душа, то есть, умерла, а человек, телесно, ещё существует в природе, как некий объект, который пытается наполнить свою внутреннюю пустотность вещами или вещи перенимают всю душевность субъекта, и тот становится пустым. "Не живых в действительности, - говорит Чичиков Манилову, - но живых относительно законных форм" - таким образом, выражает этот феномен Гоголь.
      
      
      II. АРХЕТИПИЧЕСКАЯ ДУАЛЬНОСТЬ В ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ УСТАНОВКАХ
      
      
      Гоголь, собственно, подразделяет обширность психологических установок на два подраздела: Первые - тоненькие, вторые - толстые: "Мужчины здесь, как и везде, были двух родов". Тоненькие - это такие, которые "увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге". Уже после переполоха, который устроился в столице после "Ревизора", становится понятным, что суть людей, хоть столичных сливок общества, хоть губернских, во всей своей глубочайшей пустотности, совершенно одинакова. В письме Погодину (май 1836) Гоголь пишет: "Столица щекотливо оскорбляется тем, что выведены нравы шести чиновников провинциальных; что же бы сказала столица, если бы выведены были хотя слегка ее собственные нравы!". Так же тоненькие "служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно".
      
      Другой тип - толстые, такие же, как Чичиков, - это те, которые "косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста". Это были почтенные чиновники в городе, умеющие лучше обделывать свои дела, чем тоненькие: они никогда "не занимают косвенных мест, а всё прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остаётся ни одной души, не заложенной в ломбард, у толстого спокойно, глядь - и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро". Очень хорошо Гоголь выразил то, как две установки сосуществуют друг с другом в мире в своей повести "о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем". То есть, это есть два обширнейших отдела психологических типов, которые одинаково проявляются во всем своем объективном многообразии. В вышеуказанной повести Гоголь говорит о том, что эти установки ни при каких обстоятельствах не приходят к согласию друг с другом, но в "Мёртвых душах" он наметил то, как они дополнятся, и к чему это приводит.
      
      С точки зрения, скажем, субъективной всеобщности, Гоголь, после "Мёртвых душ" посмотрел и на литераторов, которая была в ту пору более подобны литературной аристократии: интеллигентов по духу, в тех кругах, как известно, недолюбливают, и в "приличные дома не пускают". Что он и описал в книге "Выбранные места из переписки с друзьями". Оказалась, что мёртвые души пребывают и в той среде, в которой вроде бы, они находиться не должны, а они есть, и там. Негодованию Белинского, просто, не было предела. Как сильно, оказывается, что-то в нём застонало. Судя по всему, аристократическая сущность его, уже не находилась под влиянием рассудка. Зальцбруннское письмо к Гоголю Белинский закончил призывом к писателю искупить свой "тяжкий грех" новыми творениями, "которые бы напоминали его прежние". Сразу же после выхода из печати "Мёртвых душ" завязался спор: "битва двух эпох" и "столкновение старых начал с новыми" - так назвал это Белинский. Поэме, таким образом, прицепили ярлык общественно значимого романа, посему, всё безобразие в мире творится из-за негативного влияния на человека социальной среды, которая плоха, следовательно, нуждается в изменениях. Мол-де такая скверна в жизни не проделки биологического инстинкта человека, его темперамента или характера, а нечто такое социальное, которого никто собственно и не знает. Что-то такое всеобщее, космическое... не человеческое, короче говоря. Так прямо, и говорят, например С. Машинский "О великой поэме Гоголя", что ответ на вопрос, что формирует характер человека, Гоголь искал "не в биологической природе человека, а в окружающей его общественной среде, и потому, сатира его была направлена не на личности, но на социальные пороки значительной части общества". А тут вдруг сам автор возьми - и скажи, что человек сам по себе, как человек хороший, который прикрывается своей хорошестью и желает кому-нибудь добра, исключительно, на словах оказывается человек-дрянь. Как же тут, не оскорбиться. Одно дело, когда виновато эфемерное нечто, но совсем другое дело происходит тогда, когда виновата душа человеческая или человек, который её и умертвил. Биологический инстинкт - это именно то, что не извращает, но извращается посредствам жизни. Куда его, сознательно, не помещай в пространстве, он всегда остаётся в человеке. Чем, собственно, отличен этот, отживший свой пошлый век чиновник от самца каракурта? Профессор Мариковский П. И. в своей книге "Во власти инстинктов" пишет: "Так, самка ядовитого паука каракурта, когда на ее логовище появляется много самцов, уничтожает своих кавалеров тот час же после копуляции, хотя каждый из них способен оплодотворить самку еще один раз после некоторого отдыха. За эту особенность поведения каракурта прозвали Черной вдовой. Но когда численность пауков в природе сильно падает, самцов становится мало, кавалеру-удачнику даруется жизнь не только после первой копуляции, но и после единственно возможной второй, и даже не способный к оплодотворению самец не уничтожается, а остается бодрствовать на логове самки, пока его не постигнет естественная смерть". Ведь, в этих же условиях и пишет свой роман Гоголь. По России гуляет смерть; люди умирают, особенно мужчины - яркий пример кузнец Коробочки, сгоревший изнутри, - война 1812 года унесла множество жизней. И природа оставляет жить тех, кто уже не способен ни на что. Булгаков пишет "Мастера и Маргариту" в тех же самых условиях, которые повторятся после Великой отечественной войны. И сейчас, чеченская бойня, бандитские войны, эмиграция народа за рубеж, оставила на нашей земле именно тех, кто уже только "бодрствует на логове самки". Двадцатилетняя эпоха достижений богатства завершилась, теперь наступило плато, которое медленно начнет переходить в болото, а после в летаргию идиотизма и неадекватности. Уже сегодня порождаются рефлектеры в невиданных количествах, а это самое наипервейшее условие душевной деградации, ибо именно сейчас рассудок и разум начинают противостояние с инстинктом, пытаясь его уничтожить. Более абсурдной ситуации, и придумать невозможно, так как медленно, не замечая этого, субъект-рыцарь, в кавычках, конечно, превращается в Собакевича. Последователь Гоголя Тургенев назовет позже этих рефлектёров - лишними людьми. "...я стараюсь воздерживаться от самых грубых предубеждений и поэтому готов, признавая всех богов, считать, что все они проявляются в человеческой душе. У меня нет сомнений в том, что врожденные инстинкты, будь, то эрос или жажда власти, с большой силой проявляются в душевной сфере. У меня нет сомнений даже в том, что эти инстинкты противостоят духу. Они же всегда чему-то противостоят, и разве мы не можем тогда это что-то назвать "духом"? Насколько же мало мне известно, что такое "дух" сам по себе, настолько же мало я знаю и о том, что такое "инстинкты". Первое так же загадочно для меня, как и второе, и я совершенно не в состоянии провозгласить одно из двух недоразумением; ведь то, например, что у Земли есть только одна Луна, не является недоразумением: в природе последних не бывает, они существуют лишь в той сфере, которую человек называет "разумом". Так или иначе инстинкт и дух находятся за пределами моего понимания - это представления, которые мы употребляем для обозначения неизвестного, но действующего непреодолимо" (К. Г. Юнг. "Дух в человеке, искусстве и литературе", Мн.: Харвест, 2003, с. 160 - 161). По меткому определению Шопенгауэра, воля - это могучий слепец, который носит на своих плечах зрячий интеллект. В реалиях жизни получается, что интеллект вроде бы изначально, определяющий направление движения воли, добравшись наконец-то до цели, поставленной ранее, ужасается оттого понимания, что воля начинает потреблять совсем не то, что необходимо интеллекту: правда и истина, таким образом, переворачивается с ног на голову, и сознанию остаётся лишь созерцать беспредел, который творит воля (инстинкт) абсолютно, не обращая внимания на доводы рассудка и разума. Ещё более это заметно на всём протяжении истории тогда, когда люди по безумию своему начинают вести борьбу с биологическим инстинктом. Последний, в таком случае, сметает всё на своём пути, ибо, как говорит Юнг, инстинкт - это нечто "неизвестное, но действующее непреодолимо". Более конкретно, можно сказать так: инстинкт и дух - это две противоположности, между которыми разрывается в колеблющемся напряжении, душа, которая и страдает оттого, что не может примкнуть ни к первому, ни ко второму. Душа, здесь, подобна наковальне: дух, как меха, раздувает огонь, а инстинкт, как молот, бьёт по наковальне, чтобы выковать нечто себе необходимое. Таким вот образом, рефлектирующее основание литературного творчества сначала обрушилось на Гоголя и Тургенева, что привело к освободительному движению тунеядцев, не понятно от чего - от самих себя, надо полагать. После, оно же набросилось на Булгакова, а до него на Розанова, что привело к тем же самым последствиям, только в обратном отражении. Но, как мы видим, победителей и побежденных в этом противостоянии не имеется: и те, и другие, в конечном итоге, остаются в дураках. "Всё прекрасно, - говорил Руссо, - что выходит из рук Творца, и всё скверно - что из рук человека".
      
      
      
      III. ШЕСТЬ ГОГОЛЕВСКИХ АРХЕТИПА
      
      
       Творчество Гоголя, собственно, можно подразделить на три этапа. Первый - это период его, если можно так выразиться, объективного самопознания, который он описывал в своих повестях до "Ревизора". Второй - это "Ревизор", в котором начинается проявление плодов, предшествующего постижения реальности; именно, в нём был заложен фундамент, будущих полноценных архетипов, выражаясь языком Юнга, коллективного бессознательного, где он описал шесть типов провинциальных чиновников. Третий - это "Мёртвые души", которые можно, без стеснения, называть первым учебником по психологии, в котором были точно определены эти психологические архетипы. Первый и второй, посему, мы не будем подробно разбирать, а вот на третьем остановим своё внимание, так как он представляет собою плоды от первых двух.
      
       Архетип ? 1 - Манилов
      
      Первым, к кому приезжает Чичиков, есть Манилов, "весьма обходительный и учтивый помещик". Уже, само название имения, в котором он живёт, Гоголь переиначивает из Маниловки в Заманиловку. То есть, сразу же автор вводит читателя в курс того, что впечатление, которое производит внешне Манилов, весьма обманчиво, что и привлекает к нему внимание. Да, и фамилию, судя по всему, Гоголь дал своему персонажу, имея в виду глагол "манить". Например, могла обратить на себя внимание беседка с деревянными голубыми колоннами и надписью "Храм уединенного размышления". Манилов, собственно, мнил себя древним философом, этаким мудрецом, которому место в академии Платона, где бы он размышлял о вечном в компании с каким-нибудь, подобным ему, мыслителем. Но, так как поблизости таковых не оказалось, то свои инфантильные фантазии он перенес на двух своих детей, назвав одного Фемистоклюс, а другого - Алкид. Хотя, Гоголь и говорит, что "эти господа страшно трудны для портретов", и "придётся напрягать внимание, пока заставишь перед собою выступить все тонкости, почти невидимые черты, и вообще далеко придется углублять уже изощренный в науке выпытывания взгляд", но всё же он уловил перенесение Маниловым своей индивидуальности на своих же детей, и в них, пока они маленькие, можно различать сам портрет помещика, который "улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми глазами" - прямо, как Эрос. "В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: "Какой приятный и добрый человек!". В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: "Черт знает что такое!". То есть, Манилов пришел к такому периоду своей жизни, когда ему желается чего-то такого фантастичного, которое ни при каких условиях, ни исполнится вовсе: ему необходимо просто желать и мечтать. Мечтать о благополучии дружеской жизни, о мосте через реку, об огромном доме, о рассуждениях о каких-нибудь приятных предметах, например, как бы они вместе с Чичиковым щеголяли на балах и.т.д. Нам нет смысла более подробно останавливаться на самих по себе образах, так как моя задача заключается в том, чтобы определить типы, особенно, в том, как они проявляются. Всё остальное можно прочесть и в романе.
      
      Архетип ? 2 - Коробочка
      
      
      Второй персонаж, к которому, по воле случая, заглянул ночью Чичиков. Помещица-вдова, подверженная фобии накопительства женщина. Очень модный образ в настоящее время. Единственное, о чем думает Коробочка, так это о том, куда бы сбыть то, что производит её хозяйство. Посему, она боится того, чтобы её, не дай бог, обманули. "Может быть, станешь даже думать: да полно, точно ли Коробочка стоит так низко на бесконечной лестнице человеческого совершенствования? Точно ли так велика пропасть, отделяющая ее от сестры ее, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома с благовонными чугунными лестницами, сияющей медью, красным деревом и коврами, зевающей за недочитанной книгой в ожидании остроумно-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие по законам моды на целую неделю город, мысли не о том, что делается в ее доме и в ее поместьях, запутанных и расстроенных благодаря незнанью хозяйственного дела, а о том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм".
      
      
      Архетип ? 3 - Ноздрёв.
      
      
      Архетип, если так можно выразиться, чистого инстинкта есть образ помещика Ноздрёва. Пьяница, дебошир, шулер и форменный дурак. Более, тут уж и говорить нечего. Ибо, сконструированный Гоголем тип Ноздрёва, который функционирует на уровне примитивных чувственных ощущений, - суть тип Anencephalus (безмозглый - лат.), имеющий органы чувств, но лишенный мозга. Это тот тип мужчины, который очень нравится женщинам. Хотя, они в этом никому не признаются, ибо это их тайное сердечное желание: девятка червей женских сердец - можно так назвать архетип Ноздрёва.
      
      
      Архетип ? 4 - Собакевич.
      Именно, на образе Собакевича Гоголь рисует, совершенно отчетливо, как вещи, которые окружают бездушных людей, несут на себе отпечатки характеров их хозяев, посему, человек и теряет свою индивидуальность, ассимилируясь с неодушевленными предметами, в которых он и созерцает самого себя. Создаётся, некий феномен трансцендентальности эго, который раскрыл Гуссерль. Человек как бы живет не в себе, а в мире. Вещи мира становятся его зеркалом, в котором он и распознает самого себя. Здесь, уже заметна линия основания диалектического материализма, с его теорией отражения, - правда то, что описывает Гоголь, идёт вразрез с этой теорией, - и более теперь понятно, почему аристократические делатели коммунистических преобразований в штыки встречали "Мёртвые души". Действительно, Собакевич, и вдруг коммунист, прогрессист и делатель нового - это что-то невообразимое, но исторический факт. "Казалось в этом теле (Собакевича) совсем не было души, или она у него было, но вовсе не там, где следует, а, как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на поверхности".
      
      
      Архетип ? 5 - Плюшкин.
      
      
      В Плюшкине автор воплотил то, что обыкновенно определяет скрягу, у которого "слово "добродетель" и "редкие свойства души" можно с успехом заменить словами "экономия" и "порядок"". Хотя, от такой бережливости в экономии, и в стремлении к порядку, почему-то, крепостные помещика, выражаясь словами Собакевича, "мрут, как мухи". Самый большой урожай мертвых душ собрал Чичиков, именно, у Плюшкина: 200 штук. Собственно, посвящая главу Плюшкина, Гоголь, в этом случае, показывает, что Плюшкин не родился Плюшкиным, а стал таковым в процессе своего существования. Поначалу он был человеком предприимчивым и трудолюбивым; обладал умом, другие приезжали к нему поучиться "хозяйству и мудрой скупости". Но, всё, в один миг, рухнуло, и Плюшкин остался в одиночестве, прозябая свою жизнь, как земляной червь.
      
      
      Архетип ? 6 - Чичиков.
      
      
      Чичиков, в принципе, новый русский человек тех времен, который в более поздние времена, воспроизведётся как "нэпман", а, в нынешние, как общеизвестный тип коммерсанта, менеджера или торгаша-спекулянта. У Гоголя он несколько идеализирован. В натуральном виде - это тип человека, который покупает за 1 рубль всё, что угодно, и что можно подороже продать, и продает за два рубля. Никакого особенного ума в этой сфере деятельности не нужно. Барышничество, спекуляция и прочие атрибуты бабьего духа не нуждаются в определенных особенностях душевного склада. Скорее всего наоборот; необходимо условие того, чтобы меньше было душевного в человеке, чтобы было более того, что функционирует во внешнем мире, как нечто такое, которое имеет некую ценность. Разница в подходах состоит лишь в том, кто ближе находится к самому лакомому куску в кормушке, растянутой в пространстве, тот и имеет более возможностей хапнуть кусок посолиднее. Это уже похоже на водопой дикобразов, где каждый, покалывая другого, пытается приноровиться к пребыванию в этом стаде. Шопенгауэр в своей притче очень хорошо по этому поводу рассказывает. Но для этого, как известно, должно иметься определенное душевное предрасположение: субъект должен обладать неким характером, который позволит ему, без особенных раздумий, работать локтями налево и направо. Сегодня, это модно и почетно. Вообще-то говоря, сегодня модно то, что бессовестно, бесстыдно и то, что вызывает отвращение в любом, кто ещё не утерял душевных способностей вовсе. То есть, указанные шесть архетипов, в настоящей России, не есть то, что противно, а есть то, что прекрасно. "Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после" (Еккл.: 1, 9 - 11).
      
      
      IV. ПОВЕСТЬ О КАПИТАНЕ КОПЕЙКИНЕ
      
      
      "Уничтожение Копейкина меня сильно смутило! Это одно из лучших мест в поэме, и без него - прореха, которой я ничем не в силах заплатить и зашить" - писал Гоголь Плетневу 10 апреля 1842 года, после того, как цензура не пропустила повесть к печати. И далее в этом же письме: "Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе. Я выбросил весь генералитет, характер Копейкина означен сильнее, так что теперь видно ясно, что он всему причиною и что с ним поступили хорошо". Собственно, повесть о капитане Копейкине - это драматическая история об инвалиде Отечественной войны 1812 года, который возвратился домой, но отец отказался содержать его, и он отправился в Петербург искать "монаршей милости". Маленький человек попал в беду, а высокому начальству нет вовсе дела до него. Посему капитан возвращается к себе на родину и организовывает шайку разбойников в рязанских лесах. Нам нет нужды рассматривать, кто прав в этом случае, а кто виноват, ибо вопрос стоит так: Является ли тип Копейкина, соответствующим противопоставлением, вышеуказанным шести типам? Разве не подобен Копейкин Ноздрёву? В чём, собственно, состоит героизм капитана? Допустим, что таким образом он достигает благосостояния, так в чем разница его от других? Нет разницы. Масса офицеров увольнялось в девяностые годы, прошлого века, из армии, и масса из них занималась грабежами, и что это должно быть каким-то героическим актом, который принес государству какую-нибудь пользу? Или, Гоголь, просто хотел сказать, что если бы с капитаном не поступили плохо, то он не стал бы грабить и воровать? Отнюдь. Все Собакевичи, Плюшкины и Ноздрёвы, только тем и занимались и занимаются, что воруют, жульничают, занимаются аферизмом. Никто им ничего такого плохого, и ни делал вовсе, а они воруют. Люди они, опять же, хорошие, гостеприимные и правильные, но воруют. Живут, то есть, думая только о своём нутре; не душе, а чреве. Напихивают в него всего такого разного, по самую глотку, и никак не могут остановиться. Булимия - это называется: волчий голод на всё, что им ещё не принадлежит. Посему, нет виноватых в том, что человек грешит, кроме как сам человек, который грешит. Что толку от такого человека, который поменял рабочую фуфайку на полосатый деловой костюм, если внутренне он никак ни развился, а так и остался на уровне слесаря пятого разряда. От него, между прочим, ещё больше вреда становится. Раньше он, хотя бы, мог какому-нибудь болту резьбу сорвать, а сейчас он ручкой как гаечным ключом машет направо и налево, причем, машет совершенно бестолково. Это собственно и неважно... так было, так есть, и так будет всегда. Ладно, что в такой посредственной деятельности, как политика, это проявляется, но и литераторы сегодня не далеко от них ушли, и философы, защищают докторские диссертации, для того чтобы как клоуны смешить по телевидению публику: философский факультет МГУ, оказывается, готовит таких философов, у которых должен быть хорошо подвешен язык, чтобы им можно было болтать в разные стороны, как маленьким флажком на футболе. Вот ведь дилемма, вроде бы, неразрешимая вовсе, если воспринимать её с объективной точки зрения, а если с субъективной, ничего особенного нет: что поделаешь тогда, когда люди в основе своей мертводушные...нетерпимые...какие-то, нелюди, как говорят на Дону. Собственно, и этому есть своё обоснование. Слишком заметен контраст, как тогда, так и сейчас, между богатыми и бедными. Роскошь, беспредельная и оголтелая роскошь, соседствует с жесточайшей нуждой, и в этой полярности от "+" к "-", и наоборот, происходит движение инстинкта, который согласно вышеупомянутому физическому закону, начинает набирать массу. То есть, между двумя, отжившими и летаргическими пластами бытия - нищетой и довольством, - во всем своём многообразии проявляются самые не умопостигаемые явления, которым трудно давать какие-либо определения. Хотя, и видна избирательность в творениях природы, которая сотворяет нечто лишним, а нечто полезным: она как бы готовит для себя будущее, чтобы быть в безопасности, и жить вечно. Если человеческое существо не заботится о завтрашнем дне, то природа напротив, только о нём и заботится, именно, поэтому всегда и всё происходит не так, как человечку бы хотелось. С другой стороны, природа готовит завтрашний свой день в метафизическом духе, в своей основе, тогда как, например, Плюшкин, заботится, как раз таки, в обратном смысле, в материальном эквиваленте. Следовательно, предопределено ему заботиться так, и заботится он для другого, но этого ему не понять - у него сознание солипсично. Ему хоть кол на голове чеши - никакого толка от этого не будет.
      
      
      V. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
      
      
      Из "Театрального разъезда": "Но боже! Сколько проходит ежедневно людей, для которых нет вовсе высокого в мире! Все, что ни творилось, вдохновеньем, для них пустяки и побасенки; создания Шекспира для них побасенки; святые движения души - для них побасенки. Нет, не оскорбленное мелочное самолюбье писателя заставляет меня сказать это, не потому что мои незрелые, слабые созданья были сейчас названы побасенками, - нет, я вижу свои пороки и вижу, что достоин упреков; но не могла выносить равнодушно душа моя, когда совершеннейшие творения честились именами пустяков и побасенок! Ныла душа моя, когда я видел, как много тут же, среди самой жизни, безответных, мертвых обитателей, страшных недвижным холодом души своей и бесплодной пустыней сердца; ныла душа моя, когда на бесчувственных их лицах не вздрагивал даже ни призрак выражения от того, что повергало в небесные слезы глубоко любящую душу, и не коснел язык их произнести своё вечное слово "побасенки!" Побасенки!...А вот протекли веки, города и народы снеслись и исчезли с лица земли, как дым унеслось все, что было, а побасенки живут и повторяются поныне, и внемлют им мудрые цари, глубокие правители, прекрасный старец и полный благородного стремления юноша. Побасенки!...А вон стонут балконы и периллы театров: все потряслось снизу доверху, превратясь в одно чувство, в один миг, в одного человека, все люди встретились, как братья, в одном душевном движеньи, и гремит дружным рукоплесканьем благородный гимн тому, которого уже пятьсот лет как нет на свете. Слышат ли это в могиле истлевшие кости? Отзывается ли душа его, терпевшая суровое горе жизни? Побасенки!...Но мир задремал бы без таких побасенок, обмелела бы жизнь, плесенью и тиной покрылись бы души".
      
      Гоголь - это наше всё. Это планета, до которой, за прошедшие полтора века после его смерти, так ещё никто и не поднялся. Вернее сказать, душа его, ноющая и истерзанная поднялась, на совершенно недосягаемую высоту. "Если вы бичуете свою душу, - говорил Сартр, - все души возопят". Именно, это и делал Гоголь, и именно, поэтому наши души вопят вместе с его душою; глубина которой - вечна и бесконечна. Всё, что создано нашей литературой, всё это создано, благодаря ему. Даже Достоевский стоит гораздо ниже Гоголя, ибо последний писал с точки зрения огромной любви к человеку; особенно, к человеку маленькому. Неизмеримое сострадание, так и плещет во все стороны, во всех его произведениях любовью к ближнему. В сущности, великий русский пессимист, смог сделать главное: возлюбить пороки ближнего своего. Единственное лекарство для пессимиста, о котором говорил Ницше в "Весёлой науке":
      
      "Мой друг, чтоб мир переварить
      Во всех его опасных блюдах,
      Решись, ты должен вмиг и чудом
      Одну лишь жабу проглотить".
      
      
      6 апреля 2006 г.
      
      
      
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Ручко Сергей Викторович (delaluna71@mail.ru)
  • Обновлено: 07/04/2006. 41k. Статистика.
  • Статья: Публицистика
  • Оценка: 4.40*5  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.