Ручко Сергей Викторович
Обращение

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Ручко Сергей Викторович (delaluna71@mail.ru)
  • Обновлено: 04/09/2008. 115k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Повесть опубликована в журнале "Письма из России" (М,, 2008, 1, сс. 38 - 72).

  •   ОБРАЩЕНИЕ
      
      
      В своём почтовом ящике я обнаружил потрепанную общую тетрадь. Это дневник. Записи сделаны не аккуратно, как будто делались они второпях, и с множеством ошибок. Я не думаю, что именно мне эту тетрадь положили по ошибке, так как в ней много написано интимного и личного. Если же положили с умыслом, то только с одним, чтобы я использовал её по своему усмотрению. Что и делаю.
      
      
      Записи на обложке тетради
      
      Обрывки мыслей, записанные в различных местах, непонятно для чего...
      "Почему обрывки?"
      ...На четвертом году самовольного заточения себя в своей собственной комнате...
      Минимум сношения с миром...только по необходимости...иногда...крайне редко.
      Тихон Диверзин
      
      
      Воскресенье...
      
      
      Фиванская Манто видела, но не понимала. Эдип понял, когда ослеп.
      
      Сегодня утром, по обыкновению своему, я проснулся рано. Какое-то время пролежал в постели с закрытыми глазами, не желая вставать. Не прошло и двух минут, как я уже был на ногах, заваривал чай. Внимание моё привлекла кружка. Ничего необычного в ней нет, кружка, как кружка. Белая с красными узорами.
      Смотря на нее, я не думал о ней, а думал о том, что сегодня нужно ехать к моему деду, праздновать восьмидесятилетие, умершей в прошлом году, нашей бабушки. Я не могу к нему не поехать, так как он будет меня ждать...
      Я заливаю кипятком заварку в заварном чайнике, и думаю о Людмиле Петровне, пожилая женщина, соседка, которая всё пытается привлечь меня к церкви. Это смысл её жизни - обращать неверующих в верующих.
      ОБРАЩАТЬ.
      Мои мысли обращены совсем в другие места от тех, чем они являются сейчас.
      Перевернул чашку вверх дном. Смотрю. Все одно - чашка, правда, поставленная наоборот. Сколько бы я не крутил её, она всегда остаётся чашкой, которую можно обращать в различных плоскостях. Даже если её разбить, то осколки от неё будут показывать эту же самую чашку. Выбросить их в мусорное ведро, это не означает забыть их. При определенном случае обязательно вспомнится сначала чашка, а после осколки. Переворачиваю песочные часы через каждую минуту, покуда высыпается песок из верхней части в нижнюю. Когда песок сыпется, то есть когда песочные часы функционирует, они всегда одинаковы, хотя я их переворачиваю. Если они не функционируют, то тоже всегда одинаковы - нижняя их часть наполнена песком. Сверху он сыпется сам, но чтоб он поднялся наверх, нужно переместить нижнюю часть наверх, нужна, то есть внешняя сила, которая это осуществит, которая "обратит" низ в верх.
      ВЕЩИ НЕ ОБРАЩАЮТСЯ.
      Они есть то, что они есть. Мои мысли о них только лишь мгновение их появления в моем сознании. Кружка, чтоб налить в неё чаю. А дальше мои мысли - это мысли о моей бабушке, которой бы сегодня исполнилось 80 лет, о моём деде, который уже со вчерашнего дня готовится к встрече с родственникам, о Людмиле Петровне, о моей матери, сестре, моих делах...Всё это проносится в сознании, пока чай наливается в кружку. Вокруг неё - тьма образов.
      Стол, на нем электрический чайник, который поглощает электроэнергии столько же, сколько и стиральная машина. Заварной чайник, уже старый, непонятно откуда взявшийся первый раз в доме. Может, кто-нибудь подарил или может быть, просто, он был куплен в магазине; то ли один, то ли в сервизе. Не помню. Был бы он из сервиза, были бы и чашки. Чашек похожих нет: могли разбиться. Есть только эта чашка, только этот чайник, и только этот стол, на котором все это стоит, и стул, на котором я сижу.
      Нужно ехать к моему деду...заждался уже (мысль во время глотка горячего чая).
      ХОЧУ ВИДЕТЬ И ПОНИМАТЬ.
      Если ходить одним и тем же маршрутом многие лета, то это хождение превратится в привычку. Если в первый раз идти в гости к некоему гипотетическому господину К., живущему, к примеру, на улице Полевой в доме 3 кв. 5, то обязательно взгляд будет отмечать все детали маршрута, запоминая, особые приметы - таблички с названием улицы, большой магазин, перекресток и.т.д. Если во второй раз идти этим же маршрутом, к этому же господину, и если вдруг, вместо улицы Полевой на табличке будет написана улица Бакалейная, то при наличии совпадения всех других особых примет, ощущение того, что заблудился, будет вполне реальным. А вот если эту табличку переменят на десятый или двадцатый раз следования этим же маршрутом, то она никакого особенного воздействия не вызовет. Можно подумать, что вновь переименовали улицу.
      Вышел из автобуса ? 11 на площади Ермака. Иду через всю площадь к остановке возле НКВД (Новочеркасский кожно-венерический диспансер). По обыкновению, там я дожидаюсь автобуса ? 1, проезжаю одну остановку вниз, по спуску Ермака, выхожу на Ласале, прохожу мимо госпиталя МВД, и спускаюсь по переулку Трудовому к дому деда, где я вообще-то родился.
      На соборных часах 9 часов; уже 10, ВВ - весною вперед, ОО - осенью обратно. Весна. Не было бы ветра, то было бы тепло. Как обычно, в эту пору, возле НКВД масса автомобилей и много людей...многие подхватывают триппера, гонореи, сифилисы и может даже СПИД. Зимою здесь пустынно и мрачно. Из окна второго этажа женское лицо мне подает знаки: двумя пальцами она прикасается к своим губам, как будто курит...просит сигарету. Она с ума сошла, если думает, что я по своей воле зайду в это помещение. Не люблю больничный запах, палаты, иголки и больничный рассольник - он отвратителен.
      В новеньком "Пежо" сидит молодой человек, современного типа - по прическе видно, в открытом окне только и заметна его голова, еще и рука, нервно тарабанящая по рулю. Зачем открывать окно в машине, когда на улице чуть ли не пыльная буря? Чтоб его видели другие. Он совершил геройский поступок - подхватил триппер, следовательно, как настоящий мужчина, хотя и молодой, совершил полноценный половой акт с женщиной. Почему бы ему не угостить сигареткой то лицо, которое маячит в окне на втором этаже, ума не приложу.
      Перед Новым годом с нашим дедом случился инсульт. Насилу выкарабкался старик. Навещал его в больнице. Ужасающее впечатление. Реанимационное отделение. Палата, где, либо умирают, либо выживают. У деда отнялась левая часть тела. Одни живые глаза, живые, потому что он хочет жить. "Какого, ты развалился здесь" - хотелось мне ему крикнуть.
      - Мне сказали, что через три дня я поправлюсь. - говорит. - Рука и нога вроде как шевелятся.
      - Двигайся, дед, двигайся. Пытайся, хотя бы мысленно двигать ими. - мне было страшно, что он смирится с безжизненностью.
      - Нам еще нужно с тобою посадить в этом году картошку, аккурат на день рождение бабушки. Мы с ней всегда в это время сажали картошку. Помнишь, она была особенно вкусной, та первая, еще молодая.
      - Посадим дед, посадим
      - Ты не можешь забрать меня отсюда?
      - Могу. Врачи не пускают.
      - Пошли они к черту! - возмутился он.
      Мне понравился его настрой. Он возмущается, значит, живет.
      - Сестра, сестра, скорее...боже, он умер!
      Крики позади нас. Мужчина, лежащий возле входной двери, который только что, пять минут назад, глазел в потолок, умер. В глазах деда паника. Во мне взбунтовалась ярость.
      - Дед, ты не должен здесь лежать, понимаешь, не должен.
      - Он умер?!
      - Нет, потерял сознание.
      - Умер, я же вижу! Что они с ним делают?
      - Увозят в реанимационную палату. Будут спасать.
      - Бесполезно, он уже на том свете.
      - Откуда ты знаешь?
      - Чувствую. Скоро и я туда отправлюсь. - махнул головою в сторону окна.
      - Куда?
      - Там кладбище.
      Больница эта новая, недавно открытая. Раньше в этом здании размещались торговые фирмы. Находится за городом, прямо за постом ГИ БДД. Как говорит робот испанской телефонной сети: "fuera de cubertura" - вне зоны действия сети...за городом. Кладбище, не доезжая её, и чуть ниже, через рощу, где расположен тубдиспансер, а напротив кладбища стоит роддом. Детский сад возле рынка "Магнит" на Баклановском перестроили под городской суд. "Устами младенца глаголет истина". Всё в мире символично...
      - Выкинь из головы, эту чушь. - говорю деду.
      - Как же я её выкину?
      - Подвигай левой ногой.
      - Двигается. - с гримасой боли на лице.
      - Ещё двигай.
      - Сейчас, лучше. - сквозь, проступающие на глазах, слезы.
      - Мать, - говорю матери, которая здесь же, - давай заберем его домой.
      - Врач не пускает. - отвечает.
      Мне стало дурно. Спертый воздух. Запах смерти и предсмертия совсем не сладкий. Сладкий он в морге. Быстро вышел из палаты. Закружилась голова, и затошнило. Глотнул свежего воздуха. Полегчало. Снова зашел. Дед уснул. Пришел домой, и сразу в ванну, смывать с себя налипшую на тело больницу. Она осязательная, её чувствуешь на коже так же, как и грязную рубашку, которую хочется скинуть с себя и выстирать. Терся как оглоушенный мочалкой. Несколько раз менял воду, но абсолютной частоты так и не достиг. Ощущение "облепленности" непонятно чем, не отпускало несколько дней.
      31 декабря его еще слабого выписали. Мы с матерью задержались на полчаса, а он сидел на кровати и материл нас, на чем свет стоит. Снес его в такси. Дома он облегченно вздохнул. Сейчас, более-менее разошелся. Ходит с палочкой, но ходит. Движение - жизнь. Если у меня и есть для него желание, то оно желает ему пожить подольше, и чтоб он умер во сне, как бабушка.
      В тот сентябрьский день она деда отправила в погреб за вареньем, а мать попросила приготовить чай. Когда мать вошла в комнату с чаем, она уже умерла. Санитар скорой помощи, скинув её тело на пол, пытался оживить его. Дед сидел на скамейке во дворе, просто смотря в одну точку. Даже не заметил, вышедшего из дома, санитара. Он вышел с печальным лицом, весь растрепанный. "Не смог" - только и прошептал.
      - Может чаю. - со слезами на глазах, почему-то ответила ему, мать...
      Вместе с ней, умер кусочек добра, поэтому и скорбь, потому что добро умерло.
      Они с дедом, за год до её смерти, затеяли устанавливать газ в доме. Переселились во флигель, где жила дедова мать, моя прабабка. Год дед ходил по городским инстанциям, собирал какие-то справки, что-то делал, и все же сделал, осовременил дом. В первый раз завел бабушку в него показать новизну. Она порадовалась, но в дом этот больше не заходила, а вскорости и вовсе померла. Отчим мой умер в день поступления своей дочери в институт. Переживал очень по этому поводу. Болел, не мог участвовать в её судьбе. "Поступила?" - спросил у матери. Та ответила, что поступила. В этот же день и упокоился.
      Подхожу к дедовскому дому. До сих пор иду пешком. Почему-то не стал дожидаться автобуса, даже не подумал об этом. Деда застал в огороде с тяпкой. Уже начал картошку сажать.
      - Дед, ну, что ты делаешь? Брось тяпку, куда тебе её еще таскать.
      - Да, ты же сам говорил, двигайся, разминайся.
      - Когда, я такое говорил?
      - В больнице.
      - Так ты ж не в больнице. Теперь аккуратненько нужно.
      Посадили картошку. Все же старика смерть мучит. Все шутки у него с могилой, с гробом и с кладбищем связаны. Да, и так, всё больше чему-то скорбному внимание уделять стал. Сидим на ящиках в огороде, отдыхаем.
      - У Паши-гармониста, что ниже по переулку живет, жена умерла. Они же пьянствуют всей семьею. А в зиму, буквально и месяца после похорон не прошло, он на улице заснул. Так зима же теплая была, морозы только неделю постояли, но он умудрился именно в морозную ночь заснуть. Соседи, пока суть да дело вызвали скорую, приехала забрала его. Через несколько дней выписали. Дочка его тоже пьет. К нему никто не ходит. Но, кое-как она его забрала. А у него гангрена на руках и ногах, отморозил напрочь. Чернеют они у него. Снова к врачам. Ампутировали ступни - одни пятки остались, и пальцы на руках. И снова домой отправили. Как бы дочка его не прибила. По пьяной лавочке грозилась...Пожилой человек, нынче, презирается всеми...Время молодое настало, стариков ненужно...
      Зато о жизни своей прошлой рассказывает серьезно. В ней он, есть ОН. Слушаю его, в одной стороне головы моей непонятные какие-то перипетии жизни деда, совершенно обывательские и банальные для меня, для него они суть величайшая ценность. Военные годы, годы, проведенные на поселении по решению советского суда, какой-то трест "Химдым", где он работал - везде Он. Он, который принимал решения, от которого много что зависело, и без которого то, что становилось действительным, было абсолютно невозможным. Теперь, когда он вспоминает об этом, у него проступают слезы на глазах. Его "Я" имеет опыт.
      Правда, он глуховат. Мне кажется, что он не слышит своих слов, когда проговаривает их вслух. Монологи его, скорее, размышления внутри себя. Такие, вроде бы высказанные вслух, воспоминания не то же самое с тем, как это происходит с хорошо-слышащим человеком. Последний в момент проговаривания и внешнего слушанья осознает сказанное. Дед же не осознает; часто повторяется, и путается. Я по себе сужу: вслух мне редко доводится излагать свои мысли. Признаюсь, страшно говорить, очень боязно. Что-то приблизительное со мною случается тогда, когда следует ударить человека по лицу. Меня-то, если ударят - не особенно страшно, а другого - боязно. Не знаю, почему.
      Наконец-то, хоть на старости лет, дед себя возлюбил по-настоящему. Всю свою жизнь он не любил себя вовсе, и только сейчас, встав лицом к смерти, возлюбил. Радостно мне было наблюдать за ним. За человеком, который натурально себя любит, всегда радостно наблюдать. Отвратительно созерцать тех, которые и в грош себя не ставят, думая об обратном. Как прекрасна любовь к самому себе, даже старческие глаза она делает молодыми.
      Еду домой в автобусе, думаю о последних моих впечатлениях. Как говорят философы-математики, эпоха "исторического времени" охватывает приблизительно 6 тысяч лет; предисторического - несколько сот тысячелетий; геологического - несколько миллиардов; космическое время - бесконечно. Если допустить, как это делают они, что человек на Земле существует около 550 тысяч лет, и положить 550 тысяч лет равным одному двадцатичетырехчасовому дню, то тогда 6 тысяч лет исторического времени - "мировая история" - составляет всего-навсего 16 последних минут жизни в течение этого дня. И вот в эти 16 последних минут своей жизни, мой дед и живет (если переложить их в его года) истинно, с любовью к самому себе, а все остальные года, только подготовка к этому, тренировка.
      По проходу автобуса к выходу пробираются два слепых, - женщина и мужчина. Люди с интересом разглядывают их действия. Сначала смотрят на их поступки, после сразу же, на их глаза. Где-то внутри себя задаются вопросом, не притворяются ли? Подозрительные лица, у подозрительных субъектов, сразу же заметны в их желании обличать кого-нибудь, "выводить на чистую воду".
      Я дома. Пью кофе. Смотрю всё на ту же пустую кружку. Как стояла на столе, так и стоит. Вместе с глотком горячего кофе меня посетила мысль: я, оказывается, совершенно не могу переносить и нервно, и физиологически умирающих людей...
      Но человек вообще, как только родился, уже суть человек умирающий...всегда обращающийся в неизвестные стороны, с неизвестными целями, с пустыми затеями, и без самолюбия, без всяческого намека на него. И этих медленно умирающих людей массы, полчища, миллиарды и миллиарды. Они везде, и повсюду; это-то и пугает.
      
      Понедельник...
      
      День абсолютного "ничего не хочу". Насилу, к вечеру, заставил себя выйти на улицу. Целый день, лежа в постели, составлял схемы маршрутов, по которым я пойду. Ни один не подходил, везде и всё знакомо. Мысль о том, что за три года, пока меня не было, могло что-нибудь измениться, вывела меня на улицу. Морозно. И природа обращается сама, недопонимая, куда она обращается. Конец марта, и морозно; средина февраля - теплынь, как будто май месяц на дворе. Всё обманчиво, всё как-то живет по-своему...
      
      На проспекте Парковый...
      
      Всякие размышления о вещах нужно плести, сплетать их в косы, которые заплетают девушкам. Приятно на самом деле наблюдать со стороны, как женщины прихорашиваются возле зеркала. Меня они не любили именно из-за этого моего предпочтения. Прятались куда-то с глаз моих долой, непонятно почему. Любить можно человека, который любит самого себя и наслаждается самим собою. Это можно лишь заметить в интимных действиях его. Женщины обыкновенно не любят наводить красоту на себе в присутствии мужчины, следовательно, они не любят себя или боятся, что их счастье может украсть тот, кто их рассматривает, кто их действительно любит.
      Встретилась на улице Леночка. Три года назад - это была милая девушка, среднего роста, стройная, с длинными светлыми волосами. Теперь она замужем. Муж старше неё. С первой женою разошелся, и на Леночке женился. Первая жена его и Леночка подруги: какими были, такими и остались. Собираются иногда все вместе, развлекаются и отдыхают. Злые языки говорят, что он до брака с нею не пил, был положительных направленностей человек, имеющий высшее образование, должность и фотогеничный внешний вид. Сейчас же, Леночка похожа на даму средних лет, круглую даму. Она списывает свою пышность на рождение у них ребенка. Муж же её (не знаю, как зовут) совершенно высох. Работает на электростанции, исхудал и потемнел кожей лица. Леночка говорит, что он много пьёт, спивается потихоньку. Мне кажется, что у него больная печень: белки глаз желтые. Леночка поливает его грязью везде и всюду; это излюбленная тема её разговоров. Зато, усаживая дитя в коляску, она мило напевает себе под нос какую-то модную мелодию, и никакого неудовлетворения в ней и вовсе незаметно.
      Она зациклена на веселье и на семейном счастье. Это её и всеобщая идея фикс. Брак ей в радость, а не в печаль. Был бы в печаль, если бы она смогла оценить эту печаль по её истинному достоинству, то может быть, и избавила бы себя и других от этой никчемной и временной радости супружества. Такая рациональная радость рационально (телесно) и перетекает от мужа Леночки к Леночке. Что перетекает обратно, вопрос без ответа или, может быть, желтуха, то есть гепатит. Супружеское комильфо.
      Природа создала так людей, что одни носят счастье в своих карманах, но заметить этого не могут, поэтому они всегда несчастны, так как носят счастье как бы не для себя, а для других, которые обыкновенно и воруют это их счастье для самих себя. Мужчины - первое, женщины - второе. На автостанции из дирекционного автобуса выходят возвращающиеся со смены рабочие. В сумках, которые имелись у всех, они и носят своё счастье. Только увидеть и пощупать его нельзя, невозможно.
      В баре "Эдем" были еще свободные места.
      - Ты где был, Тихоня? - это Ксюша нарисовалась за моим столиком.
      - Дома.
      - Сто лет тебя не видела.
      - Взаимно.
      - Я что-то не пойму, то ли ты похорошел, то ли поплохел. На лицо вроде как похорошел, а вообще, что-то не то.
      - Зато, ты в порядке.
      Вру, выглядит просто здорово. Грудь, бедра, стан - всё при ней, кроме мозгов. Мы с ней были близки, правда, давно это было.
      - Ага, будешь здесь в порядке с таким мужем. Я же, как два года уже замужем. Ты не знал?
      - Нет. Поздравляю.
      - Ты с ума сошел, Тихоня, поздравляю. Как у тебя-то дела?
      - Как обычно.
      - Значит, плохо. Кофе помешай ложкой в обратную сторону.
      - Что? - не понял.
      - Ты кофе в чашке мешаешь против часовой стрелки. - я действительно все это время водил ложкой в чашке, и действительно против часовой стрелки.
      Попробовал в обратную сторону, неудобно, не получается.
      - Никак? - спрашивает.
      - Никак.
      - А ты пробуй, пока не привыкнешь.
      - Зачем?
      - Мне бабка нашептала. Я замуж хотела выйти, и никак. Она меня и спрашивает, в какую я сторону сахар в чае размешиваю. Говорю, против часовой стрелки. А она мне и говорит, как научишься размешивать в обратную сторону, сразу замуж выйдешь. Мучилась долго. Постоянно об этом и думала. Привыкла, и мой благоверный, откуда ни возьмись, появился. Вот, теперь замужем. Так что, учись Тихоня мешать в обратную сторону.
      - Может быть.
      - Ты со своей не сошелся?
      - Нет
      - Ну, и правильно. Я вот со своим мучаюсь только. Дурдом. Хотела замуж выскочить, думала жизнь как-то по-новому развернется, и на тебе, подарочек. Вы, мужики, с первого взгляда на вас, внушаете доверие, а после, присмотришься к вам, притрешься и чего-то нужно другого. У тебя не бывает такого?
      - Да нет, вроде, не бывает.
      - Вот и я про то же самое, ничего у вас такого и не бывает. По мужской линии у меня слабоват. Мне бабка нашептала, ему настоя по капле в чай вечером добавлять перед этим, чтоб он не знал. Ты как думаешь, нормально?
      - Не хорошо как-то. Он же не знает.
      - Так если узнает, то и не согласится. Жутко суеверный. Верит в бесов, духов, заговоры, заклинания. В гостях перед тем как поесть обязательно посолит, не пробуя, или вообще не ест. Слово смерть и слышать не желает. На кладбище не затянешь.
      - Ты Ксюша, даешь. Что ему на кладбище делать?
      - Как что? Могилки справить, на пасху сходить, на родительское, да и вообще. Я тут недавно в больницу попала, так он и носа своего в ней не показывал. Сестру мою присылал, а сам внизу, во дворе больничном, дожидался. Засиделась я с тобою, заговорил меня всю. Может, в гости зайдешь?
      - С мужем познакомиться?
      - Ха-ха, ты шутник, однако. Он сегодня в ночную идет. Надумаешь, заходи.
      - Не знаю, посмотрим.
      - Мы на Юность переехали. Квартиру купили. Вот мой номер телефона и адрес (протянула клочок бумажки). Звони, заходи.
      - Хорошо.
      В самом деле, мешать кофе по часовой стрелке совершенно невозможно; ни левой, ни правой рукою - неудобно.
      Люди, заходящие в бар, перестают быть людьми: они обращаются в посетителей. Теперь они - посетители "Эдема". На время работы, правда, этого самого "Эдема". Заходят чинно, с достоинством усаживаются за свободный столик, крутят головами в разные стороны, отыскивая знакомые лица, и ждут официантку. Большой мужчина в светлом костюме, и дама его сопровождающая, заказали семейную пиццу, литр пива, салат и кофе. Дама эта, всенепременно, является женою большого мужчины. Она все ему напоминает, чтоб он кушал, и не стеснялся. Он и кушает, сам всю пиццу и всё пиво, и весь салат. Время от времени, дамочка стирает с его бороды и губ сальные потеки. Но рубашечку все же он выпачкал.
      - Фу, какой ты свинтус, Жорик. - любя говорит.
      - Хи-хи-хи, а как ты хотела...- голос тонкий, писклявый, совершенно несовместимый с внешним видом. - Видишь, зашла молодуха...- показал он ей глазами в сторону, зашедшей женщины.
      - Ну, - с интересом рассматривает вошедшую.
      - Помнишь, я тебе рассказывал о Ступаре, который извращенец с нами работает.
      - Ага.
      - Вот, это она, его жена.
      - Сразу видно, проститутка.
      - Я знаю ку́ма Ступаря. Он мне рассказывал, что они там вытворяют друг с другом.
      - Что, что вытворяют.
      - Ступарь-то, вроде как ненормальный, помешанный слегка. Так с виду человек скромный, малообщительный, ни с кем особенно не водится. А домой, когда приходит в деспота превращается. Наручниками к кровати её пристегивает и насилует во все места, даже туда - он много значительно показал глазами на то место, которым была повернута к ним дама, о которой идет речь.
      - Что ты говоришь! - засверкали глаза у его жены.
      - Ну, точно тебе говорю. Эта, - снова показал он глазами, - в очень хороших отношениях с женою кума, и всё ей рассказывает, причем в подробностях. А та потом куму пересказывает, только чтоб он никому и ничего не говорил. Но он мне одному исключительно по секрету. Ты тоже, смотри, никому не ляпни, а то пойдет бродить по округе.
      - Да, я могила. И что там еще?
      - Говорит, в сексшоп они частенько ездят, и там покупают всякие такие штучки-дрючки. Он это любит. Особенно резиновые трусы, с приделанной сзади мужской штуковиной. Он их надевает, и эта штуковина ему туда пролазит, спереди пристегивает еще один, и двумя её протыкает, пристегнутую к кровати, и плеткой бьёт. Соседи рассказывали куму, что каждую ночь вопли и крики из их квартиры раздаются. Соседи эти кума хорошо знают тоже.
      - Это же надо, а! А с виду и не скажешь.
      - Хе, с виду. Жена кумова рассказывала ему, что как-то зашла к ним в квартиру, а там белье разбросано по всей квартире, и все сплошь в красных и желтых пятнах. Сейчас, если трусы с неё стянуть, точно там всё в плесени и в паутине.
      - Фи, Жорик, какой ты гадкий.
      - Хи-хи-хи. - обрадовался Жорик комплименту.
      - Ты, кушай, кушай. - снова вытирает сальные отеки с его лица. - Ещё возьмём пиццу?
      - Давай, заказывай, аппетит что-то разыгрался.
      - Закажу. А еще, что говорят?
      - Куму его жена, говорила, что это оборотни. Ей гадалка сказывала, что такие люди бывают. Вроде как положительные, а на самом деле, вишь, что вытворяют. Они как-то сходятся друг с другом, живут, бесятся и радуются. Эта, - Жорик, снова повел глазами, - когда евошине рассказывает, то говорит, что это так хорошо, когда он с ней ЭТО вытворяет, и только тогда в ЭТИ моменты, она кончает.
      - Ишь-ты! - дама вся раскраснелась, с интересной завистью рассматривая, женщину. - Ты кушай, Жорик, кушай, не спеши.
      Мешаю ложкой кофе против часовой стрелки, как обычно. Кофе остыл. Дышать в "Эдеме" стало мне трудно. Много посетителей нынче в нём. Пошел домой.
      "Постой, паровоз, не стучите колеса // Кондуктор нажми на тормоза..." - раздавался пьяный крик с лавочки на, так называемой, "аллейке дурачков". В такой холод, под водку и на лавочке можно веселиться. Однако, понедельник. В пятницу и субботу будут петь хором. Аллею, которую народ назвал "аллейкой дурачков", так величают, потому что на ней собираются дурачки, то есть молодые лица, коим делать нечего: на ней, собственно, собирается местная молодежь, чтоб повеселиться, поэтому, наверное, и "аллейка дурачков". Иные мнительные граждане, даже не ходят по самой аллейке, а проходят по дороге, параллельной ей, потому как не хотят быть дурачками. В их представлениях, если идешь по "аллейке дурачков", то значит дурак.
      - Сигарета есть? - тот же голос из темноты аллеи.
      Остановился, жду.
      - О! Тихоня! Водку будешь?
      - Нет.
      - Заболел?
      - Ага.
      - Говорят, в Америке был?
      - Был.
      - Тогда я у тебя парочку уворую.
      - Уворуй.
      - Благодарствую! Бывай здоров! А может водочки?
      - В другой раз.
      - Ну, смотри. Моё дело предложить, твое отказаться. Ха-ха-ха.
      Звоню в дверь. Ксюша в проеме полуоткрытой двери, в коротеньком легком халатике, растрепанная, выглядит ещё лучше.
      - Заходи, что-ли.
      Разговоров больше не было. Её тело мешает мне заниматься с ней сексом. Оно стоит между нашими желаниями как китайская стена, которую не обойти и не объехать. Где в этой стене проходы, по которым можно преодолеть её, знает только тот, кто постоянно пользуется ими. Я чертовски устал. Тяжелые дыхания, рычания, хрипы, до стонов дело не доходило. Перекрученное постельное бельё, какая-то борьба двух тел, который хотят друг от друга того, чего ни у того, ни у другого нет. Наконец-то, я рухнул обессиленный на кровать. Ксюша по ощущениям походила на тушку цыпленка, которую час назад вытащили из морозилки, чтоб она разморозилась. Холодная, мокрая, на ощупь хлипкая тушка. Говорят, что проститутки все холодные, поэтому их и пользуют в саунах, то ли для контраста, то ли, чтоб нагреть.
      Встал, оделся и ушел. Ночь. Никого. Все спит. Темно, и звездное небо. Наткнулся на лавочку, сел перекурить.
      Нужно как-то приткнуться к этому миру; какой-то стороною с ним сойтись, договориться с ним обо всех условиях дальнейшего нашего с ним сожительства. Он втягивает в себя, вытягивает меня из самого себя, и в то же самое время отталкивает, впихивает меня обратно в самого себя. Внезапно втягивает, и внезапно отталкивает. В голове шумит, хотя на улице тишина. Обхватил руками голову. Внутри, что-то бродит, внешне вновь ощущение облепленности, как после больницы. Я не могу быть вместе с умирающими, не могу. И без них не могу, никак не могу. Лучше, с рождающимися или воскрешающимися, возрождающимися.
      С Майей мне было хорошо, тогда, давно, лет пять тому назад, и то временно, в самом начале наших встреч. Космическая девушка. Небесная флейта. К ней прикасаешься, и она тут же возбуждается. Белая кожа, высокий стан, чувствовалась порода и огромнейших размеров внутренняя гордость. Приятно иметь отношения с такими людьми. Правда, все делала невпопад. Пыталась как-то предусмотреть мои желания. А как их можно предусмотреть, если "ничего не хочется", совсем ничего.
      - Какими ты словами будешь меня ругать?
      - Никакими.
      - Совсем?
      - Совсем. Буду молчать.
      - Мужчины должны уметь ругаться.
      - Вздор. Нормальные должны уметь молчать.
      - Когда ругаются можно понять, что мужчина хочет.
      - Может быть.
      - Мои мама и папа хотят с тобою познакомиться.
      - Не стоит.
      - Почему?
      - Не хочу.
      - Почему, не хочешь, они хорошие?
      - Все мы хорошие. Не хочу, и все.
      Как-то у неё дома я задержался. Вернее, она специально меня задержала, чтоб я познакомился с её родителями. Поздно я спохватился. Отец её, кряжистой своею рукою, все пытался раздавить мою ладонь. После бросил эту затею, и стал нести всякую чепуху о беспорядках на ночных улицах. Потом появилась её мама. Стала, уперев, руки в боки, и наглым тоном заявила.
      - Молодой человек, как вы смеете так поступать с нашей дочерью? - и сразу же к отцу, - А ты, что сидишь и мямлишь, два слова связать не можешь.
      Я молча встал и вышел из квартиры. Майя догнала меня уже в подъезде.
      - Ты, не сердишься?
      - Нет.
      - Правда?
      - Правда.
      - Честно?
      - Честно.
      - Не бросишь меня?
      - Нет.
      - Скажи, правду.
      - Правду и говорю.
      - Не хочу тебя отпускать. Вернись!
      - Куда?
      - Ко мне домой.
      - Там твои родственники.
      - Ну, и что?
      - Не хочу их видеть.
      - Значит, сердишься. Мне кажется, что ты уйдешь сейчас навсегда, и никогда больше не вернешься.
      - Вернусь. Я люблю возвращаться.
      - Я буду тебя ждать, слышишь?
      - Слышу.
      Больше мы не виделись. Всё как-то был недосуг.
      Глядя на Луну:
      Планеты обращаются вокруг своих осей, и вокруг Солнца. Солнце - это мое эго, которое обращается вокруг самой себя, и вокруг него обращаются вещи, которые обращаются вокруг своих собственных осей, нисколько не меняясь в существе своем. Эго моё, моё "Я" одновременно и Солнце, для самой себя, и Земля, в отношении к Солнцу; еще оно темный лик Луны, тень обеих.
      Меня может в понедельник родили. Пришел домой, открыл эфемериды. Родился в субботу. Оттого и не хочу ничего, выходной по жизни.
      Закрывая глаза, в постели:
      ЛЮДИ ОБРАЩАЮТСЯ. Во что - неизвестно.
      
      Вторник...
      
      На сон грядущий я всегда себе ставлю задачу, и вместе с нею засыпаю. Ночью, когда я сплю, все лишнее и наносное исчезает из меня, оставляя, только то, что предназначено моему утреннему выбору. Постоянное и привычное - чашечка кофе или чашка горячего круто заваренного чаю, с сигаретой, и парой строк в записной книжке, - всегда остается незыблемым, происходящим совершенно автоматически, без всякого напряга и душевного протеста.
      Мысль с утра всего лишь одна: вещи не обращаются и необратимы. Они есть то, что они есть. Передо мною лежат книги. Разные авторы их написали, они разного цвета, разного размера, разного объема. По этим данным, даже не читая их, не вникая в содержание написанного, я вполне логично утверждаю, что они и разные между собою по содержанию. И что поменялось, что обратилось и во что обратилось? Ничего. Вот я беру листы формата А - 4, на которых напечатаны тексты. Не читая их, могу ли сказать, что они различны друг с другом? Вот лист и вот лист. Оставляю на метр от себя и смотрю: одинаковы. Различие в красных строках текста и всё. О содержании никаких выводов и заключений сделать нельзя, потому что неизвестен автор, неизвестно название и.т.д. Более того, если смотреть на две раскрытые книги, и смотреть в текст, то результат будет тот же самый. Таким образом, человек вносит различение в вещи, творя из них что-то, и попутно с этим творением идентифицирует сотворенное для его узнаваемости другими.
      Камень не обращается в растение, а растение в камень; лев не обращается в жабу, а жаба во льва; воздух в воду, а огонь в землю также не обращаются: они есть то, что они есть. И только человек обращается, становится обращенным и стремится обращать других в то, во что он обратился сам, или в то, что его обратило в себя.
      Нет, не человек, не его внутренняя структура, а его сознание, которое постоянно имеет вид обратимости то ли в прошлое, то ли в будущее.
      
      Сознание, обращенное в другую сторону от того, что оно есть.
      
      Родился свободным - обратился в раба, родился русским - обратился в христианина, родился гением - обратился в бездарность, родился человеком - обратился в сапожника, академика, пьяницу, космонавта. Но человек - это и человек, и русский, и христианин, и академик, и свободный, и раб: в одном лице смесь, как говорят испанцы la mezcla, всего того, чем обладает сознание.
      Мне противно своё отражение в зеркале: оно лживо, лицемерно и никогда не бывает искренним.
      
      среда, 28
      
      
       Утренняя чашечка только что сваренного кофе, первая затяжка ароматной сигареты, и по кухне распространилась благодать. "Пойду, подстригусь". Вот, спрашивается, к чему эта нелепая мысль может быть приставлена? Да, ни к чему. Пойду, действительно, подстригусь.
      Та же парикмахерская на втором этаже Дома Быта, то же кресло посередине, всего три кресла, то же большое зеркало, та же тумбочка с всякими подстригательными причиндалами, и та же тетя Ира.
      - Как обычно?
      - Да.
      Но в этот раз чувствую себя скверно. Больно волосам, когда их она состригает ножницами. Включила машинку - закружилась голова. На свое отражение в зеркале, смотреть не могу, тошнит. Машинкой с висков убирает волосы, кажется, в этот момент, что в ухо что-то железное залазит. Насилу высидел, мука, да и только. Вышел на улицу, на свежем воздухе полегчало. Побрел на канал, искусственно-прорытый от Дона к ГРЭС, для охлаждения турбин. Вследствие соприкосновения холодной воды с горячей турбиной, специально растапливаемой углем и мазутом, образуется пар, который и вращает турбину. Получается электричество. Отработанная ГРЭС вода образует другой канал, который называется "вторым" или "теплым". Грязная жижа, с маслеными пятнами и прочим дерьмом образует целую реку. В этом теплом канале, кстати говоря, раньше водились огромные сомы и амуры. Сейчас не знаю.
      Удручающее впечатление не меня оказал канал. Ожидания мои обманулись. Зеленая тина, тухлый запах, грязная вода, берег, заросший камышом, везде грязь - вот она, природа.
      В документальном фильме BBC "Живая природа" запомнился эпизод. Где-то на юге Африки один раз в год происходит удивительное явление. Пустыня, барханы, голодные львы, обессиленные антилопы, угрюмые слоны и прочая живность страдает от невыносимо-палящего солнца. Выгоревшие кустарники и сухое русло реки напоминают животным о засухе. Слоны подходят к пойме и тупо смотрят на неё, не понимая, в чем дело. Им остается, только осыпать себя песком. И вдруг, русло начинает наполняться водою. Где-то за 200 километров от того места в горах прошел дождь. И разливающиеся горные реки растекаются по сухим руслам. Берега её моментально начинают зеленеть, превращая всю пойму в цветущий оазис. Животные бросаются к воде и к пище. Через пару дней - все возвращается на круги своя, все та же пустыня, и все растительное и животное вновь существует в ожидании, этого ежегодного чуда.
      Зато наш канал от переизбытка воды и своего постоянства превратился уже в черную лужу. Я поспешил вернуться обратно.
      - Здравствуй, Тихон! - проповедник христианства встретился на пути.
      - Здравствуйте, Людмила Петровна.
      - Гуляешь?
      - Гуляю.
      - А я на проповедь в церковь спешу. Пойдешь со мною?
      - Нет.
      - Почему?
      - Не хочу.
      - Зря. У меня книжка есть с собою. Дать почитать?
      - Не надо.
      - Почему?
      - Не хочу.
      - Это нужно читать. Тут про любовь Бога сказано.
      - Оставьте себе. Занят я. Всего хорошего.
      Пришел домой. Наконец-то покой.
      Нужно было сказать Людмиле Петровне так: "Я тут по дороге, пока шел, наткнулся на раздавленную жабу. Тоже из огромной любви к ней ваш Бог, наверное, сделал так, чтоб её раздавили, именно сегодня, именно здесь и именно таким образом. Нет, я понимаю, когда бы её змея проглотила - естественный закон природы, а так, к чему это? Лишняя, что-ли жаба эта была, количество, может жаб, таким образом сохраняется? Уж вы мне скажите, что жаба здесь не при чем. А люди? Идет пенсионер, и ему на голову льдина с крыши падает, и насмерть. Бог, что-ли на крышу спустился, и лед сковырнул. А к другому спустился - тот живее всех живых, и еще с деньгами. Любовь! Если жабу раздавили случайно, а льдина также случайно упала на голову человеку, а другому также случайно на голову упали деньги, то во всех этих случайностей Бога нет. Потому что, если бы был, то не было бы случайностей, и жабу бы не раздавило, и льдины бы на голову не падали, и техногенных катастроф бы не случалось, ибо Бог есть любовь. И Нисладчайшие Спасители к вам приходят, чуть ли не каждый день, а вы их как не видели, так и не будете видеть. Все эти известные персонажи - козлы отпущения, гадкие утята, золушки, психеи, нарциссы, - разве не Иисусы, или Иисус разве не один из них? Оттого-то и радостно вам, когда этим больно и скорбно. И они же иногда для себя скорби желают, чтоб вам радостно было, и им радостно, через вас. Так нужно, разве, их угнетать? Через грех и зло к Богу? А! Жабу жалко мне. Прыгала куда-то, а её, бац, и раздавили".
      Моё сознание обратить в эту сторону пока невозможно и ненужно. Для всех этих верующих и проповедующих свои идеи, или чужие идеи, сами по себе идеи представляют ценность, в смысле возможности посредствам них обратиться к человеку, и завязать разговор или дискуссию, осуществить коммуникацию. Ну, как бы мы общались с Людмилой Петровной, если бы не было меж нами её идеи о божественной любви? Никак. И они бы там, в своей богадельне, о чем бы говорили, если б не было, этой библейской романтики в их головах. Им общения нужно - только и всего.
      И само общение между людьми предполагает обсуждение неких, хоть общих, хоть различных меж собою, идей. Людмиле Петровне, чтоб обращать неверующего в христианина, нужен неверующий. Так что ей незачем все это рассказывать - не поймет, и не примет. Пусть, все же занимается чем-нибудь.
      О раздавленной жабе, между прочим, я вспомнил, только сейчас. Когда шел, особенного внимания не уделил. Всё замечается, однако, сознанием, абсолютно всё. Причем, в одномоментном режиме. Бог и раздавленная жаба, затхлый канал и оазис в пустыне. Настоящее сейчас выхватывает противоположное из прошлого и составляет суждение в фазе отрицания, неприятия, избавления. Сознание убегает от противного к прекрасному, и от прекрасного к противному, но не в последовательности, а в одновременности. Нужен контраст, чтоб сознательное сбылось. В нём все образы вещей, вне его, только координаты, только столбы, к которым можно привязать эти образы.
      Когда все эти образы в голове образуют что-то похожее на парад планет в космосе, то хочется всего, желается всё и сразу, вследствие чего испытывается экстаз. Хочется всех женщин: ни эту, эту и эту, и каждую из всех встречающих по пути, а вообще всех, и всех сразу. Хочется денег, не сто, двести...миллион, а всех вообще денег; власти, не над этим, над тем и вот этими всеми, а вообще над всеми и народами, и государствами, и планетами. Вот, что такое "парад планет" в голове. Позже планеты расходятся, и все приходит на круги своя.
      Поэтому, нет последовательности, и нет неслучайных случаев, случайных закономерностей, а есть случайная одновременность одного и того же сознания, обращающегося вокруг своей собственной оси. Когда, будучи еще пацаном, я на тренировке по гимнастике первый раз исполнил сальто, то был счастлив оттого, что вновь стою на ногах. Мгновенный кувырок, и на ногах - блаженство.
      
      Четверг...
      
      
      За созерцанием чашки.
      
      НЕОБРАТИМОСТЬ. Всё, что есть - необратимо. Вещи, предметы, животные, растения, планеты и люди - необратимы.
      ОБРАТИМО - только сознание человека, которое в этой обратимости живет и существует как само по себе.
      Необратима смерть, к которой обращается обратимая жизнь. Все в жизни можно сознательно исковеркать, унизить, возлюбить, презреть, свести к пошлости, возвысить; можно пойти вслед сознательности, хоть назад, хоть вперед, хоть на месте. Можно много чего еще, но всякая обратимость приближается с каждым мгновением к необратимому. Человек рождается умирающим, и смертным.
      Чашка не сотворена смертной. Она умирает по вине других. Сама по себе она, если её никто и никогда трогать не будет, вечна. Может лежать в земле тысячи и тысячи лет, как и камни, как и железо, как и все такое прочее. Потому что по существу своему, она необратима сама в себе.
      Человеческое сознание, только и может сделать её обратимой, но только в самом себе, в сознании моем чашка обратима в вазу и более ничего.
      Телефонный звонок.
      - Тихон, здравствуй! Не помешала? - голос Людмилы Петровны.
      - Нет.
      - Представляешь, я вчера поругалась со своею подругою, Марьей Алексеевной. Поругались на пустом месте.
      - Зачем?
      - Боже, какой гениальный вопрос, зачем. И в самом деле, зачем?...
      Она меня не отвлекала больше часа. Удивительный человек. Она мною восторгается. Тем, что я мало говорю, а если говорю, то все по делу.
      - Бог, - говорю ей, - умер уже, а вы все о нем молитесь.
      - Кто сказал? - как будто ужас её обуял.
      - Много, кто говорил.
      - А отец Михаил не говорил? - насторожено.
      - Не знаю. Мне не говорил.
      - Фу, ты, слава Богу. Перепугал ты меня Тихоня до смерти, типун тебе на язык. Как же думаю, без Бога-то. Страсти одни, да и только...
      Днями раньше чай пьём, а она меня спрашивает про душу. И вот думаю про себя о платоновской душе, которая во сне покидает бренную и смертную плоть, начиная своё странствие по историческому миру. Присутствует в Египте, на суде Осириса, окруженного сорока двумя судьями мертвых, и проходит жреческий ритуал посвящения. Оттуда направляется в Древнюю Грецию, где слушает речи Сократа и скорбит по его участи. Заходит и в Вавилон, город-тень, в котором благоухают родники и который весь покрыт холодными мрамором, золотом и серебром, чтоб утолить жажду, сопровождаемую её в пустыне. Насытившись и пленившись образами Иерусалима, она направляется и в этот город раздоров насыщаться сочным виноградом больше чем дыни, и толкаться в толпе паломников, со всей земли направляющихся туда. После, она направляется на хадж в Мекку, и с упованием слушает муэдзина, призывающего с минарета мусульман к молитве. В Древнем Иране встречается с Заратустрой, примиряющего доброго Ормузда со злым Ариманом. На стороне флибустьеров вместе с Англией и Францией сражается за колонии с Испанией. После бродит по темным, мрачным и узким улочкам Мадрида. Развлекается пикантными французскими вечеринками на Ривьере. Созерцает охваченный огнем зал Вальгаллы, в котором сидело собрание богов и героев. И вот там она действует, что-то находит полезного, что-то отвергает, и вновь возвращается в тело, которое просыпается и обращается к жизни. Душа наша подобна арбузу, в котором полным-полно семечек, из которых должны рождаться другие огромные ягоды, лежащие под палящим солнцем. Внешне опаленные им, они по идее должны быть горячие, а на самом деле, внутри они холодные, точно как солнце имеет поверхность холодную, а лучи его обжигают всякую плоть. Сорвешь арбуз на бахче, разломишь пополам и пьешь сладкий сок, и съедаешь с удовольствием мягкую и прохладную плоть его, которая сладостью сразу же входит в кровь, которая пробегая по телу как медовуха, приносит нам феноменальное наслаждение. Также действует и душа с вещами несказанными и обретаемыми ею...
      - Кто его знает, что есть душа. - вместо этого говорю ей.
      Есть такой сорт арбуза под названием "Огонек". По цвету назвали, наверное, по сути, в нем ничего огненного вовсе нет.
      Вернусь к вещам.
      Вещи своею необратимостью во мне, к примеру, создают душевный покой, неподвижность, что-то остановленное, устоявшееся, вечное. Статуи, которые везде и всюду ставили и греки и римляне, судя по всему, исполняли эту роль. Может даже, присутствием своим, эти каменные, вычурные, надменные, атлетические и обнаженные мужские тела, как бы успокаивали внутренний дух их обладателей. Где-то читал, что у римлян было обыкновенным делом натирать тело порошком молотого стеатита, надевать на голову венок из побеленных лавровых листьев, и стоять по полчаса на плинте рядом со скульптурами, наслаждаясь этой приятной компанией. Римлянин тогда чувствовал себя как-то по-гречески. В Европе нынче модное занятие: там такие живые скульптуры стоят везде и всюду.
      "Остановись, мгновенье, ты прекрасно!".
      И деньги, за которые можно купить любую вещь, тоже что-то постоянное, вневременное, вечное. Деньги символизируют постоянство, как то, что они есть. Сознание же обращается уже с ними, как ему заблагорассудится. Деньги имеют различные формы в различные эпохи и различные времена, и у различных народов они различны. Ими обмениваются, передают из рук в руки, закладывают, размещают в банках, удовлетворяют свои желания, полагают, что посредствам них можно достичь абсолютной свободы, но сами по себе деньги нисколько не меняются.
      Мне, может быть, так же, как и всем нужны деньги, но я не хочу обращаться в монтера, шофера, стропальщика, академика, бизнесмена, олигарха...абсолютное "ничего-не-хочется" и "не-можется".
      А может - это страх перед жизнью...
      
      
      Пятница...
      
      Внезапно, по следам прочитанного сегодня, появилась мысль о смерти, о смысле её.
      И этим все кончилось. Мысль не может упереться в смерть как в тело...только если в покойника, так он уже умер, просто труп, бездушный человек - холодный и страшный.
      Есть духи мертвых - они являются людям то в словах, то в призраках, то в вещах - как персоны.
      Духи живых - это сила, воля и стойкость Духа.
      Даже в мире духов всё обращается. Необратимых духов не бывает.
      Действительно, страшно жить, хоть в этом мире, хоть в том - все одно - страх, непонятный, неосознанный, леденящий душу страх либо перед болью, либо перед неизвестностью, либо перед известным событием, которое должно повториться.
      Абсолютное "ничего-не-хочется", сегодня еще сильнее...
      
      
      Суббота...
      
      Вместо того, чтоб купить сигарет в ларьке, стоящим возле нашего дома, я направился в супермаркет "Магнит". Даже не заметил этого. Понял это, только сейчас, рассматривая молоденькую кассиршу, которая мучительно размышляла каким образом ей возможно дать мне сдачу со ста рублей при стоимости пачки "Marlboro" двадцать шесть рублей девяносто копеек. Рассматриваю её живот. Вернее, кусочек живота, который вывалился у неё из под кофты. Верхняя пуговица штанов расстегнута. Наверное, штаны ей маловаты. Сверху пояса свисает животик с тремя складками, и с волосатым пупком. Кожа какого-то неестественного матового цвета. Она бьёт пальцами по клавишам кассы, и животик её дергается вместе с этими ударами. Мрачная девушка, на самом деле. Волосы, выкрашены дешевой краской. Это сразу заметно. Они как будто немытые, лежат безжизненными плетьми на её голове. Захотелось, даже пощупать их, чтоб проверить, не обманулся ли я. Чучело, ей богу. Веки синие, а губная помада коричневая: и то, и другое, тоже дешевое. Лучше бы акварелью разукрасилась! И маникюра на руках нет. Нового маникюра нет, а облезлый старый есть. Совершенно за собою не следит. Но какой ужасный живот!
      Не нашла в кассе сдачи. Встала из-за кассы.
      - Подождите. - я так понял, что это мне было сказано.
      Никакой культуры. "Подождите!" - чуть ли не хриплым голосом. Фигуры никакой. Такая молодая, и вся обвисшая, только что снятая с бельевой веревки, еще не глаженая простынь.
      - Возьмите! - вернулась, наконец-то. - Пакет не нужен? - юмористка. Зачем пакет человеку, который покупает только пачку сигарет? Ей этот вопрос даже и в голову не приходит. По инструкции, наверное, положено спрашивать у покупателя, нужен ему пакет или нет.
      - Нет, спасибо.
      На улице распечатываю пачку. "Курение вредит вашему здоровью". Жизнь тоже вредит здоровью еще больше, чем сигареты. Человека всегда привлекает именно то, что его убивает, даже к ране, первым делом, он прикасается рукою. Жизнь - это медленное самоубийство.
      Из новенького "Фольксвагена", припарковавшегося возле супермаркета, выходит молодой человек. Топает ногами по земле, - сбивает пыль с туфлей, - подтягивает штаны, изгибаясь при этом всем телом, одергивает пиджак, придаёт выражению лица серьёзный вид, щелкает сигнализацией, и гордо идет в магазин, по ходу движения, осматривая себя с ног до головы. Тут же подъезжает старенькая шестерка. Из неё выходит тоже молодой человек, и поступает совершенно таким же образом. Братья по духу. Правда на однояйцовых близнецов не похожи. А если накупят чего-нибудь одинакового, то будут похожи.
      В маленьком парке напротив супермаркета сел на лавочку. Две молодые девушки с интересом рассматривают меня.
      - У вас не будет сигаретки? - подошла одна.
      - Пожалуйста.
      - А можно, две?
      - Бери две.
      - А десять рублей не займёте?
      - На что?
      - На автобус не хватает.
      - Честно говори.
      - Ну, на сигареты. - нагло.
      - За десять рублей, что можно купить? Держи, тридцать, и купи что-нибудь получше. - дал ей тридцать рублей.
      Пошли в магазин. Слышу, говорит одна другой: "Чокнутый какой-то попался. Сейчас купим и сигарет, и пива"...смеются. Вот же, где эта дешевая практичность зарыта: дешевле и побольше - богатые люди, однако. Подрастут, и будет у них такой же пивной животик, как у той кассирши. Всякая молодость "оппозиционна" и "революционна".
      А живота у женщин не должно быть. Как мне один тип сказал, я люблю держаться за женские животики. На них смотреть нужно, а не держаться за них. За то, что держаться - выпукло и красиво, только в соответствующем месте. Даже в армии положено живот втягивать в себя, а тут девушки его выпячивают. Никакой эстетики.
      Из супермаркета выходят однояйцовые близнецы. Практически одновременно, и делают, практически, одно и тоже: рассматривают колеса машин, открывают задние левые двери, кладут пакеты, топают ногами по земле, и садятся за руль. Уехали. Они и не знают, что они братья.
      Звоню дочке в Москву. Вера, одиннадцать лет.
      - Привет?
      - Здравствуй, пап. - вот же манера, все фразы укорачивать.
      - Как дела?
      - Хорошо. А у тебя?
      - Тоже хорошо. Что нового в школе?
      - Ничего. Все пятерки, и две четверки.
      - Троек и двоек нет, стало быть?
      - Неа, ни одной. Только Борьку выгнали в другую школу.
      - Кто такой, Борька?
      - Друг мой.
      - Почему, выгнали?
      - Да, ударил там одного по лицу, хулиган.
      - Ужасно. Зачем же по лицу человека бить?
      - Да, он сам виноват. Вернее, они подрались.
      - Нельзя, Вера, человека бить по лицу. Так и передай своему Борьке.
      - Почему, нельзя, если он сам виноват.
      - Никто не может быть виноват до такой степени, чтоб его можно было бы за это бить по лицу.
      - Ну, ты пап, как с луны свалился. Там в школе такое творится! А ты говоришь, нельзя по лицу бить.
      - Неважно, что там твориться, а бить нельзя.
      - Ну, и почему же, нельзя?
      - Потому что человек, который другого бьёт по лицу, себя совсем не любит.
      - Как это?
      - А вот так. Если ты себя любишь, то, как же ты позволишь тому, что ты любишь, бить другого; и если ты все же любишь это, то ты не считаешь себя добрым, а любить можно только лишь доброе. Понятно?
      - Нет. Ты мне так объясняешь как будто я студентка из университета.
      - Ладно. Что собираешься делать сегодня.
      - Поедем с мамой на Воробьевы горы. Будем там целый день гулять. Фотки тебе, потом, на мыло вышлю. Я на них буду как ты.
      - В каком смысле?
      - У меня одежда военная.
      - В школе выдали.
      - В какой школе, папулька, модно сейчас носить одежду...ну, такого же цвета, как и ты в армии носил...
      - Хаки?
      - Как?
      - Зеленая?
      - Да, зеленая. У меня уже есть такие штаны, юбка и рубашка. Сегодня, еще сапоги с мамой купим. И буду как ты.
      - Упаси тебя от того, чтобы быть как я.
      - Ничего, и не упаси. Маме тоже нравятся военные. А ты вообще, офицер. Круто!
      - И ты хочешь быть военным, что ли?
      - А как я им буду?
      - Устрою тебя в военное училище, и будешь военным офицером.
      - Ты серьёзно, говоришь?
      - Ну, да.
      - Даааа, пап, тяжелый случай. Мода такая сейчас, понимаешь, мо-да, носить такую одежду, и всё хватит об этом. Как баба (моя мать)?
      - Хорошо.
      - Пусть мне позвонит. Что-то ей скажу.
      - Мне говори.
      - Тебе, не скажу.
      - Почему?
      - Это наши, женские дела.
      - Договорились.
      - Ну, всё пап, мы уже выходим, целую.
      - Целую.
       С женою мы в контрах. Вернее, она в контрах со мною. Толку от меня финансового, никакого нет. Зато мать её и отец до сих пор считают меня своим зятем, а родители наши вполне мирно общаются друг с другом. У бывшей моей тёщи пунктик на том, чтоб нас помирить. Безнадежная затея. Я слишком сильно, наверное, себя люблю, слишком сильно. Субъективности во мне немереный колодец, потому и не уживаюсь ни с кем. Жена даже грозилась как-то дочку в Америку отвести, чтоб мы с ней меньше общались. Ох, и ревнивая же женщина, огонь, ей богу, какой-то. Да, и честно сказать, хорошая жена была, но дурная. Все хорошие жены, какие-то дурные, дурнушки.
      Вот, как ляпнет она что-нибудь, так забыть совершенно невозможно. "Тихоня, - говорила мне в прошлом году, - Верка скоро замуж соберется, а ты все занимаешься черт его знает чем". А ведь, и правда, соберется. Борька, у неё какой-то друг. И найдет же себе, какого-нибудь бестолкового лоботряса, и ничего поделать будет нельзя. Молодость дурна, бес в молодости живет. Подвернется ей, какой-нибудь фотогеничный тип, с крепкими мускулами, с копной волос на голове, разговорчивый и нахрапистый. Как такого не полюбить, полюбит, обязательно полюбит. А он к тридцати годкам в обратную сторону обращаться начнет. Там глядишь, и тело дряхлеет, и голова лысеет, и мозгов поубавится, и безжизненность его настигнет, депрессия, меланхолия, болезни. Безвольным станет. А ведь, молодой, всё еще должно быть впереди, а оно все уже позади.
      Нет, надо подыскать ей другую кандидатуру. Мужчина как майская роза должен все время расти. Он должен медленно-медленно становиться мужчиной. Постепенно, как-нибудь, из лысого в волосатого, из толстого в стройного, из глупого в умного, из бездушного в душевного. Такой муж будет действительно муж в долгосрочной перспективе. Муж-спринтер, кому нужен, спрашивается? Лучше стайер, он тогда вынослив и покладист, домашний опять же. Стайеры все домашние, они бегают медленно, но далеко.
      Специально мне жена такую чушь сморозила, точно специально. "Ничего не делаю" - говорит. Как будто то, что я еще существую не деланье. Еще какое деланье. Вот, и дневник веду. Смешно самому стало...дневник - уже привычку заимел, его с собою постоянно ношу. Кто-то, выходя из машины, топает ногами, сбивая с них пыль, а я перед выходом из дома дневник в карман засовываю: тот делает - это на людях, и совершенно бессознательно, как тот петух, который хорохорится перед курицами, а я втайне от всех, секрет.
      Надо же, я так сильно противился военной службе, что насилу от неё отделался, и вот встретился с этим же самым в своей дочке и вообще в обществе. "Марш, марш, левой // Марш, марш, правой" и что-то там про шар цвета хаки. Эпоха вечных повторений: человек в эпохе, что белка в колесе. Белке невдомек, что ежели бы она перестала бежать, то и барабан бы не крутился. Человеку - это понятно, но все одно - бежит. Как в "Джентльменах удачи":
      - Кто бежит?
      - Все бегут.
      - А ты, зачем побежал?
      - Все бежали, и я побежал.
      Поколение "next-military" обыкновенно сопровождается появлением прапорщиков в юбках, пьяных, скандальных и горлопанящих о величайшем скором будущем державы, величия которого она [держава] никогда и не видела. Только для этого нужно: презреть себя и вперед за птицей счастья завтрашнего дня, коя имеет способность оборачиваться в фигу нынешнего дня. Настоящий день, между прочим, для любого субъекта каждый день его жизни из всех, которые он прожил и еще проживет. Понять это трудно, но попытку сделать нужно.
      Кто меня втянул в армию, ума не приложу. И все шесть лет через "не-хочу" и "противно". За неподчинение приказу командира (даже не помню, кого конкретно: там их столько, что проще запомнить систему умножения в уме семизначных чисел), я уже на второй или третий месяц службы оказался на губе. Помню осень была, поздняя. Дождь лил как из ведра. Губу охраняла артучебка: такие же, как я молодые солдаты, духи. Разводящий сержант, с головою весом в пуд не меньше, толстый, с наглаженными сапогами, с расстегнутым подворотничком и с сигаретой в зубах, стоял и ухмылялся, глядя на меня, пока в дежурке оперативный дежурный по гарнизону оформлял меня на казенное довольствие. Потом к коменданту гарнизона повели. Седой подполковник, ужасно не любивший курсантов (поговаривали, что за его вредную натуру, его дочь поймали на улице и подстригли наголо, и мол-де, это сделали какие-то кадеты, из-за которых теперь он и ненавидит всех подряд курсантов: может быть, так оно и было, потому что трудно объяснить животную ненависть к людям), развалился в кресле, хищно буравя меня своим взором.
      - Курсант Диверзин, значит, не успев прослужить и трех месяцев, грубит, чуть ли не дерется со старшим по званию, оскорбляет его и.т.д. Так?
      - Да, никого я не оскорблял, и ни с кем ни собирался драться вообще. Наговорили с три короба.
      - Ну-ну. Мы тебя здесь научим правилам хорошего поведения в армии. Сержант! - забежал в кабинет толстяк. - На плац его. Ведро, совковую лопату и на борьбу с лужами.
      - Вперед! - скомандовал толстый.
      Иду по двору комендатуры и думаю, какие лужи, какая борьба с ними, ливень на улице, весь двор комендатуры - сплошная лужа. Меня заводят в тупик с инструментом. Толстый показывает мне на лопату и ведро. Огромная совковая лопата и ржавое дырявое ведро. С недоумением смотрю на него, а он ржет как конь, и два молодых солдата, часовые, ему вторят.
      - Хватай, гнида, - говорит толстый мне, - и на улицу. Работаешь до 20 ч. 30 мин, потом ужин, и снова до определения заключенных в камеры, то есть, до 22 ч. 00 мин.
      Стою под дождем, и смотрю на лопату и ведро. Чуть поодаль от меня, накрытый плащ-палаткой, часовой. Время около четырех вечера. Черт его знает, что делать. Дикость какая-то думаю, просто может, пошутили или перепутали чего. Это же гарнизонная гауптвахта, а не концлагерь. Толстый, судя по всему, заметил из караульного помещения, что я бездействую, так как выскочил из неё, и бегом ко мне.
      - Что стоишь, скотина, работай. А не то хуже будет, урод.
      Тут выходит комендант.
      - В чем дело? - спрашивает у толстого.
      - Не работает, товарищ полковник.
      - Почему, не исполняете приказание? - уже ко мне.
      - Глупая работа, - говорю, - лужи дождевые черпать дырявым ведром.
      - А ты шапкой черпай.
      - Как, в смысле шапкой? - я действительно не понимал, что он вполне серьёзно говорит.
      - А вот так. - комендант снял с моей головы шапку и бросил её в лужу. - Теперь, бери её, и выжимай за воротами, в яму, пока весь двор не осушишь. Ну! Бери, говорю шапку. - он грозно напирал на меня.
      Я не знаю, что на меня нашло; наверное, испугался сильно. Но, я сорвал с его головы фуражку и бросил её туда же, где плавала моя шапка. На меня сразу же, как собаки, сорвавшиеся с цепей, накинулись часовые вместе с толстым сержантом. Заволокли в одиночную камеру, избили прикладами автоматов и ногами, да, там и оставили. Холодно, сыро, темно, полнейший мрак. Очухался от сильнейшего озноба. П/ш мокрое, темно, хоть глаз выкалывай. Открылась дверь. Стоят на пороге камеры - начальник караула, толстый сержант и часовой.
      - Работать идешь или нет? - спрашивает начальник караула, молодой старлей.
      Молчу. Кроме ненависти, ничего нет.
      - Понятно. Влейте, ему хлорочки и сегодня ужин ему не давать.
      - Ну, сейчас ты, гнида, по-другому запоешь. - угрожающе ревел толстяк.
      Привели арестанта, солдата, тот выплеснул из ведра в камеру воду, разбавленную хлоркой. Не помню, сколько прошло времени, но дышать стало нечем. Из глаз стала течь вода. Пытался задерживать дыхание, но потом, как только воздуха в легких становилось мало, я инстинктивно заглатывал его еще больше. Более удобно было сидеть на корточках. Так пары хлора меньше ощущались. Посреди камеры имелась вылитая из бетона квадратная тумба, на которой по идее арестованный должен был сидеть. Однако, сидеть на холодном и сыром бетоне, в камере размером 2Х2 себе в убыток. Ходить в ней тоже неудобно, и прислониться к стенке невозможно, потому что стены сделаны были волнистыми, с острыми краями, застывшего цементного раствора. Иногда в камере включался свет, и в глазок меня рассматривал чей-то глаз. После свет выключался.
       Позже, стали проявляться рвотные позывы. Пустой желудок лихорадило спазмами: он то конвульсивно толчками сжимался, то разжимался. Когда разжимался, хотелось зевать. Пришлось сныть куртку, положить её на тумбу, сесть задницей на мокрый пол, и уткнуть лицо в мокрую и колючую мешковину. Дышать стало легче. Однако, я стал мерзнуть. Странное ощущение, между прочим, испытываешь, когда чувствуешь одновременно и жар, и холод, и сырость. Тело иногда стало вздрагивать сильными волнами. Посреди мелкого озноба и дрожания мышц, вдруг резких пару толчков. Вместе с тошнотой подступала слабость. Кружилась голова. "Черт возьми, - вдруг прорезалась в сознание мысль, - также можно и помереть. В этом склепе и найдут моё замерзшее тело. Выдадут его матери, скажут извините (может быть), что проглядели. Сержанта посадят в тюрьму, но до всего этого мне уже будет все равно". Страх пробежал внутри меня. Я, было, вскочил, чтоб забарабанить в дверь, и позвать толстого. Сказать ему, что согласен черпать лужи, хоть своею шапкою, но не смог. Не смог я переселить себя. Почему-то стало смешно. Вот, так вот загнуться, вот так прожить свою жизнь, как прожил её я - это смешно. Я смеялся и плакал до тех пор, пока не потерял сознание. Оно накрыло меня всего. Что-то такое тяжелое и вполне осязаемое, материальное, какое-то сладостное, в котором кругом идет голова. Я ничего не видел. Меня закрутило в каком-то омуте, и мне стало действительно "все равно". Я исчез из самого себя.
      Помню, только образы. Галлюцинации тепла и света, чего-то уютного, как будто я, закутанный в теплый халат, сижу за накрытым всякими яствами столом, вполне сытый и вполне довольный жизнью. Потом лицо толстого, что-то мне говорящее. В голове моей бушевал пожар. И всё, темно...
      Отрезвил меня свежий воздух, и голос Кости Жука.
      - Тихоня, мать твою, очнись...слышишь меня.
      Я вытаращил на него глаза. Откуда он появился здесь, и где я вообще трудно было понять.
      - Фу-ты, ё-моё, нормально с ним всё. В обмороке был.
      А случилось то, что меня в той камере благополучно позабыли. График смены караулов на губе поменяли, и солдат в тот же день, в который меня привели на губу, меняли курсанты, и по счастливому стечению обстоятельств, это был первый взвод моей роты. Открыв мою камеру, увидели меня, мирно спящего на полу. Жук (сержант, заместитель взводного) выволок меня в караулку. Начался кипишь. Крайним оказался толстый сержант, которого и арестовали на пять суток. Прям здесь, его разоружили, и определили в сержантскую камеру. Взводный требовал от меня, чтоб я написал заявление о случившемся, но писать мне ничего не хотелось. И меня уже отконвоировали в общую камеру.
      - Тихоня, - говорил мне шепотом Жук, - сегодня ночью толстого под пресс пустим. Я тебя разбужу.
      Ночью, втроем, мы скрутили сержанта. Стянули с него галифе, под которыми еще оказалось теплое нательное белье с рюшками бабушкиной вязки. "Гляди-ка, утеплился, а. - ворчал Костя, - Как будто в Сибири командует парадами. Сейчас покажем ему культуру общевоинских сношений". И бляхой солдатского ремня сделали из его белой и пышной филейной части полотно красного цвета. Ух, и отвел же я тогда душу. Исключительно, в казачьих традициях.
      Стук в дверь. Не сразу понял, что действительно стучат в дверь. Звонок не работает. Приходили из энергосбыта по поводу долгов по оплате электроэнергии, и когда женщина нажала на кнопку звонка, его закоротило. Вместе с её криком, в квартире вырубился свет.
      Смотрю в глазок. Молодой парень и девушка. Открываю. Обращенных сразу же заметно по внешнему виду: одеваются не эстетично, никакого вкуса, лишь бы что напялить на себя. Девушке немножко косметики тоже не помешало бы. А молодому человеку не стоит придавать своему лицу серьёзный вид. Нестриженная голова, белый уже грязный шарф, и куртка с кучей карманов, плюс какие-то ботфорты на ногах, и все это в последний день марта, когда на улице стоит прекрасная погода, просто некрасиво...
      - Здравствуйте, - заговорила девушка, смотря на меня как-то странно: может я выгляжу, как-нибудь неправильно по их понятиям. - Мы от Бога...
      - Он мне пожелал что-то передать?
      - Да, нет... - сконфузилась. - Мы просто приглашаем Вас на проповедь... - дает мне красочную листовку.
      - На каком языке будет проповедь?
      - На русском, - удивилась.
      - Всего хорошего. - закрыл дверь.
      Рассматриваю листовку.
      "Мы приглашаем Вас ВСПОМНИТЬ О САМОМ ВЕЛИКОМ ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРЫЙ КОГДА-ЛИБО ЖИЛ.
      Кто этот человек?
      Почему для нас важно помнить о нем?
      Дальше разъясняется, что ко мне пожаловали свидетели Иеговы, которые приглашают меня присоединиться к ним. Адресок в конце листовки интересный, я поэтому и спросил свидетельницу, на каком языке рассказывать-то будут. Вот он.
      mi07-U Printed in Germany
      А дальше ссылка на Пенсильванию.
      Всё к одному, "Бог даст", следовательно, кто даст, тот и Бог. Немцы, американцы дают, значит, Боги.
      Человек, просто, не может не обращаться, а русские и тем паче.
      Воспоминания мои прервали, только и всего.
      "Избушка, избушка, поворотись к лесу задом, а ко мне передом!".
      
      Ночью...
      
      00 ч. 30 мин.
      
      Звоню Людмиле Петровне.
      
      - Алло...а!...что?...кто это?...
      - Да, я это, Тихон. - вот же пожилые люди, всего боятся.
      - Кто?
      - Тихон, Людмила Петровна.
      - А, Тихон...понятно.
      - Не навещали Вас свидетели Иеговы.
      - Сейчас? - чуть ли не крича в удивлении.
      - Не сейчас, где-то с час назад.
      - Никого не было.
      - Ко мне приходили, листовку оставили.
      - Час назад, приходили?
      - Ну, да. - какая-то странная она.
      - Тихон, ты знаешь, сколько сейчас времени?
      - Часов восемь, наверное, или половина девятого, может быть...
      - Боже, тебя храни, Тихоня. Половина первого ночи на дворе.
      - Ух, ты ёлки-палки, так я Вас разбудил. Как нехорошо получилось. Ну, спите, спите, не буду Вам мешать. Спокойно ночи.
      Надо же, действительно, половина первого, а как будто днём. Некрасиво получилось, ох, как некрасиво. Человека поднял среди ночи.
      Куда делось все это время, которое прошло, с момента прихода этих самых свидетелей? Испарилось. Что делал, когда делал, зачем делал - неизвестно. Так и жизнь промчится, и не заметишь. Нужно каждою минутою заполнять её, осмысливать каждый миг настоящего. Что-то нужно все-таки делать - это с одной стороны, с другой - все одно - пролетит жизнь как фанера над Парижем, и даже Елисейские поля не успеешь заметить.
      Не спится. Вышел на улицу. Благодать. Тишина, и никого нет. Устав бродить, по ночному поселку, на площади возле стелы воинам Великой Отечественной Войны сел на лавочку. Вернее, лег. Снял куртку, подложил её себе под голову, и лег. Закурил. Курю и гляжу в звездное небо. Вокруг Луны, россыпью повсюду висят звезды, и куда-то вечно бредет Большая Медведица. Висят...можно подумать, что они на верёвочках болтаются. В Космосе, во Вселенной, во всех метагалактиках и вообще во всей бесконечности нет дна, нет Земли, поверхности, к которой можно было бы привязать как лампочку к потолку звезды и планеты. Следовательно, и падать некуда. Человек и вещи на Земле не могут упасть в Космос, так как у него нет дна, которое нужно для того, чтобы констатировать падение некой вещи. Бросаю окурок, он некоторое время летит горящей точкой, и падает на землю: именно падает на землю. Пока земли нет, он и не падает.
      Ночью меняется восприятие вещей, объектов и всего того, что меня окружает. Вон супермаркет, он не такой, какой был днём: сейчас он мрачный, пустой, какой-то осунувшийся, грустный и печальный. Даже яркая вывеска на козырьке крыши не разукрашивает его. Эти каменные изображения на стеле, застывшие и холодные, как и сами по себе скорбны, так и сейчас еще более трагичны. Елки в парке, если не двигают ветками под воздействием ветра, то с опущенными вниз колючими лапами, они похожи на безвольного человека, который бредет по улице, опустив плечи, и еле-еле двигая своими руками как плетьми: так ходят орангутанги. И если березы не шелестят листьями, то похожи на разряженных танцоров, которые замерли на сцене в ожидании музыки. Ветер - это музыка природы.
      Как вымерло всё вокруг. Вот это мило моей душе. Именно, когда вокруг все вымерло, когда вокруг нет ни единой души, а только лишь звездное небо и легкий ветерок, тогда чувствуешь себя хорошо. Сейчас пусто, пустота, поэтому и вымерло. Вымерло, значит, нечто сделалось пустым. Человек может только вымирать и делать вещи и объекты вокруг себя пустыми, безжизненными. Супермаркет без людей, то есть пустой супермаркет, поэтому и показывается, таким мрачным. Пустой парк, хотя как таковой и есть цельное создание, без людей решительно кажется мертвым. Он приспособлен для людей, и приспособлен людьми. Но также он приспособлен и для одного человека - для меня в эту ночь.
      Очень хорошо, что люди иногда должны спать, и очень хорошо, что они спят в одно и тоже время. Редкие люди бродят в такую пору по улицам, и это тоже хорошо. Когда утром они выскочат из своих удобных, малогабаритных или крупногабаритных или вообще из огромных особняков на улицу, тогда они наполнят все вокруг своим присутствием. Они будут толкаться, пихаться, топтать газоны, прокладывать новые тропинки между домами, мчаться на работу, оскалившись и ненавидя всех, кто попадается им на пути; они уничтожат ночную тишину треском пилорам, грохотом отбойных молотков, сигналами автомобилей; они будут гибнуть в несчастных случаях, бросать на произвол судьбы своих родных, будут лебезить перед своим начальством - они наполнят собою этот мир, и он станет маленьким и совсем неприспособленным для жизни, так как он сделается полным до краев.
      Словно маленькие человечки, эти жалкие людишки будут искать себе жертв, к которым можно прицепиться как пиявки присасываются к рыбе, и за чей счет можно поживиться. Всё у этих человеческих насекомых зиждется на несчастье другого, на созерцании несчастья, основанием которого служит сделанное зло одним, и помощь в преодолении этого зла другим. Но и тот, и другой относятся к одному и тому же несчастному человеку или человеку, существующему в несчастье.
      Жалкая, жалкая организация. Пошлое прозябание. Внутри мира нельзя быть. Я боюсь, что скоро наступит утро, и люди вырвутся на свободу. Почему Морфей не сделает так, чтоб человек спал очень долго, и очень коротко бы бодрствовал...
      Космическая Майя была похожа на лунную ночь. В ней так странно совмещались холод и огонь, что мне иногда было страшно её. Хрупкая, худенькая, с бледной кожей, малоразговорчивая, вся какая-то правильная, она выглядела больной и была действительно нездорова. По-моему, у неё не в порядке было сердце: уколы колола себе. И вот в этом больном сосуде бурлила яростная сексуальная страсть. Мы не занимались с нею сексом, она меня насиловала. А я боялся, потому что она, в моменты оргазма, теряла сознание, валилась на постель как будто умершая - это ужасное зрелище. Приходилось её приводить в чувство то брызганьем в лицо холодной водою, то отвешивать пощечины и трясти её как куклу.
      В такие минуты Майя мне напоминала раскаленную до бела кочергу. С виду белая, а притронься, обожжешься.
      Сошлись мы с ней в конторе, где я тогда работал. Она туда после окончания колледжа пришла устраиваться на работу. Наш шеф наказал мне практиковать нового сотрудника.
      На праздновании чьего-то дня рождения, которое происходило в офисе, я совершил непохожий на меня поступок. Все вышли курить. В зале остались только я и Майя. Она стояла возле стола, а я находился позади неё. Что-то дернуло меня внутренне подойти к ней, обнять её и поцеловать в шею. Она сразу же задрожала в моих руках, и сладко вздохнуло. Я так сильно возбудился, что практически раздел её. Но она вырвалась.
      - Тихон Владимирович, что вы делаете? - это самый любимый её вопрос, который она имела обыкновение задавать, когда нечего было сказать.
      - Не знаю. - я весь горел как бенгальский огонь.
      Зашли наши коллеги. Финансовый директор, Татьяна Семеновна, у которой я числился заместителем, сразу же заметила, что здесь происходило...обиделась, губы надула.
      - Ох, Тихон, Тихон. - похлопывала она по моему бедру, когда мы уселись за стол. - Решил испортить хорошенькую девочку?
      - С чего Вы взяли?
      - Вижу.
      - Так заметно?
      - Представь себе, заметно.
      - Жизнь личную, буду налаживать.
      - Тихон, тебе не дочка нужна, а мама.
      - Вы, Татьяна Семеновна, как всегда правы.
      В кафе "Московское" на улице Московская, недалеко от площади Революции, Круг её еще называют, в маленьком зале на втором этаже, жду Маю. Розы спрятал под стол. У неё день рождения. Замечаю сверху, как она заходит. Крутит головою по первому этажу, меня нет. Официантка подходит к ней, и провожает её ко мне наверх. Какая прелесть, она в этом коротеньком платьице, из под которого выглядывают стройные белоснежные ножки, и которое так элегантно облегает девичий её стан, и идеально круглые формы, что не заглядеться этою красою совершенно было невозможно. Ещё эта прическа, со спускающими на плечи завитыми как-то абсурдно локонами, и степенное поведение. "Ну, и девка же у меня, - думаю, - всем девкам девка". Поднимается по лестнице, а сидящие в зале на первом этаже так и вытаращивают на её прелести свои глозья. Эх, как приятно мне было в тот момент, когда они с завистью глядели на меня, когда она подошла к моему столику: нет, не с завистью, со злостью. А курицы их с такой же грустной миной на своих лицах, смотрят на Майю. И очень хорошо, очень хорошо.
      Майя сидит напротив меня, скромно опустив глаза, а я с удовольствием её разглядываю.
      - Что, так смотришь? - спрашивает, как обычно своим бархатным голоском.
      - Нравишься.
      - Да, ладно...
      - Неважно, ладно или неладно, все одно - красавица.
      Официантка ставила на стол разные закуски. Тоже ничего себе была официантка. Люблю рассматривать женщин. Хобби, наверное, у меня такое. Чувствую взгляд на себе. Майя смотрит с таким милым и светлым лицом.
      - Знаешь, - говорит, - а мне нравится наблюдать за тем, как ты смотришь на других женщин или тогда, когда ты что-нибудь делаешь, или кушаешь. Со стороны ты милый. Мне нужно тебе кое-что сказать.
      - Говори.
      - Мы не будем с тобою заниматься сексом до 15 ноября.
      Да, она могла сказануть что-нибудь в таком роде с абсолютно серьёзным видом. Вообще-то кардинальной серьёзности в ней чересчур много, слишком много.
      - Почему до 15, а не до первого?
      - Потому что 15 ноября я развожусь с мужем в суде. Когда разведусь, тогда и будем заниматься этим.
      - Ну, хорошо, до 15 ноября, потерплю.
      - Красивый букет. - поглаживая нежно-розовые цветы, с еще не опавшими с них капельками воды, печально произнесла она. - Такие розы к скорой разлуке...
      - Ничего подобного. Я знаю одного товарища, который своей жене вот уже десять лет дарит розы, и никакой разлуки не предвидеться.
      - Он дарит ей просто цветок и всё, просто цветок, который называется роза. А этот букет прекрасен. Я его сразу же полюбила...он слишком красив, чтоб служить долго. Розы вообще-то цветы печали. Они так сильно прекрасны, что скорое их увядание и их гибель, всегда печально и скорбно. Ромашки могут стоять в стакане сколь угодно долгое время, и их не жаль, потому что в них нет такой прекрасности как в розах. Розы холодные цветы. Мне нравятся они именно поэтому, и именно такого нежно-розового цвета, цвета женской слабости. А в этом букете она чувствуется еще сильнее, еще печальнее. "Унылая пора, очей очарованье, приятна мне твоя прощальная краса. Люблю я пышное природы увяданье". Я когда держу руку над этими цветами, даже ощущаю их прохладу...как мило.
      - Космическая ты девушка, Майя, ночная какая-то.
      Да, ночная. Но мой дух тогда был возбужден жизнью и страстью. После 15 ноября некоторое время мы насиловали друг друга. Я почему-то был зол на неё, а она постоянно требовала секса. Секса и секса. Что за интим!? Наконец, я выдохся. Я завоевал волю беса в женском обличье. В это же время я познакомился со студенткой 3 курса, факультета рекламы, Ростовского госуниверситета. Совершеннейшая противоположность Майи. Меня отфутболило от Майи к Ольге, совершенно, не по моей собственной воле. Я обращался как человечек внутри хрустального шара к ним обоим, всегда, будучи рядом то с одной, то с другой. Ольга из Краснодара была сбитой, крепкой, с раскосыми и бесстыжими глазами, кубанской казачкой. Третий размер её груди свел меня с ума. Если Мая завоевывала меня для секса, то Ольга постоянно его избегала. Первый раз у нас с ней это произошло практически как факт насилия: я овладел ей на кухне на одной из вечеринок, в квартире забитой до отказа народом. Потом дни и ночи напролет я не мог от неё оторваться.
      Мне пришлось приручать её к самому себе, потому что я был первым её мужчиной. Она боялась голого мужчину так же, как антилопа боится львов. Мало-помалу мне удалось настроить её как радиоприемник на мою волну. Для этого нужно было иметь терпение, которого у меня к тому моменту уже не было. Алкоголь не помогал ни в восстановлении сил, ни в повышении энергии активности. Как-то само собою я пристрастился к героину. Под его действием Оле со мною нравилось все больше и больше. Она радовалась и удивлялась моему состоянию. Я парил в каких-то облаках. У очумелого и совершенно безвольного сексуальной энергии во мне был целый кладезь, который никогда не мог прекратиться. Я мучил её, а она сходила от этого с ума, и дозволяла делать с собою практически всё. Свернется рядом со мною, таким милым клубочком, который только здесь и должен быть, как домашние тапочки возле дивана. Да, и она была домашней: горячей и доброй как русская печь. В ней я чувствовал сопротивление, она не давалась мне в руки, чувствовалось, что в ней действует воля, которая противится мне: это меня и распаляло. Мая же напротив, шла мне в руки, отдавалась, и в этом отдавание пыталась как бы владеть мною. Может я и фантазирую, но я противился этому всем своим существом. Не люблю давлению извне и не люблю, когда меня не любят так, как мне нужно. А как мне нужно - я не знаю.
      Майя меня за это и проклинала. Я стал её навещать все реже и реже. Зато под действием дурмана, она полностью удовлетворяла со мною свою неуемную страсть, половую булимию. Но, с ней становилось все хуже и хуже. Она плакала, а я на неё за это злился. Я не люблю рыдающих женщин: плачущих детей и стариков мне жалко, внутри меня всего переворачивает, когда встречаюсь с такими случаями. А рыдающие взрослые, хоть женщины, хоть мужчины, противны. Жизнь требует борьбы за свою участь, а не рыданий. Общество и его структура требует жертв и битв, войн и конфликтов, силы, наконец. Часто бывало, я просыпался оттого, что мне приснился очередной кошмар. Возле себя, сидящей и тихо плачущей, смотрящей на меня спящего, я видел Майю. Меня тошнило и рвало. Приходилось все больше и больше засыпать в нос порошка. Я уходил в туалет и таким образом приводил себя в порядок. Выходил из него, и набрасывался на её тело. Бедная моя Майя, она все спрашивала, что со мною происходит, никак не понимая, причин моих резко меняющихся состояний. В одно и тоже время, я любил её и ненавидел, винил во всех своих бедах. На тот момент дела мои шли из рук вон плохо. Грань, которая отделяла меня от бездны падения, уже стояла у меня перед глазами. Все чаще мне виделось, как я падаю вниз головою в эту черную и пустую дыру, но как безвольный организм, я с каким-то остервенением прожигал свои последние деньги: расходы мои резко превысили доходы. Хотя, эти мысли посещали меня ровно на мгновения, отделяющие трезвое состояние от пьяного.
      И всё-таки я оттолкнул Майю от себя. Она приехала в контору. С синяками под глазами от недосыпания, бледная и печальная, она потребовала объяснений. Я сказал ей, что приеду к ней и все объясню. Потом как-то всё закрутилось. Меня рвало на три части: с одной стороны Мая, которая уже угрожала мне чуть ли не самоубийством, с другой стороны, Ольга, к которой меня тянуло самого, и которая ужасно привязалась ко мне точно как собачка к своему хозяину, с третьей, Татьяна Семеновна, все более желающая большего внимания к ней. Не считая, четвертой стороны, работы.
      Нужно было что-то делать. Я собрал все деньги, которые были разбросаны в разных местах, покидал вещи в спортивную сумку, и уехал в Благовещенск, в гости к своему армейскому другу, Косте Жуку, ничего и никому не сказав.
      Жуку я очень благодарен. Черт его знает, чтобы случилось со мною, если бы не он. Этот тип с завидным постоянством появляется на моем горизонте, особенно тогда, когда мне совсем дурно. Что за беспредельная связь, знает, наверное, одно ПРОВИДЕНИЕ.
      - Тихоня, - говорил он, увидев меня, и сразу же поняв, в чем собственно дело, - если ты тот Тихоня, которого я помню и знаю, ты вынесешь все это.
      Два месяца меня лихорадило. Два месяца каждое утро мы бегали по пять километров, ездили на велосипедах, и в спортивном зале он доводил меня боксом до изнеможения. К вечеру мы вваливались в его квартиру и падали без сил. Но, несмотря, на усталость, я не мог заснуть. Всё это время, если я спал, то может быть от силы пару часов в сутки. Муторность, слабость, боль в суставах, лихорадка, отсутствие аппетита, дурные мысли в голове, галлюцинации и внутренняя тряска органов были постоянными моими спутниками. На второй месяц, правда, я почувствовал перелом в сторону лучшего. И в один прекрасный день я проспал шестнадцать часов кряду, проснувшись от чувства голода, и с приятными ощущениями. Даже покалывание мышц от нагрузок было приятным.
      - Ну, слава Богу, теперь ты как огурчик, сразу видно...
      Послышались шаги и голоса. К моей лавочке приближалась подвыпившая компания. Смутно уже различаю их силуэты. Неужели, они идут прямо в мою сторону? Несколько женских голосов и несколько мужских. Уже близко. Сомнений нет, направляются в мою сторону. Меня они не видят. Уже рядом. Я встал с лавочки.
      - Аааа...мамочка...что это? - заверещал женский голос, и её поддержал другой.
      Я перепрыгнул лавочку, и через куст исчез в парке.
      - Боже, я чуть не описалась от страха, что это было? - слышал я голоса.
      - Бомж, наверное, спал на лавочке...
      Иду по поселку, никого. Только каменный Ленин на площади Энергетиков так и стоит с вытянутою рукою.
      Все три мои знакомые дамы, плюс еще и жена, точно мне все напророчили. Татьяна Семеновна в том смысле, что я теперь живу с матерью, а дочь моя в Москве: вроде, как и не нужна она мне, если смотреть на то, что мы живем порознь. Хотя, она мне нужна самим только фактом её существования, и я ей нужен таким же самым образом. Мы прекрасно ладим друг с другом: правда, жена этому совсем и не рада. Ей нужны деньги, которых у меня нет. Вот и вся история. Но я не собираюсь из-за этого как-то менять свою жизнь: для этого нужно хотя бы изменить своё отношение к жизни в лучшую сторону. Майя предвидела нашу разлуку. Оля говорила мне, что от меня на версту воняет сексом, поэтому в мужья я ей не гожусь. И жена мне говорила, что толку от меня в семейных делах никакого нет. Очень жаль.
      Судьба? Закономерность природы? Естественный закон?
      Вздор. Все в жизни происходит случайно. Только глупец может думать, что прошлые события его жизни как-то влияют на настоящее положение или как-то вытекают одно из другого. То же самое, что сказать, если бы не было всех этих событий, то мне бы не было сейчас 35 лет. И меня бы не было вообще. Никакой взаимосвязи, никакой. Или, что например, в этой пустой округе вдруг на лавочку, где я спокойно себе лежал и никого не трогал, эта компания набрела согласно какой-то закономерности? Какой? Мне домой пора идти? Или, чтоб дамочка испугалась? Нельзя думать, что все события как-то взаимосвязаны между собою - это иллюзия. Мою жизнь составляют случайные события, калейдоскоп событий, не схваченных между собою никакой причинной связью, никакой. Все происходит, и происходило вдруг, внезапно. Единственное, что ответные действия мои на эти внезапности происходили в согласии с моею волей, и не более того. Или положим, если кто-то скажет, что все эти события, которые произошли со мною, должны были произойти именно со мною, а не с кем-то другим, тот забывает, что "Я уже есть". И без меня - это уже, естественно, другие события. Изыми меня из моей жизни, и нет событий. Но изъять меня из моей жизни невозможно, следовательно, и другие события невозможны без меня, поэтому и кажется, что все не случайно, а закономерно.
      Есть - случайное в этом мире Я и его события - и то, и другое - случайно; нет меня и нет событий, нет случайностей - следовательно, закономерно.
      Просто, приятно сознавать себя делателем своих собственных ситуаций и руководителем своих собственных событий. Кто же не является творцом самого себя? Спроси, у любого, любой так и думает. Нисколько. Передо мною встают ситуации, и в один миг я должен принять решение как на них реагировать. Я реагирую очень просто - не обременяю своим присутствием других. Я понимаю, что именно в этой ситуации, именно с этим человеком, именно в этих условиях я лишний, посторонний, который приносит несчастье и себе, и другим. Мне хочется освободить других от меня самого, и меня самого от них. Постоянный путь освобождений, путь убегания от ситуаций, в котором я втыкаюсь в другие ситуации, от которых вновь убегаю - вот что такое моё бытие. Груз, состоящий из событий и людей, в которые они вплетены, всегда груз, который давит, придавливает к земле только одним фактом своего существования. Его хочется сбросить с себя, переступить и пойти дальше. Он подобен тому, как если бы какой-нибудь человек, неожиданно, запрыгнул на плечи, и стал бы командовать, куда его тащить.
      Мы сами вплетаем себя в эти ситуации. Протащив их, с десяток метров, уже привыкаем к тяжести и тащим дальше. Тогда уже нет сил, сопротивляться этому тяготению: оно овладевает личностью, и finita la comedia. Нам трудно заметить, на самом деле, что мы, как говорил классик, "лишние на этом празднике жизни".
      Я плохо чувствовал желания других людей: они всегда мне представлялись, какими-то недоделанными до эталона. Сейчас, и вовсе путаюсь во всем этом, потому что сам "ничего не хочу" и живу с острейшим чувством непостоянства. Все случайное - непостоянно, вернее, постоянное обращение в свою противоположность или вообще в небытие, в ничто. Сомнение в стабильности - это еще одно следствие случайности, которая получается тогда, когда в мое кажущееся стабильным существование внедряется помимо моей воли спонтанность случая. В самом деле, империи возникают и рушатся, идеологи их, как приходят, так и исчезают, теории этих демагогов, что тополиный пух, сдуваемый ветром с кучи мусора, писатели и философы изрекают правды и навлекают на себя гнев толпы, союзы, объединения, общества образуются и разрушаются со страшной стремительностью, мода меняется чуть ли не каждый час! От этого всего голова идет кругом, тем более тогда, когда нужно каким-то образом всунуть себя в эту катавасию, и еще остаться целым и невредимым. Деньги, которые вроде бы формируют твердое убеждение каждого, что они суть некий символ постоянства, всегда кажутся таковыми только в моменты их движения из одной части в другую. Их постоянно нужно выменивать на товары, и их постоянно нужно больше, чем их есть. Ума не приложу, кому может видеться этот мир - закономерным?
      
      Светает...
      
      На проспект вышли дворники. В районе магазина "Восход" они занялись своим привычным делом.
      - Ах, ты псина...ну, пошла вон отсюда! - закричала женщина в оранжевом жилете на собаку и бросила в неё метлу. Собака запищала.
      - Ты, что делаешь, дура! - заступилась за собаку другая в таком же, как и у другой оранжевом жилете.
      - Сама дура! Не видишь что ли, нагадила, паскуда, прямо среди дороги. Выметай, теперь за нею.
      - Так, это же собака. Она понимает, разве?
      - Иди, и убирай сама. Заступница еще одна нашлась.
      Женщина снова попыталась ударить собаку, которая спряталась за своею заступницей.
      - Уйди с дороги, Мария, а то пришибу и тебя, вместе с собакою.
      - Я те пришибу!
      Они стали напротив друг друга с поднятыми метлами в руках, как будто и в самом деле собирались сразиться на них. Собака, тем временем, потрусила за магазин, постоянно оглядываясь, назад.
      - Да, иди ты, знаешь куда...
      Прервала скандал зачинательница ссоры, отправляясь мести аллею.
      
      А я бреду домой. Какие люди все-таки грубые существа.
      
      Понедельник...
      
       Поздним утром за просмотром статей, посвященных Ермаку Тимофеевичу.
      
      Эта историческая личность во мне всегда вызывала интерес. В Новочеркасске соборная площадь называется площадью Ермака, потому что на ней помимо собора стоит огромный высоченный памятник Ермаку, еще имеется на ней памятник атаману Платову. Но Ермак мне по душе более, чем Платов. В Ермаке есть подвиг. С ним связано представление о подвиге человека, ищущего свободу. "Куда нам бежать? - говорил он на казачьем кругу перед боем с татарами в Сибири. - Уже осень; реки начинают замерзать. Не положим на себя худой славы. Вспомним обещание, что мы дали честным людям перед Богом. Если мы воротимся, то срам нам будет и преступление слова своего; а если Всемогущий Бог нам поможет, то не оскудеет память наша в этих странах и слава наша вечна будет".
      Он шел в свободные места, поэтому и подвиг его заключается в поисках вместе с этими местами, и свободы. Это не восстание Степана Разина против власти и государства, а уход от государства в свободу, и это подвиг. Биография Ермака крайне скудная. Данных практически нет. От этого и ореол его поступка более прекрасен. Атаман весь впереди, весь в пустоте Сибири, в безлюдных местах, весь в устремленности в ничто, в нечто неизведанное, холодное, вечно-мерзлое, таёжное и глухое. Здесь, идеал, который необходимо осуществить, и осуществить так, чтоб не опозориться перед родными людьми. Действие во имя их, и для них. Грандиозных размеров личность, как и памятник. Говорят, что немцы пытались опрокинуть этот монстр, но только смогли сорвать с его руки шапку Мономаха. Он непобедим. Курсанты военного училища после выпускного имели обыкновение ночью натирать ему сапоги ваксой, и стрелять холостыми самодельными взрывпакетами из царь-пушки, которая стоит возле музея Донского Казачества. Не знаю, сохранился этот обычай или нет.
       Психологически Ермак именно, как мне кажется, страстно себя любил. Без этого врожденного самолюбия невозможна ни гордость самим собою, ни благородство, ни рыцарство, ни нравственность. "...то срам нам будет, и преступление слова своего" - без себялюбия такого не скажешь, и таким же образом не поступишь. Сама любовь к самому себе, уже поступок, поступок вольный и свободный.
      Во дворе 13 школы встретился мне Гена со своею женою. Они оба ненормальные. Так и сошлись вместе, нашли друг друга. Сколько себя помню, Гена все время в одной поре, как будто не растет вовсе.
      - Привет, Тихон. - радостно жмет мою руку, своею железной хваткой: хлипкий на вид, а в руках сила чувствуется.
      - Здорово, Гена.
      - Это жена моя. - жена смутилась.
      Как дети малые, ей богу.
      - И как семейная жизнь?
      - Хорошо. А я все там же, в казаках.
      - Что нового?
      - Сапоги твои хромовые износились. У тебя нет других?
      - Нет, откуда.
      - Жаль. На круг не в чем идти.
      Они пошли дальше, а я на автобусную остановку возле больницы.
      Вот люди, которые, в натуральном смысле слова, живут нравственно и добродетельно. Им даже перед смертью исповедоваться не в чем. Придет поп к ним, а они и не смогут даже ему что-нибудь сказать. Никакого раскаяния, потому что греха нет на душах их, совсем нет. Отчим мой перед смертью, матери серьёзно наказывал, чтоб она не вздумала к нему священника позвать.
      - А то, - говорит, - как встану из гроба от стыда такого, что прикажешь дальше делать.
      
      В автобусе ? 11
      
      Символично то, что исторически казачество формировалось, как общность людей, любящих свободу и волю и, которые из-за этой их врожденной особенности, не могли существовать в объективной среде, в среде государственной и общественной. Поэтому и устремлялись они на вольные просторы. Нынче нет таких просторов, все занято людьми. А невозможность сосуществования с ними уже расценивается как шизофрения - нарушение способности человека приспосабливаться к среде обитания и нарушение процесса восприятия действительности. Бывает интересно, нравственно-чистая шизофрения? Думаю, что она такая и есть. Я случаем на психически-больного не похож со стороны? Самого себя-то трудно понять.
      
      возле памятника Ермаку
      
      В соборе ставят свечки и светят воду, пасхи и куличи; атаману Платову молодожены возлагают цветы, как и всем другим памятникам. Ермаку же цветов не возлагают, только фотографируются возле него. Никому и в голову, наверное, не приходит, что он погиб. Он превратился в вечно живой миф. Цветы, венки и гирлянды возлагают тем, кого считают умершим, мертвым. Ермака таким не считают.
      Огромен его масштаб, очень огромен, широчайший, неохватный. Его погубили куча маленьких человечков. Они набросились на него как пираньи на большую рыбу. Умопомешательство Джонатана Свифта именно сводилось к представлению о том, как лилипуты повязывают веревками огромного спящего Гулливера. Так мелкие людишки обыкновенно поступают с грандиозными личностями. Индивидуальность против толпы - вечное противостояние бытия, причина войн и конфликтов, смертей и трагедий. Индивидуализм в этой борьбе побеждает тогда, когда он хорошо вооружен, а толпа выигрывает тогда, когда особенно в ней развита хитрость и коварство: качества, отличающие ничтожную личность от великой.
      - Я знаю Ваську. Это брат Петьки. А у Петьки есть дальний родственник, управделами самого президента. Так что я не просто так, а фигура из приличного семейства.
      - У меня в кумовьях числится Боря - самый богатый человек в нашей округе, - это тебе не халям-балям.
      - Сегодня со мною поздоровался старший мастер. Руку теперь мыть не буду целый год.
      - Эта вяленная рыба очень и очень хорошая. Её постоянно покупает Мопсиков, и говорит, что вкуснее ничего не пробовал.
      Вот примеры высказываний ничтожных и пустых личностей, которые только и могут ощущать самих себя "с кем-то", "в одном ряду с...".
      Записал в блокнот: С одной стороны, минута славы; с другой, вечная слава. Первое - ничтожностям, второе - великим.
      В "Доме книг", не доходя квартала до Азовского рынка, рассматриваю книгу В. В. Розанова "Уединенное" и "Опавшие листья". Наконец-то в книжных магазинах нашего бубырятника стала появляться серьезная литература. А то всё инструкции по похуданию, кройки и шитья, да интеллектуальных детективов (черт его знает, что это такое). Продавщица пристально за мною наблюдает. Смотрю на неё, она смотрит в другую сторону, делая вид, что ничего странного не происходит. Смотрю в книгу, она снова смотрит на меня. Неужели книги воруют? Другой причины всматриваться в посетителя вроде бы никакой и нельзя придумать. Покупаю книгу. Всё одно - смотрит.
      Просматриваю на автобусной остановке "Опавшие листья". Зачитываюсь каждой строчкой. Стало плохо видно. Темнеет. А я и не заметил. Наверное, и автобусы свои пропускал.
      Читаю дальше уже в автобусе.
      Суть вопроса в делах человеческих, в образе жизни. Сами по себе дела необходимы, чтоб мыслить о чем-нибудь. Человек, когда что-то делает, отвлекает рефлексирующее сознание и в моменты деланья мыслит о чем-нибудь, несвязанном с делом, которым он занимается. За матерью приметил, когда она о смертях заводит разговор, то после обязательно хватается за веник и начинает мести. "Вот мне на днях рассказывала, как у мужа Светланы Валентиновны случился инсульт. Его подержали в больнице, после выписали домой, и сказали ей "Ждите. Скоро помрет"". Разволновалась, и схватилась за веник, чтоб отвлечься от гнетущих её мыслей.
      У В. В. Розанова - это особенно заметно. К примеру: "Отчего нумизматика пробуждает столько мыслей? Своей бездумностью. И "думки" летят как птицы, когда глаз рассматривает и вообще около монет "копаешься". Душа тогда свободна, высвобождается. "Механизм занятий" (в нумизматике) отстранил душевную боль (всегда), душа отдыхает, не страдает. И, вылетев из-под боли, которая подавляет самую мысль, душа расправляется в крыльях и летит-летит. Вот отчего я люблю нумизматику. И отдаю ей поэтичнейшие ночные часы (за нумизматикой)".
      Вот оно - философское описание сознания обращенного в другую сторону оттого, что оно есть и, которое при этом остается самим собою, нисколько не обращаясь в то, что оно есть. Весь Розанов таков. У него мысли, то за нумизматикой, то за набивкой табака, то за корректурой статьи, то за чаем, то на извозчике. Хотя, эпоха нынешняя, напротив, расплодила во множестве фандоринцев. Не далек час, когда они от обращения своего перейдут к обрезанию.
      Однако, не любят они себя. Не знают, как это может быть вообще. Материалисты, одним словом. Для этих, полюбить самого себя и полюбить свою собственную печень - одно и тоже. Поэтому и не понимают, что это за себялюбие такое, и в чем его смысл вообще.
      Вышел на второй Мелеховской, когда уже совсем темно. Остановки сейчас выстроены кирпичом и с обязательным коммерческим магазинчиком в них. Очень удобно. На второй Мелеховской возле остановки еще сделаны лавочки, на которых люди ожидают автобус и, на которых по вечерам собираются любители попить пива и чего-нибудь покрепче. Лавочки эти как бы уходят в редкую посадку, отделяющую дорогу от жилых дворов. Направляюсь по тропинке, идущей через неё, к дому. Чувствую, что-то ухватило меня за левую ногу. Оборачиваюсь, и вижу дворнягу, которая это сделала. Она стоит в трех метрах от меня, и смотрит в мою сторону. Я смотрю на неё. Черт его знает, что такое.
      - Брысь! - почему-то вырвалось у меня, и собака убежала.
      С лавочек послышался пьяный смех.
      - Собаки чуют, кого кусать, а кого нет. - говорил один голос. - Точно, пакостный какой-то тип. - другой. - А, ну-ка, пошли посмотрим...- сказал третий.
      Я быстро пошел к дому, почти бегом. За спиной раздавались свист и хохот.
      
      Дома...
      
      Смотрю на себя в зеркало. Небритый, в поношенной одежде, с непричесанными волосами - леший, одним словом. И почему бы меня не разглядывать тем более в том месте, куда ходят этакие аккуратно одетые читатели. Чушь! Книги читают в основном бедные люди. Обеспеченные, если читают, то исключительно фамилии авторов, название, аннотацию в начале книги, может быть первые десять строк и последние: зато читают очень и очень много, по сотне томов в месяц.
      Собака за ногу схватила. Хорошо, что не прокусила ногу, пришлось бы уколы от бешенства в живот воспринимать. Говорят, мерзопакостная процедура. Собака, точно почувствовала, что я не совсем честный тип, вернее, совсем и не честный. В Благовещенске с Жуком промышляли всяким криминалом, пока не попались. Я как-то чудом срока избежал. В сизо полгода попарился. Всегда так.
      На втором курсе училище писал рапорт на отчисление.
      - Диверзин, - орал на меня комбат, - ты думаешь домой пойдешь отсюда? Нет, не домой. Дослуживать в войска. И обязательно на Кавказ: во Владикавказ или в Буйнакск. Вот, куда я тебя засуну.
      - Засовывайте, куда хотите.
      - Молчать, товарищ курсант! - голос у него, как у церковного колокола. - А о матери, ты подумал?
      - Я сам решаю, что мне делать.
      - Молчать, я сказал! Лично ты должен учиться и будешь учиться...
      - Не хочу я учиться. Тем более, и не учусь совсем.
      - А ты учись.
      - Я же говорю, не хочу.
      - Не хочешь - заставим, не можешь - научим.
      - Ну, что Вы за человек, товарищ полковник. Вам-то, какая разница.
      - Большая разница, Диверзин, очень большая. У меня за каждого из Вас сердце болит, понимаешь. А ты рапорт настрочил. Отучись, и пиши рапорта другому комбату.
      - Вы не имеете права мой рапорт не пускать в ход...
      - Молчать! - весь белый. - Молчать, курсант! Старшим в задницу не заглядывают! Мне решать, что делать с твоим рапортом...
      - Не Вам.
      - Тьфу, ты, дубина стоеросовая. - нажимает на кнопку селектора для связи с дежурным по роте. - Дежурный, Жука ко мне.
      Жук меня и отговорил от этой затеи. А всё одно - распределили меня в Грузию, да еще и в разведбат. Боевые выезды, блокпосты, сопровождение колонн в горах - сказка. Батальонная жизнь - скука и болото. Насилу уволился.
      
      
      Среда, полдень
      
      
      Стук в дверь. На пороге цыганка с мальцом.
      - Помогите, чем можете.
      - Заходи!
      - Куда? - вытаращивает на меня свои черные глаза.
      - Сюда, в коридор. И мешок раскрывай.
      Зашла, мешок развернула. Я ей туда старых вещей набросал.
      - Спасибо! Погадать?
      - Так ты же гадости нагадаешь какой-нибудь.
      - Правду скажу. Дай левую руку.
      Дал ей свою руку. Стоит и долго смотрит.
      - Дай правую.
      Даю правую. Голову на бок скосила, теперь на меня смотрит.
      - Под несчастливой ты звездою родился. И судьбу свою поменял. Руки разные у тебя.
      - Я же говорил, что ничего хорошего не скажешь.
      - Почему?
      - Под несчастливой звездой, ведь, говоришь.
      - Плохо родиться под звездой, разве, хоть и несчастливой? У тебя на левой руке звезда. Вот она (показывает). И линий головы на правой уже две, вместо одной на левой. Два пути у тебя, две судьбы. Первая, ты будешь богат, но слишком поздно; вторая - будешь несчастлив в любви; никогда не удовлетворишься ею и не испытаешь счастья. Удачи тебе, рома!
      Ушла. Ничего нового не сказала. Тут проблема извечная, может ли быть счастлив человек богатый и безусловно ли счастье человека бедного. Ни то, ни другое не ведет к счастью вообще. Они оба одинаково несчастливы. Что касается меня, то я выбираю первое: быть богатым и несчастным гораздо разумнее, чем быть бедным и счастливым (?). Бедный счастлив своим представляемым счастьем: потому что другого нет у него ничего. "Было бы счастье, да несчастье помогло". Но, "нет в жизни счастья, век воли не видать" - это правильно. Нет на земле счастья вообще, неприспособлен человек к счастью. Я лично не знаю, что такое счастье, поэтому и не хочу его - оно меня пугает и насилует только. Какой мудрец вообще выдумал это слово?
      Вот именно сейчас, я счастлив? Не знаю. Знаю, что другим я приношу одни лишь несчастья, особенно женскому полу, поэтому и сам несчастлив. Два человека, наверное, вообще не могут быть счастливы друг с другом в один и тот же момент времени. Счастье одного - это несчастье для другого, и счастье первого, может быть следствием несчастья второго: как несчастье Христа особенная радость для верующих в него. Не хочу быть Христом, даже на миллиграмм не хочу.
      Иду к экстрасенсу. Товарищ посоветовал хорошего провидца, женщину, у которой когда-то из-за сильного стресса открылся "третий глаз". Посадила на диванчик, говорит, чтоб я закрыл глаза и расслабился. Так и делаю.
      - Всё, - говорит, - просмотрела твою ауру. Нормально, за исключением одного - водку тебе пить нельзя, и наркотики употреблять тоже нельзя.
      - Почему?
      - Потому что мозжечок у тебя раздвоенный.
      Дома, смотрю в энциклопедии, что такое мозжечок. Мозжечок - это часть ствола головного мозга. Состоит из древнего отдела - червя и филогенетически нового - полушарий, развитых только у млекопитающих. Играет ведущую роль в поддержании равновесия тела и координации движений. То есть, состоит из двух частей. Причем здесь физиология, она же эзотерическое раздвоение имела ввиду! Всё хочется отрицать, и ничему не хочется верить. Такова природа моего духа, нет - души.
      Раздвоенный я потому, что люблю сам себя, люблю нечто во мне самом, так называемую, душу. "Душа, - как говорил один герой из рассказа, - патока моих кровей". Так, и что же это за человек такой, если у него мозжечок единый и спаренный? Непонятно, где древность в нём, а где современность, про будущее и говорить не приходится вовсе.
       Забыл купить сигарет. Всю дорогу домой думал зайти в магазин, так и прошел мимо. Нужно идти обратно. Возле дома строители выкорчевали все бордюры. Будут делать новую отмостку, и заливать всё асфальтом. Даже, не возле нашего дома, а вообще в нашем квартале: до самой главной дороги расковыряли. А народ старые бордюры себе на дачи, да на коттеджи присмотрел. С соседнего дома одни, даже в багажник Мерседеса бордюры стали засовывать. Собралась толпа жителей. Кричат: "Воровство! Держи, жуликов!". Прораб подошел, разрешил забирать бордюры. Понеслась, душа по кочкам. Пять секунд - и пустырь. С балкона еще видел как бордюры отвозили на коттеджи, в особняки из красного кирпича на "Поле чудес". Столько денег иметь, а бордюры старые во дворы тащат. Нет, купить на ЖБИ новенькие и аккуратные. Все же красивее. Никакой эстетики.
      Покупаю сигареты, и снова рассматриваю живот кассирши. Тянет меня к нему, опять мимо ларька возле дома прошел.
      - Тихоня! - вместе со мною из магазина выходит Ксюша. - Привет, пропащий.
      - О! Привет.
      - Покурим?
      - Покурим.
      Сели на лавочку в парке, на которой я недавней ночью лежал.
      - Что не заходишь? Поматросил и бросил!
      - Какой там, поматросил...
      - Ну, ты и свинья, Тихоня.
      - Да, пошла ты, дура...- хотел встать с лавочки.
      - Ну, не ругайся, - схватила за руку, - тебе не к лицу. Твоею руганью и комара не испугаешь...
      Об этом мне дочка говорила. Я вскипал на неё, а ей один только смех. "Ты такой смешной, - говорила, - когда ругаешься, с ума просто можно сойти".
      -...в тебе мужского ничего нет, как девица ты, ей богу...
      А об этом Ольга мне постоянно говорила. Допытывалась, есть у меня кроме неё кто-нибудь еще или нет: "Не ври, Тихоня, ну не ври. - весело говорила мне. - От тебя бабами несет на сто километров вокруг". У неё всё на нюх переводилось. Запахи она любила: что было, то было.
      -...не то, что мой, мужичище! Работает на трех работах: станция, шабашки и по сельскому хозяйству. Квартира, дети, деньги - это мужик. Ему и рта своего лучше не открывать - обязательно какую-нибудь чушь сморозит и даже не поймёт, что сказал, кому сказал, почему сказал. Зато, домашний и влюбленный. Слушай, Тихоня, что хотела спросить у тебя! По мужской линии у меня слабоват: думаю, настойки ему специально для мужской силы незаметно вливать в чай. Ты как думаешь: вливать или не вливать?
      По-моему у неё в голове одно и тоже вертится. Одна единственная проблема по кругу бегает в черепной коробке.
      - Любовника найди себе.
      - Где же я тебе его найду? Здесь, днем с огнем никого не сыщешь.
      - Не знаю я, где и кого следует искать.
      - Вон мой чешет с работы. Ничего вокруг себя не видит. Свистеть умеешь? Свистни!
      Свистнул. Ксюша замахала руками, крутящему во все стороны головой, мужу.
      - Ладно, побежала я. Заходи в гости...
      "Какая гадость, какая гадость - эта ваша заливная рыба" - пробурчал я сам себе; встал с лавочки и направился домой. Проходя мимо соседского дома, издали мне на глаза попалось огромное белое пятно, которое виднелось на крыше подвала. Мне показалось, что это обман зрения. Решил свернуть в ту сторону и пройти мимо этого пятна. На подвальной крыше, загнувшись в три погибели в известной позе, толстая девица в прозрачной юбке, из-под которой и светилось это самое белое пятно, наводила порядок. Удивиться или возмутиться мне не дал детский крик - "Заходи сюда, сука", - раздавшийся из окна квартиры на первом этаже соседнего подъезда: в окне стоял двухгодовалый малец.
      Стою на своем балконе. Начался дождь. Свежо и хорошо. С балкона моего открывается вид на бескрайние поля, разделенные одно от другого редкой посадкой. На сколько километров они растягиваются, трудно сказать вообще. Поля, поля и поля. Яблочные сады, пшеница, озимые, виноградники, маленькие речки, поливные арыки...и даль. Взгляд упирается в то место, где сходится земля с небом. Иногда, я просто смотрю в даль: нравится. Сейчас смотрю, и думаю о письме жены, которое получил по электронной почте. Назначила мне встречу. Хочет поговорить. Спрашивает, приеду ли я. Что за вопрос, конечно, приеду, хотя она этого и не заслуживает.
      Стемнело. Иду выносить мусор. Бросил пакет в мусорный бак. Промахнулся. Раздался стон, и из-под бака кто-то начал выползать, что-то бурча непонятное. Человек. Думаю, бомж.
      - Тихон - это я. Не узнаешь?
      - Нет. - действительно не узнаю.
      Человек, встав на ноги, в полный рост, не удержался на ногах, и точно бы упал, если б не схватился за мусорный бак.
      - Ну, я это...сосед твой с соседнего подъезда.
      Не узнаю.
      - Возьми меня, - протягивает он мне свои руки, - забери! Доведи до дома...
      Он мне кажется демоном, оборотнем, огромным волком, стоящим на двух задних лапах. Я мотнул несколько раз головой, и побежал домой. А позади меня раздавалось: "Тихон...Тихон...иди сюда...иди сюда, Тихон"...
      
      5 апреля 2007 г.

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Ручко Сергей Викторович (delaluna71@mail.ru)
  • Обновлено: 04/09/2008. 115k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.