Ручко Сергей Викторович
К Онтологии Дурости

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Ручко Сергей Викторович (delaluna71@mail.ru)
  • Обновлено: 01/08/2007. 51k. Статистика.
  • Статья: Философия
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    И вообще если взглянуть на интеллектуальное предрасположение к дурному, то оно действительно показывает всякую интеллектуальность – дурной интеллектуальностью.

  •   Сергей Ручко
      
      К ОНТОЛОГИИ ДУРОСТИ
      
      
      I. ПСИХОЛОГИЯ НОЯ
      
      'И увидел Господь [Бог], что велико развращение человеков на земле,
      и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время;
      и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел
      в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков,
      которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и
      птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их.
      Ной же обрел благодать пред очами Господа [Бога]' [Быт.; 6, 5 - 8].
      
      
      Представления и легенды о великом наводнении распространены практически во всех народах. Древнейшее описание этого катаклизма восходит к американским индейцам майи, сохранившееся в одной из трех рукописей, так называемого 'Кодекса Тро-Кортеса', который тайно был вывезен в Европу и таким образом спасенный от испанского вандализма. В нём потоп связывался с гибелью древней страны земляных холмов Му (исследователи считают, что речь здесь идет об Атлантиде). В рукописи говорится: 'Наконец поверхность земли разверзлась и было разрушено десять государств. Они погибли вместе с 64 миллионами их жителей за 8060 лет до нашей эры' [См. Заин К. К. Духовная астрология: истоки астромифологии и Религии Звезд. Пер. с англ. - К.: 'JANUS BOOKS', С. - Пб.: ООО ЭТО 'Экслибрис', 2002, сс. 96 - 100]. В этом же издании Заин приводит аналогии с описанным Платоном в 'Тимее' и 'Критии' рассказом египетского жреца Солону, в котором он повествует о гибели Атлантиды. Также Заин поясняет, что мифы и легенды о древнем потопе повсюду связаны с человеческой греховностью. Атлантида, например, согласно преданию, говорит он, погибла из-за приверженности ее обитателей черной магии. Прошлогодние цунами, которые обрушились на индонезийские острова, некоторыми представителями нашего духовенства распознавались карой Господней. Библейское повествование о Ное, на которое ссылается и Заин, этих же самых корней.
      
      Особенность психологии Ноя состоит в гипертрофированной моральности Я. Вернее, этой моральности, во-первых, Я требует от других, представляя их, во-вторых, всецело греховными, нечестивыми и дьявольскими созданиями, которые, в-третьих, должны все погибнуть или которых должно умертвить, оставив только избранных, и эти избранные, в-четвертых, суть Я. Иначе говоря, самое моральное на всем белом свете Я - избрано богом. Гипертрофированная моральность Я также проявляется и тогда, когда оно раскаивается, так как раскаяние - это то же самое проявление гипертрофированной моральности. Однако, если Я всякое суть Я Ноя, то, что же тогда это представляет собою в общественной совокупности этих самых Я? Мысля общество таких гипертрофированно-моральных личностей, мы просто не находим в них Ноя, поэтому эта невозможность отыскания феномена на сто процентов действительного в непосредственном созерцании всякого Я и ничтожит само Я как действительное, а в факте обратной деградации и вовсе умерщвляет любую моральность вообще.
      
      Гипертрофированная моральность Ноя дала ему ясное представление о гипертрофированной аморальности других, следовательно, избранность Ноя для самого Ноя не была чем-то не существующим. Поэтому он, повинуясь то ли внутреннему голосу, то ли инстинктивному устремлению своей природы начинает строительство ковчега. Построив его, он вводит в него жену, зверей и скотов - чистых по семи, нечистых по два, - птиц, берет с собою пищи на всех и пр. Вода заливает всех остальных кроме его ковчега, и от Ноя происходит иной род людей. Анархическое здесь то, что этим же самым манером вообще-то уже жило, живет и будет жить всякое живое существо и общество в целом. Ной - то же самое, что и вообще человек, который в процессе труда, строит себе дом, заводит жену, скотину, птиц, облагораживает то ли свое деревенское имение, то ли дачу, то ли городскую квартиру и как бы прячется в своей частной собственности от других, вообще от общества. Но такое построение иного общества лишенного власти, возможно лишь внутри малой части этого самого общества, внутри частной собственности, внутри семьи. Более того, в этой маленькой общественной ячейке все равно власть принадлежит Ною: он построил ковчег, он выбрал себе жену, он выбирал и все остальное. Вместе с тем, в строгом смысле слова, Ной ушел из общества, убежал из него, отгородился высоким забором, и произвел на свет, как ведает Библия, например, одного из своих сыновей, Хама. Что означает само слово 'хам' - известно.
      
      Итак, выражаясь терминологией Достоевского, нигилистическое забвение приличий именно происходит от гипертрофированной моральности психологии Ноя. В Бесах этот переход особенно заметен: вернее, не переход, а обращение одно в другое. Вообще-то, весь Достоевский - это описание смут, хаоса, безбожия и. т. п. Мир Достоевского - нечто дьявольское, люди абсолютно греховные экспонаты, и нет в этом мире никого, кто бы мог назвать себя честным и чистым пред лицом Бога, кроме как герой Бесов, господин Г-в, от чьего лица ведется повествование.
      
      Федор Михайлович говорит и о том, что человеческая природа на 99 % зло. Но 1 % в ней - добро, божественная искра. А обширнейшее добро - это общечеловеческое добро, общечеловеческий идеал в образе Христа. И тут же он требует того, чтобы человек был самим собою. То есть был злым и дурным. Другим он быть не может, потому что, по Достоевскому, он не ведает о том божественном, что в нем есть. Он замечательно по этому поводу говорит: 'Ну что, если б каждый из них вдруг узнал весь секрет? Что, если б каждый из них вдруг узнал, сколько заключено в нем прямодушия, честности, самой искренней сердечной веселости, чистоты, великодушных чувств, добрых желаний, ума, - куда ума! - остроумия самого тонкого, самого сообщительного, и это в каждом, решительно в каждом из них! /.../ Да, господа, в каждом из вас все это есть и заключено, и никто-то, никто-то из вас про это ничего не знает! ...Клянусь, что каждый из вас умнее Вольтера, чувствительнее Руссо, несравненно обольстительнее... Дон-Жуана, Лукреций, Джульетт и Беатричей! ...Но беда ваша в том, что вы сами не знаете, как вы прекрасны! Знаете ли, что даже каждый из вас, если б только захотел, то сейчас бы мог осчастливить всех в этой зале и всех увлечь за собой? И эта мощь есть в каждом из вас, но до того глубоко запрятанная, что давно уже стала казаться невероятною. И неужели, неужели золотой век существует лишь на одних фарфоровых чашках? ...А беда ваша вся в том, что вам это кажется невероятно'.
      
      Это уже не один процент, а целая глыба, практически даденная, она бы не могла быть незаметной и маленькой и не могла бы казаться невероятною, существуя в человеке: и она, собственно, существует именно так как описывает её существование Достоевский. Весь фокус природы человеческой, однако, показывает то, что именно таким, как описано выше всякий человек себя и представляет: мнит себя большим, чем Руссо и прочие. Ох! Было бы, напротив, истинным благом для любого субъекта смочь узреть себя неизмеримо далеко от Вольтеров и Руссо. Было бы, действительно, очень прекрасно, если бы каждый познал свою дурость, убогость и ничтожество пред всеми ними. Просто, искренне, великое отвращение к самому себе по причине своей дурости и своей идиотичности только и может подтолкнуть человека к тому, чтобы он захотел каким-нибудь образом приблизиться к великим именам, и не просто приблизиться, написав некую книжку и растиражировав её посредствам рекламных компаний и вложенных денег, а прожил бы, прочувствовал бы всё написанное без остатка. Понимание того, что моё великое Я суть дурное Я - вот первейшее условие, которое может подтолкнуть любого к тому, чтобы сделать это дурное Я - мудрым.
      
      Камю в Чуме тоже повторяет библейскую повесть о Ное. Чума у него - это та же самая жизнь. Читать эту повесть трудно лишь потому, что люди в ней, выражаясь словами Гоголя, мрут как мухи: у Камю - как крысы. Тысячи и тысячи погибающих и умирающих. Уже доходишь до того, что пару сотен людей умерших от чумы в один день не производят никакого впечатления. Постоянство Камю - мор вокруг его героя, доктора Риэ, который, как истинный Ной, остался безгрешным, выжил и когда эпидемия сошла на нет, радуется этому везению. Герой Камю - это такой человек, который в годину повсеместного мора, только и может реализовать своё геройство и который становится в своем рассказе на сторону 'зачумленных' в память о них, и который теперь стал больше восхищаться ими, чем презирать. Но восхищаться кем - уже мертвыми! И презирать кого - еще не умерших! Чужая смерть, однако, прекрасна во всякие времена. А если же поголовного мора нет, то, стало быть, и геройства нет. Или, по его мнению, добрый человек - это обязательно мертвый человек? Об этом позже.
      
      Ведь, как следует понимать последние строки Чумы: 'Ибо он (Риэ) знал то, чего не ведала эта ликующая толпа и о чем можно прочесть в книжках, - что микроб чумы никогда не умирает, никогда не исчезает, что он может десятилетиями спать где-нибудь в завитушках мебели или в стопке белья, что он терпеливо ждет своего часа в спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках и в бумагах и что, возможно, придет на горе и в поучение людям такой день, когда чума пробудит крыс и пошлет их околевать на улицы счастливого города'. Этот микроб, как полагает Камю, аморальность человека, его греховность. Но глубочайшим заблуждением является понимание того, что есть нечто до такой степени мизерное и совершенно незаметное, которое и воспроизводит весь хаос и мракобесие в мире. Никак. Просто есть масса людей, которые, смотря во все глаза на то, что несет для них угрозу, видят в этом лишь то, что им хочется увидеть, и это 'хочется' всегда прекрасно и правильно. Оттого-то очевиднейшее зло является вместе с тем добром. Гипертрофированная моральность, которая требуется от другого, вот это и есть самое натуральное несчастье как в индивидуальном смысле, так и в общественном. Но вот, что пишет Тургенев в Дневнике лишнего человека: "Несчастие людей одиноких и робких - от самолюбия робких - состоит именно в том, что они, имея глаза и даже растаращив их, ничего не видят или видят всё в ложном свете, словно сквозь окрашенные очки. Их же собственные мысли и наблюдения мешают им на каждом шагу".
      
      И собственно, взглянув на любое литературное произведение, ясно можно увидеть во всех них одного и того же - морального героя (даже если он аморальный, то в нем все равно есть красота), вокруг которого расцветает сплошное безобразие и мракобесие. Таким образом, психология Ноя - это общечеловеческий комплекс, в котором группы частных собственнических инстинктов в стремлении к обладанию объективными ценностями, связываются одним единым общественно-социальным аффектом или конфликтом, отмечающимся всегда либо приятным характером в виду ничтожения противника или неприятным, происходящим из факта поражения. В художественном изложении такой конфликт даден Гоголем в повести о том, как поссорились один Ной, Иван Иванович, с другим Ноем, своим соседом, Иваном Никифоровичем. Повесть эта, однако, не рассказывает о счастливом разрешении конфликта. И тот, и другой свято верит в себя и в свою частную собственность. Даже свинья Ивана Ивановича для самого Ивана Ивановича божье творенье, зато все остальное, что не его - нечисто.
      
      Но вот, что интересно: большинство, например, тиранов и диктаторов самолично никого не убивали. Все диктаторские режимы характеризуются этим самым основополагающим качеством, в котором только ничтожно малое количество диктаторов сами кого-нибудь умертвили. Зато внутри этих режимов процветало именно смертоубийство многих. К примеру, Достоевский в Бесах описывает смуту, безграничный деспотизм, обращение девяти десятых людей в рабов, над которыми будут господствовать одна десятая избранных, снятие ста миллионов голов, полное послушание, полную безличность, атеизм, шпионство: 'Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом', 'мы пустим пьянство, сплетни, донос'. Короче говорит о том, из чего и так состоит человеческое общество. Только сплетни и донос прибавились в большевистское время. В Книге Левит говорится: 'обличи ближнего твоего, и не понесешь за него греха' (19, 17). На одном предприятии в провинции руководство уже дошло до того, что выплачивает официально премии за донос. В условиях, когда цены растут, а зарплаты урезаются вполне действенное мероприятие в смысле его осуществления. Правда, появились случаи, в которых донос и сплетни превращаются в клевету. В Пушкинской речи же Достоевский экстатично высказывает мысль о том, что Онегин именно лишился счастья потому, что убил Ленского. Не может, то есть человек построить свое собственное счастье на убийстве хоть одной жизни. А в Братьях Карамазовых он проводит уже обратную мысль - человек должен умереть или должен быть убитым во имя общечеловеческого идеала, чтобы заслужить вечной жизни впереди: 'семя, которое умрет, да будет живо'. Относится ли это к самому Достоевскому? То есть, я глубоко сомневаюсь, чтоб нашему гению непременно желалось быть убитым. Зато как требование к другому некоему гипотетическому господину - вполне.
      
      Эрих Фромм размышляет приблизительно об этом же самом в Человек - волк или овца? [Духовная сущность человека. Способность к добру и злу. Человек и его ценности. М., 1988. С. 566.]. Здесь он приходит к выводу, что независимо оттого, чем является человеческая природа, она все же творит злодеяния то ли из факта конформизма, из стремления подчиняться, что свойственно овцам, которые и выполняют приказы волков, которые сами их не исполняют. 'Однако, пишет он, если большинство людей овцы, почему они ведут жизнь, которая полностью этому противоречит? История человечества написана кровью. Это история никогда не прекращающегося насилия, поскольку люди почти всегда подчиняли себе подобных с помощью силы. Разве Талаатпаша сам убил миллионы армян? Разве Гитлер один убил миллионы евреев? Разве Сталин один убил миллионы своих политических противников? Нет. Эти люди были не одиноки, они располагали тысячами, которые умерщвляли и пытали для них и которые делили это не просто с желанием, но даже с удовольствием'. С другой стороны, добавлю от себя то, о чем Фромм молчит, обожествленные своим сознанием цари, императоры, фараоны именно собственноручно убивали людей. К примеру, Птолемей Флейтист, Клеопатра издевалась над своими наложницами, Иван Грозный или Петр Первый. Однако разницу между существованиями опричнины, фашизма или коммунизма я с трудом нахожу.
      
      И дальше Фромм задается такими вопросами: 'Волки заставляют овец убивать и душить, а те поступают так не потому, что это доставляет им радость, а потому что они хотят подчиняться. Кроме того, чтобы побудить большинство овец действовать, как волки, убийцы должны придумать истории о правоте своего дела, о защите свободы, которая находится в опасности, о мести за детей, заколотых штыками, об изнасилованных женщинах и поруганной чести. Этот ответ звучит убедительно, но и после него остается много сомнений. Не означает ли он, что существует как бы две человеческие расы волков и овец? Кроме того, возникает вопрос; если это не в их природе, то почему овцы с такой легкостью соблазняются поведением волков, когда насилие представляют им в качестве священной обязанности. Может быть, сказанное о волках и овцах не соответствует действительности? Может быть, все же правда, что важным свойством человека является нечто волчье и что большинство просто не проявляет этого открыто? А может, речь вообще не должна идти об альтернативе? Может быть, человек это одновременно и волк и овца или он ни волк, ни овца?'. Однако, не обязательно придумывать какие-то истории, чтобы заставить, принудить человека убить другого. Принудить другого к смертоубийству, значит поставить под угрозу собственную жизнь принуждаемого лица. Если он не исполнит приказа, то его исполнит некто другой, но уже в отношении того, кто не подчинился. Здесь исключительно работает феномен принуждения, который существует на уровне страха перед смертью.
      
      Дальше Фромм упирается в неразрешимое и по сей день противоречие, как обозначить человека - добрым или порочным. Собственно, как он подмечает, это одна из проблем западного мышления вообще. Но не коренится ли сама проблема уже в постановке вопроса? Ведь быть злым всегда почетно и авторитетно. То есть, я хочу сказать, что всякий человек более желает быть злым, и совсем не желает быть добрым. Вот, к примеру, Лермонтов в отношении своего Печорина устами Веры говорит, что 'ни в ком зло не бывает так привлекательно'. Или Базаров Одинцовой говорит: '-Во-первых, я вовсе не добр; а во-вторых, я потерял для вас всякое значение, и вы мне говорите, что я добр...Это все равно, что класть венок из цветов на голову мертвеца'. Иными словами, стать добрым, значит, потерять значение в глазах других. Это значение, которое творит зло, описано и у Достоевского в том месте, где Николая Ставрогина все хотят видеть своим предводителем именно потому, что он совершал злодеяния. '- Я вам только кстати замечу, как странность, - перебил вдруг Ставрогин, - почему это мне все навязывают какое-то знамя? Петр Верховенский тоже убежден, что я мог бы "поднять у них знамя", по крайней мере мне передавали его слова. Он задался мыслию, что я мог бы сыграть для них роль Стеньки Разина "по необыкновенной способности к преступлению", - тоже его слова. - Как? - спросил Шатов, - "по необыкновенной способности к преступлению"? - Именно.' [Бесы. 2, 1, VII.]. И в другом месте: '- Ставрогин, вы красавец! - вскричал Петр Степанович почти в упоении, - знаете ли, что вы красавец! /.../ Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо как вы. Я никого, кроме вас не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк' [2, 8,I].
      
      Итак, из этого следует, что в детерминации добра и зла, в этом, по Достоевскому, 'чертовом добре и зле', ничто и никогда не постигается вразумительного. Исписанные тонелады бумаги с того момента как только первый человек научился писать не проясняют вовсе существа вопроса именно потому, что сознание писцов детерминирует то, что никогда не бывает детерминированным. Запретный плод сладок - это означает, что добро переходит во зло, а зло всегда есть добро. Теперь читающему романы и всяческие книжки любого пошиба понятно, что зло на самом деле привлекательно, следовательно, оно и не есть зло, а есть добро и благо для человека. Не читающему вообще, как понятно, все равно, что есть добро, а что есть зло. Зато ясно, что этот не читающий ничего фрукт, по определению, дурак, болван или идиот.
      
      Следовательно, называть человека злым или добрым, порочным или безгрешным - заблуждение. Зло, если мы разведем его с добром в разные стороны, как таковое всегда распознается в отношениях между людьми. Не бывает никакого зла за скобками отношений, потому что зло - это насилие над кем-то, то есть злу необходим другой. Добро же, как таковое, существующее за скобками отношений, существует вне рамок социальности: аналогия - монах, отшельник, святой отец и прочее. И до той поры добро будет добром, пока оно не соприкоснется с социальностью. Естественно, есть исключения из правил и в первом случае, и во втором, но исключения мне здесь не интересны вовсе, потому что речь ведется об общечеловеческом характере. На самом деле, любой преступник, который совершил преступление, мнит себя такой исключительностью, которую и днем с огнем не сыщешь. И эта исключительность, уже ставшая всеобщим социальным качеством, является нынче вполне модной величиною. Некий артист, фамилию не помню, в одном интервью на вопрос, что помогло ему пробиться в актеры, ответил вполне правдиво - зло, хитрость, лицемерие и прочее.
      
      У Фромма в вышеназванной статье структура нигилистического распада личности имеет тройственный феноменальный вид - это любовь к мертвому, закоренелый нарциссизм и симбиозноинцестульное фиксирование. 'Вместе взятые, эти три ориентации образуют ''синдром распада'', который побуждает человека разрушать ради разрушения и ненавидеть ради ненависти'. Противопоставляет этому ''синдром роста'', который состоит из любви к живому, любви к человеку и независимости. Коротко сказать, Фромм пытается посредствам нигилизма уничтожить сам нигилизм, который происходит из конформизма. То есть, субъект должен отрицать факт своего подчинения, должен не подчиняться приказам или давлению извне, и тогда, возможно, мракобесие прекратится. Крайне спорное суждение, даже спорное оно с точки зрения самих взглядов Фромма на эту проблему. Ведь коль в природе создано так, что в ней есть сильные и слабые, господа и слуги, то глупо как-то выглядит возможность слуге по природе понять необходимость не подчиняться господину, который, между прочим, содержит и кормит его, это с одной стороны. Да, и вообще на холуйстве основано существование всего общества потребления. Оно и вульгарное именно потому, что оно развивается и растет за счет холопства. Все образование и воспитание, например, сводится к одному - научить человека холопству. Он должен знать, что, кому, когда и где подсунуть. Менеджер и маркетолог - это прямые уже холопы рынка. Вместе с ними и сфера услуг, рекламы, политики и ширпотребное искусство, которое идет на поводу желаний публики - холуйство. Короче говоря, все, в конечном итоге, упирается в холопство и господство. Однако бывают и волки в овечьих шкурах и овцы в волчьих, бывают и господа с холуйскими замашками, и холуи с господскими возможностями. Перекрестия идиотизма тут до такой степени разнообразны, что понять, где есть что, практически невозможно.
      
      С другой же стороны, человек может не подчиниться аморальным приказам только лишь тогда, когда он изначально преодолеет страх перед своей собственной смертью. На что способно не так уж и много вообще людей. Можно даже предположить, что эти самые люди и отдают подобные приказания. Тогда снова получается замкнутый круг. С третьей стороны, человеку вообще нравится убивать и оставаться при этом безнаказанным, ссылаясь на приказы командира, требования долга, на объективные условия, сложившиеся в тот момент, и деньги, опять же, не стоит сбрасывать со счетов. Ведь, неподчинение - это первое действие свободы, но свобода же может быть и тем, что не подчиняется и моральным, нравственным законам. Собственно, всякое преступление имеет в себе две составляющих: первая - неподчинение объективному закону, вторая - преодоление морально-нравственного закона. Наказание за первое налагает земной суд, наказание за второе происходит в суде совести. Я не видел ни одного преступника, который бы действительно в своей душе раскаялся в преступлении, поэтому второе действие суда совести является таковым и только таковым исключительно априори всякого вообще поступка. Постигнуть поступок, который собираешься совершить, поступком дурным, означает, не совершить его (вернее, формирует возможность не совершения). Так я понимаю свободу морального действия, которая не подчиняется дурным требованиям.
      
      II. КОМПЛЕКС ДУРАКА
      
      Тогда, как же называть человека? Я называю человека метафизическим диверсусом. В этом случае человек уже и не человек, и не животное, а нечто трансцендентное этому. Сегодняшнее время нам поставляет массу мураккамистов или рефлектеров по Тургеневу, которые счастливы от ощущения своей собственной обратимости в то, о чем они сами и вовсе не догадываются: вернее сознательно они себе представляют то, чем они в натуральном виде вовсе не являются. Следовательно, коль скоро исчезла из анализа проблема детерминации, метафизического диверсуса, который творит зло, невозможно называть злым, а возможно только лишь называть дураком или болваном, который не в состоянии своим сознанием дойти до существа своего собственного сознательного диверсуса. То есть преступника, который совершил проступок, ни в коем случае нельзя называть злым, чтоб не тешить его собственное ничтожное достоинство, а следует конкретно обозначать дураком. Следует вышибать это дурное геростраторство из общественного употребления, тем более такого, которое формирует у этого позерства ореол чего-то сверхчувственного и истинного. Следует, может быть даже у шведов перенять отношение к преступникам. Швед, приступивший закон, в представлении шведов, дурак, поэтому мало шведов и совершают преступления. Если арабы или эмигранты из восточных стран попадаются за кражи, то отношению шведов к ним можно только позавидовать. А почему бы дурной араб, полагают они, не должен воровать? И это при том, что интеллектуальный уровень развития самих шведов, сказать мягко, оставляет желать лучшего. Шведки, например, толстеют от слабо развитой функции их мышления. Так говорят шведские ученые, которые исследовали природу женского ожирения.
      
      Поясню на примере, что я имею ввиду. Как-то я присутствовал при разговоре, в котором вполне нормальный человек в возрасте уже за сорок, ни с того, ни с сего начал рассказывать, как ему 'посчастливилось' на своей даче огреть штакетиной, как он выразился, 'жирного кота с огромной башкой', и как он за хвост выкинул его за забор своей дачи. Меня поразило другое. Когда он рассказывал эту похабнейшую историю, его лицо светилось такой блаженной радостью, которую не иначе можно увидеть только на лице совершенно счастливого человека или на лице Полиграфа Полиграфовича Шарикова. Наверное, не в силах наблюдать эту радость другой собеседник назвал его дураком, кретином и болваном, тем более болваном таким, какого еще и поискать нужно. Вмиг лицо гражданина Шарикова начала третьего тысячелетия, стало красным, потом белым, даже с зелеными пятнами. Глаза его повылазили из орбит. Он несколько десятков секунд смотрел то на меня, то на своего обидчика. После что-то пробурчал себе под нос, и ретировался. Ему, наверное, не понравилось, что значимость его как защитника своей частной собственности, как какого-то животного, которое не подпускает другое животное на свою территорию, не была признана со стороны.
      
      И вообще, я много могу припомнить случаев, когда прозвище дурак, адресованное человеку, который гордился своею дуростью, производила на последнего просто потрясающее впечатление. Всё потому, что с точки зрения 'самого себе на уме', то есть с субъективной точки зрения дураков вовсе не бывает. То есть дурак - это психологический комплекс. Даже особенно умствующий субъект является таковым потому, что страшится своей же собственной глупости. Природа человеческая всегда требует одного - своего раскрытия, но разум, напротив, стремится к закрытию, к тайне. В силу чего в сознании человека складываются условия, которые заставляют субъекта все время казаться умным в глазах других. Но дурость природы человеческой вместе с тем всегда остается дуростью. Эта альфа и омега её существа как будто заставляет человека абстрагироваться от самого себя. И во многих случаях возможно заметить как даже образованные, высокоинтеллектуальные экспонаты на поверку оказываются банальными дураками. Еще комплекс дурака является именно комплексом, потому что нет ни одного человека, который бы этого не страшился, который бы не испытывал неприятных переживаний по этому поводу.
      
      С точки зрения психоанализа и индивидуальной психологии комплекс - это группа представлений, связанных единым аффектом, который отмечается неприятными чувствами, и которая после своего вытеснения в подсознание, вытекающего из моральных или общепринятых основ, продолжает там действовать и всегда может проникнуть в сознание, например, как представление принуждения, и, таким образом, воздействовать на всю духовную жизнь, может даже угрожать ей [ФЭС. - М., ИНФРА - М, 2005, с. 217]. Итак, ничего не проникает в сознание из гипотетического подсознания, этакого козла отпущения для незнающих и несведущих, а все есть в сознании, потому что сознание само по себе есть дурное сознание. Нежелание соглашаться с его дуростью и воспроизводит необходимость установить некое бессознательное, которое уже становится дурным или злым или тенью, что является чистейшей воды гипертрофированной и фантастичной моральностью. О том, что сознание человека на 2/3, если не больше, действительно дурно, вернее обладает дурной обратимостью, будет сказано дальше.
      
      А вышеизложенная обратимость, когда она не осмысляется или когда она остается сокрытой в человеке, который совершает преступления, причем неважно какие мотивы им двигали, воспроизводит и представление о нем как о мизерабельном субъекте. Субъекте несчастном и обездоленном, в котором есть и милосердие и сострадание, но сокрытые под непробиваемой толщей понимания себя уже умным и мудрым безо всякой предварительной подготовки разума к этому, данные категории блага так и остаются скрытыми. Однако, такие мизерабельные субъекты падки на то, как их представляют другие. И если другие относятся к ним как Верховенский к Ставрогину, то замечается и то, как свита делает из дурака короля, который впоследствии оказывается и голым королем, потому что он верил в лизоблюдство свиты. Сегодняшние театралы и актеры, которым это свойство природы человеческой особенно близко, переиначивают вышесказанное толкование в обратную сторону. Снизойти до такого плинтусного представления в начале третьего тысячелетия может только русская элита и интеллигенция, которая во все века отличалась своею гипертрофированной аморальностью на фоне 'высочайшей' нравственности. Чтобы не быть голословным отправляю читателя к С. Л. Франку Этика нигилизма с подзаголовком к характеристике нравственного мировоззрения русской интеллигенции, опубликованной в 1909 году в книге Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции, где он называет разложение морально-нравственных основ русский интеллигенции 'моральным нигилизмом', в котором, выражаясь новозаветной терминологией, мудрые от мудрости своей обезумели. На их место революция поставит новых защитников морали и нравственности, с которых писал свои литературные портреты М. А. Булгаков. Один Швондер, чего стоит.
      
      Но чтобы все-таки обозначить нечто общее, которое существует как во зле, так и в добре нужно это общее выводить из самого себя. И это самое себя суть дурость. Из этого следует, что дурость пребывает как и во зле, так и в добре, в холопстве и в господстве, в мудром академике и в необразованном крестьянине, то есть пребывает везде. Следовательно, неважно, что собою представляет человек, а важно понимание того, что изначально от рождения своего он дурак, и все его действия дурны, неосмысленны, непродуманны, спонтанны и прочее. Достоевский когда дошел до апостериорного понимания этой дурости написал Идиота, Грибоедов Горе от ума, Островский На всякого мудреца довольно простоты, Ибсен описал Пер Гюнта как изначального дурака, Карамзин это выразил поэтически в Гимне глупцам, Сартр ввел в употребление термин 'дурное сознание' или сознание, сошедшее с ума (mauvaise foi), от этого французского слова произошло понятие моветон (mauvais ton) - человек дурного тона. И нельзя не назвать гениальные описания дурной социальности, вышедшие из под пера Гоголя и Булгакова. Это и великая русская проблема - дураки и сказочное представление наших предков об Иване-дураке. По мнению, например Паскаля, великие души, даже если они и достигли всех знаний, какие только возможны, возвращаются к незнанию, к дурости, что Паскаль выражал словом s'abêtir (глупеть, тупеть - фр.).
      
      Я вхожу в лабиринт за знанием,
      Выхожу же полнейшим глупцом.
      И не в силах понять мне зачем,
      Я вхожу в свою жизнь идиотом,
      И выхожу из неё дураком.
      
      Данное поэтическое представление о рождении (изначального) и смерти (конечного) подкрепляется жреческой мудростью египтян. В священном Таро первый нулевой и последний двадцать второй большой аркан обозначает одна и та же карта - дурак. В этом смысле дурак - это сущие альфа и омега или он есть гегелевская дурная бесконечность. Толкование этой карты двойственно: движение вперед и уничтожение, материализм и духовность, добро и зло, животное и человеческое. На картинке этого аркана изображен слепой человек с переметной сумой на левом плече. Он опирается на черный посох и идет по направлению к упавшему обелиску, за которым с раскрытой пастью ожидает крокодил, готовый его сожрать. Обыкновенно этот аркан толкуется как обозначение чувства угрызений совести, появляющееся после каждого проступка: то есть определяет раскаяние или согласие со всеми своими делами. То, что описал Достоевский в Идиоте. Проступки эти, следовательно, суть дурные поступки. И в акте раскаяния они появляются в сознании в тероморфном виде: у египтян, в Книге Иова в виде крокодила, левиафана, что найдет отражение в обозначении Гоббсом государства, у древних славян этому соответствовал Змей-Гарыныч и. т. п. То есть тероморфизмы сознания всегда основаны на понимании природы человека как природы злой, животной, следовательно, порочной. В мистике она находит себя в изображениях тени внутреннего мира человека, который он должен познать. Некоторые мистики ясно представляли себе в прошлой жизни крокодилами или чем-то другим, но животного происхождения. В этом смысле здесь ясно виден исключительно религиозный аспект, распознаваемый в страхе перед Богом, перед крокодилом, который взыскивает за проступки, за аморальность. И взыскание это, как видно, происходит из Духа Согласия.
      
      Для более понятной транскрипции слепца и разрушенного обелиска необходимо указать на аналогию этого с мифом об Эдипе и с одноименным комплексом Фрейда. Слепец - это символ человека, обратившего себя в раба матери, а разбитый обелиск - гибель всех его дел. Инстинкт отцеубийца, собственно, уже достаточно проработан в западной литературе, поэтому нет смысла здесь его подробно истолковывать. Поясню только то, что нужно для данного изложения. В одном фантастическом романе (название и автора не помню) мне встретилось повествование о том, как молодой маг, не рассчитав своих сил, вызвал злого духа. Тот вселился в него и обратил последнего в медведя. После чего медведь убил своего отца и попытался убежать. Но люди настигли его и убили. То есть здесь связывается дурной проступок с животной природой человека. И, собственно, всё западное мышление занимается в основном тем, что ищет различия между человеком и животным. Если интегрировать все суждения, которые имеются, на сей счет, во что-то одно, то становится, напротив, ясным, что никаких отличий и вовсе нет.
      
      Вот, к примеру, что пишет Фромм: 'Животное ''проживает'' свою жизнь благодаря биологическим законам природы. Оно часть природы и никогда не трансцендирует ее. У животного нет совести морального порядка, нет осознания самого себя и своего существования. У него нет разума, если понимать под разумом способность проникать сквозь данную нам в ощущениях поверхность явлений и постигать за ней суть. Поэтому животное не обладает и понятием истины, хотя оно может иметь представление о том, что ему полезно /.../ Осознание самого себя, разум и сила воображения разрушили ''гармонию'' характеризующую существование животного. С их появлением человек становится аномалией, причудой универсума. Он часть природы, он подчинен ее физическим законам, которые не может изменить, и тем не менее он трансцендирует остальную природу. Он стоит вне природы и тем не менее является ее частью. Он безроден и тем не менее крепко связан с родом, общим для него и всех других тварей. Он заброшен в мир в случайной точке и в случайное время и так же случайно должен его снова покинуть. Но поскольку человек осознает себя, он понимает свое бессилие и границы своего существования. Он предвидит собственный конец - смерть /.../ Разум, благословение человека, одновременно является и его проклятием. Разум принуждает его постоянно заниматься поисками решения неразрешимой дихотомии. Жизнь человека отличается в этом плане от жизни всех остальных организмов: он находится в состоянии постоянной неизбежной неуравновешенности. Жизнь не может быть ''прожита'' путем постоянного повторения модели своего вида. Человек должен жить сам. Человек единственное живое существо, которое может скучать, которое может чувствовать себя изгнанным из рая. Человек единственное живое существо, которое ощущает собственное бытие как проблему, которую он должен разрешить и от которой он не может избавиться. Он не может вернуться к дочеловеческому состоянию гармонии с природой. Он должен развивать свой разум, пока не станет господином над природой и самим собой'.
      
      Одни вопросы, на самом деле, дадены здесь. Получается, что животные, в отличие от человека, живут в раю, из которого человек был изгнан; получается, что к своему дочеловеческому состоянию человек вернуться не может так же, как и крокодил не может вернуться к своему докрокодильскому состоянию; получается, что человек такая высокоорганизованная материя, которая, будучи в поступках исключительно животным, в воображении и в разуме перестает им быть. Но кто знает, о чем лает одна собака другой? Кто знает, что чувствует медведь, смотрящий на дерево? Кто объяснит какую-то сверхъестественную привязанность животных к человеку - тех же собак или кошек, или дельфинов, которые погибают от тоски по любимому человеку? Да, и вообще абстрагирование от животного, насилие над ним, разве не животного происхождения? И что это за манера, поставить напротив себя животное и гордиться тем, что ты человек? Может быть человек такой поставить себя выше чего-нибудь другого просто не способен, будь он трижды грамотен?
      
      И я еще раз повторю, что это особенность западного мышления. В Индии и Тибете, например, животные уже являются священными созданиями, которым даже разрешено заходить в храмы. Тибетский дурак - это нечто иное, это некий просвещенный человек, достигший тишины ума или, в некотором смысле, познавший безумие. У славян тероморфные изображения их сознания не носили такой жестокой окраски. Сказки наши, былины, стихи, напротив, высмеивали эти структуры. Змей-Гарыныч в сказках персонаж смешной более, нежели безусловно страшный. Черт в ранних работах Гоголя - это что-то веселящее. Тут, наверное, проблема покоится в плоскости природы, в которой существует человек. Египет, Иудея, Палестина, да и вообще Африка и Ближний Восток существуют в пустыне, в песках, под палящим солнцем мозги у людей просто плавятся. Сама жизнь застывает, тело нагревается, кровь в бешеном ритме циркулирует внутри организма, создается напряженность мозга и он выблевывает из себя всю эту ересь. Природа Руси - нечто совершенно обратное. Реки, озера, бескрайние поля, леса, болота. Зима сменяет осень, а осень лето, а лето весну. Вокруг славянина все несло жизнь: старый пень, тысячелетний дуб, изгиб реки, далекое солнце, прохладный ветерок. Мед, ягоды, вино, песни и веселье. Все это создают совершенно иные условия для восприятия.
      
      Славяне именно дурны были в своей наивности. Звериная жестокость - это то, что никогда не было свойственно славянским народам. И только с занесением иудаизма, чудовищного и развращающего самые добрые и моральные воображения кристально чистых сознаний стали происходить все те известные мракобесия. Достоевский, отколовшийся от природы, спаренный с грязными подворотнями Петербурга, воспитавший себя на Ветхом Завете, не знает метафизику природы. В нем исчезло даже сама возможность её. В силу чего весь Достоевский, несмотря на все его дарование, не создал ничего живого, свободного и естественного. Когда он воскликнул: 'мы все нигилисты' он даже и представить себе не мог, что всякий нигилист - это субъект, отрицающий традиции и метафизический природный дух нации. Поэтому против пушкинского: 'Здесь русский дух // Здесь Русью пахнет' его восклицание как всплеск в море. Вместе с тем, история нигилизма, терроризма и прочего мракобесия в России именно начинается с воинствующего еврейства, для которого природа Руси есть нечто чуждое только потому, что сознание их, конституирующее само себя, всегда находится в противоречии с природой, в которой оно существует. Этому доказательство очень малое количество произведений русских писателей, в которых презрение самого русского духа, доходило до таких немыслимых высот. Жестокость, терроризм и нигилизм, повторяю, никогда не были произведены русским духом. Но коль скоро они были действительны в истории России, то этому способствовало лишь одно - наивность и доверчивость славянского духа: он поплатился за свое гостеприимство. История нигилизма в России это уже другая история, которая требует отдельного рассмотрения, непредусмотренного форматом данной статьи.
      
      'Поэт в России больше чем поэт'. Действительно, поэтическое в человеке - это всегда то, что связывает его с природным духом. Чем более эта связь, тем более гениален поэт. Потому что воспринимает эту метафизическую связь, выражаясь метафорически, всем фибрами своей души и тела. Отмечу, что разум всегда слуга тела. Даже по количественной массе это заметно. На средний вес тела порядка 80 кг., условно приходится менее 2 кг. мозга. В таких вот отношениях существуют между собою воля и сознание. Тело, в этом смысле, всегда сильнее как сам по себе, так и в неразрывной мистической связи его с природой. Сознанию остается лишь одно довольствоваться гипотетической и воображаемой небесной сферой Бога. Однако, как ведает история монашеских воин с телом греха, последнее всегда превозмогает, потому что в воле пребывает сила, чего нет в сознании. Сознанию здесь остается одно: лицемерить перед волей, обманывать её, чтобы попытаться как-то господствовать над ней. Вследствие чего сознание приучается быть лицемерным, хитрым и лживым: так происходит становление его натуральной дурости. Стремление к господству над телом, с одной стороны, есть положительное свойство, с другой стороны, отрицательное, так как многими это господство воспринимается в отраженном виде, и отражение это направлено на саму природу. Но человек, однако же, никогда не достигает безусловного господства над природой, что видно тогда, когда он совершенно беспомощен со всеми его арсеналами пред лицом природных катаклизмов. Чем больше он оберегает себя, тем сильнее бедствия.
      
      Таким образом, поэтическое восприятие природы и сотворение впоследствии гениальных стихов идут вместе с собою рука об руку. Однако, первый русский, который вырезал для себя свирель, заиграв на ней, не оканчивал никаких консерваторий, а первый, кто запел под дудку стихами, не имел никакого представления о грамматике. Так родился фольклор. На него настроилось и все остальное. В этом смысле и получается, что в природе существуют две чаши весов: одна чаша - это современная образованная глупость, вторая - старинная дурная мудрость. Покоятся они на некоем метафизическом основании, которое как органическое и студенистое вещество перетекает как вода из одной части в другую. Законы, по каким это метафизическое коромысло работает, не открывает никакая физика, химия или математика, потому что законы эти дурны, а, выражаясь теоретическим языком, алогичны по самому своему основанию. Даже и безумный гений их открыть не в состоянии. Это не означает, что эти законы никак не раскрываются. Нет. Их раскрывают традиционные мифы, сказки, былины и прочее, что еще не было захламлено академической образованностью. Поэтому-то в самой глухой станице, в совершенно необразованном старике, можно найти знаний о человеке и о природе более, чем у самого продвинутого психолога или философа. Преодолеть эту естественную установку природы еще никому не удавалось: то есть, нет ни единого трактата, который бы это вразумительно объяснил. Суть проблемы в том, что для наукоемких умов этот гипотетический старик суть дурак и необразованный человек.
      
      Тем не менее время неумолимо движется вперед, требуя от человека, определенных знаний, новых способностей, новых средств самозащиты, безопасности и, конечно же, прагматизма и рационализма, которыми проспиртовывается уже весь мир во всех его многообразных формах. Однако, само по себе фатальное стремление в рационализм есть не что иное, как оформление человеками-рационалистами своего собственного asulum ignorantiae (убежище незнания - лат.). Таким образом рационализм и прагматизм, да и все то, что связано с ними, всего лишь ширма, которой пытаются прикрыть свою собственную, истинную и сущую дурость. Оттого-то можно во множестве примеров увидеть то, как придуманные рациональным, теоретическим, физико-математическим или техническим умами проекты и теории, рожденные в кабинетных словопрениях, пропихнутые поближе к бюджету и разрекламированные как самые-самые, упав на практичную землю, воспроизводят созерцанию все те известные причудливые формы дурачеств и идиотизма, которые, в самом деле, могут только обозначить творцов их не иначе как дураками. После начинают искать причины, в силу которых такие дурачества случаются, много говорят о форс-мажоре, но никто не додумывается пока еще отыскивать форс-мажор в придурковатости творцов. Творец, коль скоро он имеет право творить, уже персона, которую априори считают умной, и считают умной потому, что у него имеется образование, практика, положительный тесть и прочее в том же духе, что ведает о рационально-социальной пригодности его. И все, иных обоснований валидности данной персоны не имеется вовсе. И в результате наши дети рассматривают в школах голландско-английскую педофильно-педерастическую пошлятину, посредствам которой 'умный' теоретик полового воспитания молодежи, бывший полковник СА, быстренько переучившийся в сексолога, получивший кучу ученых корочек, пытался учить подростков правильным половым отношениям, не ведая о своей собственной старческой склонности к педерастии.
      
      И вообще если взглянуть на интеллектуальное предрасположение к дурному, то оно действительно показывает всякую интеллектуальность - дурной интеллектуальностью. Секта Гробового состояла (наверное, и до сих пор состоит) из лиц, обладающих высокими знаниями. Суеверие и мистика, в противоположность тем мнениям, которые выводили предрасположенность к этим сферам людей неграмотных и необразованных, процветают именно в рациональной и прагматичной сферах. Интенция к жестокости, похабщине, извращениям именно воспроизводятся как извращения 'умного' сознания. Умное сознание, убегающее от своей природной глупости, в результате становится в натуральном смысле слова, глупым. И глупость эта стремится к раскрытию своей собственной природы. Один только позыв внутреннего духа к этому уже воспроизводит в человеке страх перед самим собою точно так же, как и внутренняя агрессия и злобность субъекта для самого субъекта, носителя их, суть страх. Внутренний фобос не всегда проявляется тогда, когда человек реально осознает опасность в отношении себя со стороны социальности, но, в большей степени, он проявляется именно тогда, когда в истинной своей основе пытается выйти из человека. Когда же человек совсем захвачен своею глупостью, то глупость сама по себе становится нормой: интеллектуальный человек, теперь, к примеру, видит прекрасное в матерщине (барковщина).
      
      В заключении следует сказать и о различениях в восприятиях комплекса дурака. Этих обширных восприятия имеется два: серьезность и юмор. В кардинальных своих степенях они спариваются друг с другом в точке безумия или в истинной сумасшедшей дурости. Достоевский - кардинально серьезен. Серьёзность эта зиждется, как уже говорилось, на психологии Ноя. И она же отражает чистый субъективизм, в котором ничтожится объективизм, хотя ничтожится подспудно, не желая этого ничтожения, а, напротив, вся интенция серьёзности бытийствует в сторону социальности, пытается оформить здоровую социальность. Но в обратном отражении обратимости социальность не становится ближе к субъекту и все вновь возвращается в чистый субъективизм. Такая субъективная интроспекция, например, уже формирует агрессивность, нигилистичность и экзистенциальность субъекта.
      
      Ей противопоставляется сатирическое восприятие действительности. Ницше, Гоголь, Булгаков - кардинально сатиричны. Интенция сатиры, в изначальном фазисе своем, берет начало именно в субъективизме, вернее, в индивидуализме. Однако сатирическое высмеивание или издевательство над действиями окружающих людей не приводит к агрессии и озлобленности. Юмор снимает социальные противоречия, приближает одного члена общества к другому. Таким образом сатира и становится социальной. И мы понимаем Гоголя или Ницше как социальных писателей. Эти свойства, - плачущей серьёзности и юмора - уже подмечал Карамзин в Гимне глупцам.
      
      С умом все люди - Гераклиты
      И не жалеют слез своих;
      Глупцы же сердцем Демокриты:
      Род смертных - Арлекин для них!
      
      Так и получается, что два самых отличных друг от друга писателя - Достоевский и Ницше, - в своей кардинальности являются практически не отличимыми друг от друга. Первый - в своей эпилепсичности, второй - в безумии. И собственно каждый субъект всегда стоит перед выбором, то ли ему экзистенциально существовать с апокалипсическими откровениями своего собственного сознания и только с ними одними, находя в этом некий род отдохновения и блаженства, то ли искать блаженства внутри общества, в сосуществовании с другими. Для последнего нужна изрядная доля юмора. Понимать серьёзно дурные поступки людей всегда вредно для этого самого сосуществования. А если говорить о некоем ином толковании дурачества, то, как уже говорилось, его лучше понимать как спонтанную алогичность человеческого существования. И она нисколько не отправляет нас от рационализма к иррационализму, а выводит по ту сторону этих двух сторон одной и той же медали. Этому может способствовать аналитическое познание сознательного диверсуса именно в той форме, в какой он раз за разом конституируется в сознании. Собственно здесь имеется необходимость каким-то алогичным (дурным) способом привязать его к объективности. И эта привязка, дурная с общепринятой точки зрения, напротив, становится индивидуалистичной, но внутри общества, внутри объективности. Такая согласованность элементов сознания с тем, что оно осознает в объективном смысле слова, является, собственно, требованием, которое налагает на сознание, Мировой Дух Согласия (Согласующее). Если взглянуть на него, например, серьёзно, то мы понимаем, что его вовсе не существует, но общество все же как-то живет. А если взглянуть с чувством юмора, то бытие его становится безусловным и безусловно оно именно в образе дурного согласия: то есть оно в одно и тоже время как присутствует, так и отсутствует. Или оно как у древних римлян богиня Конкордия (Concordia - согласие - лат.) сначала уничтожалось, после, когда улицы древнего города были завалены разлагающимися трупами, восстанавливалась.
      
      18 июля 2007 г.
      
      
      
      
      
      
      
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Ручко Сергей Викторович (delaluna71@mail.ru)
  • Обновлено: 01/08/2007. 51k. Статистика.
  • Статья: Философия
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.