Ручко Сергей Викторович
Скорбящая Дева

Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Ручко Сергей Викторович (delaluna71@mail.ru)
  • Обновлено: 27/05/2008. 41k. Статистика.
  • Эссе: Философия
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Люди научились, наконец, радоваться своим несчастьям и чем более они им радуются, тем более они бегут друг от друга. Жалкие отщепенцы наслаждений, они веселятся утраченным смыслам так, будто бы в этом заключается их самый мощный смысл.

  •   Сергей Ручко.
      
      Скорбящая Дева
      
      "Но чего же мне (и "нам") доказывать, когда "мы совершенно согласны"..."
      В. В. Розанов. Опавшие листья.
      
      
      Недавно посещал Старочеркасск. В нём вот это надгробие бросилось в глаза и наделало в моем сознании многие смятения. Я назвал про себя эту статую "скорбящей девой". Стоит она в подвале колокольни, что возле Вознесенского собора. Что меня изумило это - люди, туристы. Старочеркасск нынче туристический центр. Поэтому туристов было много. Особенно много на площади возле Вознесенского собора. Целая очередь стояла и в сам собор и возле лестницы, ведущей на колокольню. Люди весьма сильно желают подняться на колокольню, чтоб сверху осмотреть Старочеркасск и его округу, пофотографировать оттуда места, насладиться открывающимся видом. Все мы ищем наслаждений: это - правда. Оторваться от земли - серьёзный феномен земного сознания. Мифологический змей с крыльями происходит именно отсюда. Иными словами, человека наслаждает видение общего ракурса, который вместе с тем и ракурс поверхностный. Наслаждение далями, видами сверху, с самолета, даже с космоса суть самый мощный обман чувств; это сокрытие реального существования. Чем ближе человек присматривается к земле, чем ближе его глаза к ней, тем возмутительнее она ему кажется. Вместе с сокрытием, в такого рода наслаждении угадывается и попытка убегания от реальности и как следствие от самого себя.
      
      Созерцание красот внизу лежащей округи всегда есть феномен созерцания целого. Медленно текущий Дон, берега его покрытые зеленой растительностью, дальше которых раскидывается привольная степь, где вдалеке виден силуэт наездника, куда-то следующего на вороном жеребце, старенький паром, домики, образующие собою станицу - все это целое, которое дадено сразу же. Человек, смотря на это, внутренне ощущает, что этот мир, поддаваясь какому-то невидимому принципу, существует согласованно и гармонично. То же самое относится к созерцанию внутренних и внешних убранств храмов. Однако, их величие, помпезность, золотые сияния иконостасов, купола более слепят наше понимание, чем ведут его к чему-то истинному. Самое интимное, которое более истинно, чем все вместе взятые помпезности, остается постоянно в низах, в погребальных комнатах. Но спуститься вниз редко, кому приходит в голову. Эта мысль меня и смутила. Смутила пониманием, что от многих желаний людей приукрасить действительное положение существования разрастается целая огромная общественная среда, в которой свет истины реальной даже не светит. Оказывается, нет никаких проблем увидеть, так называемые, "верховные ценности" и нет никаких проблем в том, чтоб насладить ими свое созерцание. Мимо них не пройдешь и не проедешь, они сами бросаются в глаза, застилая понимание, своими огромными размерами. Получается, что все верховное, оно же и все большое и оно же - искусственно сделанное.
      
      Я вынес эти мысли из погребальной комнаты. Если бы я не спустился в неё, то вряд ли бы такие мысли закрались в моем сознании. Я бы просто, как и все остальные порадовался внешнему великолепию и завтра бы уже совершенно забыл о своих впечатлениях. Так радостное и наслаждающее существует лишь мгновение настоящего, и никогда не существует хотя бы какое-нибудь долгое время в памяти. Поэтому людям постоянно нужны все новые и новые радостные впечатления. Они их меняют как перчатки. Благо, что цивилизация придумала камеры и фотоаппараты - теперь эти впечатления можно запечатлевать и время от времени возвращаться к ним и исключительно виртуально реконструировать их в своем сознании. Предаваясь видимости великого, люди забывают о видимости того, что находится у них под ногами. Таким вот образом существуют и людские желания: они их тянут на верха, тогда как всё истинное остается в низах.
      
      Но как прекрасна эта скорбящая дева! И она более прекрасна в своей скорби, чем все вместе взятые храмы, соборы и веси. Мастер, который её ваял, вложил в неё всю скорбь своей души. Это не пигмалеоново божество, коему надлежало быть оживленным богами, а само естество, отраженное в камне. Да, скорбящая дева это - не вечная женственность, которая тянет нас ввысь, а вечная женственная скорбь, которая влечет нас вниз, к самой истине, если хотите к самому проклятью этого видимого великолепия мира. Если что-то и достойно особенного внимания в Старочеркасске, то это - погребальная комната. Еще там на надгробиях лежат монеты. Подумал, откуда это - жертвовать копейку в пользу мертвых духов? Может, что-то связанное с наследством, с субстанцией наследия. Надгробия, ведь, суть то, что стоит над могилами. Я замечал в людях, что они любят бродить по кладбищам и читать эпитафии. Эпитафия - краткое предложение, выделяющее прожитую судьбу. Всё, что остается от человека - память, эпитафия и надгробие, еще и наследство. "Дайте нам мертвые наследства" ведь не обязательно выражает одну лишь материальность, это может быть и духовный феномен, наследие как акт духовный, что-то преемственное из века в век. Человек, лишенный наследства, обязательно положит денежку на надгробие; вступивший же во владение наследством, обязательно пожертвует на храм или облагодетельствует нищих на паперти. Мир скорбен, однако, тем и живет.
      
      Я вставлю фото скорбящей девы в рамку и повешу её рядом с чеканкою Зевса. Великолепная пара, на самом деле, в которой ничтожатся две силы, чем и обусловливается абсолютная ничейность. От этой скорбящей девы, от феномена исключительно русского по своей природе, убегала и вся русская духовная философия. Она так мощно поддалась влиянию сверхзачумленной помпезности, что забыла даже о тех, кто её будет после смерти оплакивать. А ведь без оплакивания ни у какого явления нет будущего. Интерпретации философем это - и их поминки и плач над ними и попытка дать им второе дыхание. Бессмертное, в самом деле, не имеет смысла, потому-то Соловьева и тяготила мысль о нем:
      
      "Знай, для любви и для счастья мне нужно бессмертье,
      Вечности счастие просит, вечности требует жизнь...
      Эта тяжелая мысль над душой тяготеет
      Сердце грызет, как змея, отравляет блаженство".
      
      Эту разобщенность - ведь истинное бессмертие вряд ли бы угнетало мысли, если бы было вполне осязательно или хотя бы вполне достоверно для разума, - создает метафизический диверсус, где человек стоит в Неопределенности. Различая первичные причины, диверсус порождает такое их множество, что определить по существу хоть одну из них не представляется возможным; обращаясь же в другую сторону от конечной причины, от целей всех стремлений, он и все конечное делает недостижимым, не оконченным. Тем самым и реконструируется эта самая Неопределенность, хоть в малом, хоть в большем. В человеке эта неопределенность заметна практически во всех его действиях. Определиться по существу - фобия любого существа. Любовники мнутся возле друг друга: зная чего они желают, предполагая даже, что хотят одного и того же оба сразу, они мучают друг друга, не актуализируя действий по направлению к сближению. Недомолвки, недодачки, предвосхищалки, страхи - все это нападает на личность сразу же и бесповоротно. Сделать выбор в Неопределенности практически невозможно. Для выбора нужна определенность, но где её взять там, где целое каждое мгновение рушится, разделяется на части, размножается в миллионную армию нелепых хотелок, стремлений и чаяний?
      
      Расход - вот великая забава человека, в которой он забывает даже о доходах. Богатство воображается не как факт накопления доходов, а как факт возможности расходов. Всякий думает в первую голову о том, на что он потратит свои гипотетические деньги, но не думает о том, как их добыть. Расходы всегда милее доходов, потому что доход - труд, расход - наслаждение. Больше расходов - больше наслаждения. Но где искать воли, чтоб полностью отдаться достижению дохода, а потом, где взять волю, чтоб избавиться от воли и осуществить желаемые ранее расходы? Будучи бедными, мы желаем многого, которого не имеем, ставши богатыми, мы не осуществляем наши мечтания, потому что не желаем терпеть расходов. Стоя на одном берегу реки, мы полагаем, что, преодолев эту последнюю преграду, достигнем наших мечтаний, делаем последний шаг, и оказываемся все на том же берегу, только за несколько километров позади того места, где мы только что стояли.
      
      Естество мысли это - интуиция ума; извращение её - тренировка и обучение. Приходить к естественному состоянию разумного духа, не значит обучаться этому приходу, а, напротив, есть упразднение всяких внешних влияний. Великие бродяги-риторы античности учили разделять, дабы избегать. Стоять в различимости, мне кажется, делом более достойным, чем впасть в невероятность отличимости хвоста кометы от хвоста собаки. Хайдеггерова ontologische Differenz суть "прорываться-к"...смыслу, к определенному и истинному "да" всему и вся, что есть в мире. Различимость мужчины и женщины влечет их друг к другу. Это влечение желает слить их тела и души в гармоничное согласие, желает опустить их возбужденные духи в горячие сферы "теплых сношений", мягких лобзаний и в шепот нежных слов или, наконец, опустить их в вечную тишину. Вечно пререкание простолюдина Сократа с сонмом афинских политиков, поэтов, софистов, философов, героев. Низкое слилось с высоким и достигло своего апогея именно в Неопределенности. Сократ не может стать ни на одну сторону, и потому был принужден к цикуте. Для Афин того времени он был - лишним. Нельзя же, на самом деле, не видеть того, что люди умиляются античной философией потому, что она была истоком самой мудрости и что самое мощное её влияние происходит именно в сфере опыта, так сказать, определяемости явлений и вещей.
      
      Лев Шестов выводил закон жизни как закон тяготения всех вещей к центру. А как говорил Ортега-и-Гассет, 'la verdad solo puede existir bajo la figura de un sistema' (истина может существовать только лишь внизу системы - исп.). Эти слова должны быть прописаны красной нитью в любых рассуждениях. Не центры показывают истинную картину бытия того или иного общества, а то, что находится под ними, внутри них, потому что всякие центры состоят из квантов, стекающихся в них из периферии. Всякая философема, рассматривающая ценности как ценности, скрывающиеся внутри систем, "внизу" их, внутри видимых и реальных всплесков реальности, таким образом, суть философема, которая ближе всего стоит к реальному существованию и отчетливо отражает его. Из вышеприведенной цитаты Ортеги следует, что истинное берется у него как деградация, указующая на нечто, находящееся внизу и к которой стремятся все живые существа, образующие собою некую систему. Это выражено словом bajo (внизу), происходящее от глагола bajar, который в испанском языке употребляется для выражения того, куда человек "идёт", "спускается", "опускается". Верно ли понимается это спускание и опускание?
      
      Нелишним будет припомнить и декаданс, ибо он суть парадоксы увядания, усыхания, упадка. Он тоже выражает "спускание вниз". Но все эти спускания не доходит до самого низа лишь потому, что выставляет здесь (1) возможность возвышения человеческой личности и (2) идеал, к которому они идут суть Непознаваемое разумом. Бахаристы, в сущности своей, противятся абсолютному падению. Они выдумывают спасительную соломинку - Совершенствование! Богочеловек! Совершенный Человек! Верховные ценности! Высшие ценности! - хватаясь за которую, они изживают самые свои внутренние смыслы. В том же самом декадансе цель состоит в самом процессе спуска, который в диверсусном парадоксе есть то же самое, находящееся в обратном отражении, что и подъем. Одна чаша весов декаданса символизирует спуск вниз, другая, в это же самое время, символизирует подъем вверх. Математика приобретает право на свое существование: когда первое стремится к нулю, второе стремится к бесконечности и наоборот. Но жизнь - не математика! В силу того, что декаданс символически религиозен, хрестоматийно христианский, то абсолютное падение выражалось у него "падшим ангелом". Время, однако, показало, что нет никаких ангелов, которые могли откуда-то сверху упасть на землю или нет того высокого, из которого деградируют в низкое. Субстанция жизни и существования суть сплошная и дремучая горизонталь. Все мы живем внизу, в цокольных этажах бытия и даже тогда, когда люди имеют порядочно средств оплатить проживание в пентхаузах, они все равно остаются существовать в цокольном этаже.
      
      Таким образом, что такое феномен "падения"? Естественно, для того чтобы упасть вообще, должна быть платформа, на которую свершилось падение. Без платформы нельзя сказать и даже помыслить о падении, если не говорить о свободном падении тела; то есть, таком падении тела, при котором сила притяжения на него вовсе не влияет. Но оставлю ковыряние в словах и размыслю о сути самого вопроса, который выглядит так: С каких высот свершается падение? Неужели кто-то определил ту высоченную планку человеческой природы, присущей ей от самого своего образования, с которой она падает? Если так, то откуда взялся тот изначальный человек (фигурально изначальный), который, как говорится, был ангелом, и который пал и получился дьявол? Меня всегда удивлял этот момент, особенно в изложении его детерминистами и всякими прочими определителями, которые остро озабочены приставками "анти", "контра" или "не". И ведь заметно же, что здесь противоположение высокого и низкого приобретает такую нелепую форму, о которой мог додуматься не иначе какой-нибудь больной разум. Ведь, спроси мы дальше, где это "высокое" и сразу же впадем в заблуждение - высокое либо в далеком завтра, либо в глубоком вчера, но никак не в вечно длящемся сегодня. Иными словами, высокого этого вовсе нет.
      
      Ограниченный верховными ценностями и их определениями ум не создан таковым, а сделался ограниченным, посредствам упразднения свободы и отрицания. Ему вольготно существуется там, где он определил границы своего "высокого" существования. Выйти за предначертанную данность он не в состоянии; ибо это значило бы покинуть сферу "высокого и высшего". Философские мысли его и для него же - истина в конечной инстанции, а собственное тщеславие - вещь, достойная гордости и благоговения. Ум, ограничивая мир вещей, выключается из обширнейшего и всеобъемлющего, купируется в узком и становится лживым. Лживость его суть средство отказа от очевиднейшего иного, которое он удаляет из своих медитаций. Так создатели философем выбирают из всех вообще философем то, что подходит именно их заключениям и отбрасывают то, что не подходит. Иногда они снисходят до критики последнего, но чаще скрывают их наличие. Или пугают глупых студентов байками о том, что мысль обязательно должна быть ограниченной чем-то, ибо если она не будет таковой, то и человека бы невозможно было себе представить, и вообще останется только согласиться с человеческой катастрофой. В узком, поэтому, стали видеть то, что выдается вперед общего. Теперь филолог в филологии стоит дальше (то есть, выше) всего обывательского большинства, то же самое физик, прозаик, поэт, учитель, врач, а вместе с ними и сантехник и слесарь и бездельник.
      
      Дева скорбит, переживая разлуку. Разлучение с вещами суть то, что создает в них различение. Не бывает никакого различия прежде, чем не свершился факт разлуки. Сознание, вырастая в субъекте, начинается со слитности и с абстракций. В нём еще слабо развита функция различения вещей по существующей сути их, поэтому часто такое сознание склонно обманываться на счет того иного, чем оно не является. Такое ограниченное сознание всегда существует на основе веры и доверия. Оно верит тем определениям, которые составляют наличную данность мира. Пытаясь дальше разобраться с этими определениями, сознание что-то отбрасывает, а что-то принимает. Так происходит разлучение, сознание то есть дифференцируется и принимает вид онтологии различий. Но в этом процессе оно зачастую путается. Вот есть положительное, думает оно, а вот есть отрицательное. Однако, оказывается, что мерзавец иногда творит хорошие дела, а не мерзавец - плохие. Следовательно, дальше мыслит оно, в хорошем есть нечто плохое, а в плохом есть нечто хорошее. Эти выводы его ни к чему не приводят, потому что здесь всплывает проблема смысла и абсурда. Смысл обращается в абсурд, из абсурда и хаоса выводят смысл и все, процесс познания купировал себя абсолютностью непознаваемого. И чтоб избавить себя от блуждания по кругу определенностей, сознание прибегает к хитрости - оно выдумывает определение абсолютному непознаваемому, которое есть Бог. Наконец-то, сознание разлучилось с вещами и разделяя их, сооружает своего собственного бога - отрицание. Теперь сам термин "Бог" выражает Абсолют, следовательно, он решительно определен. Говорить о его Неопределенности невозможно, потому что он представляет факт определения, в котором свершился морталес иных определений. В этом бойкоте или отказе познать мир вещей в себе определенность божественного более определена, чем определенность вещей. Даже, если мы будем понимать различие теории относительности и релятивизма, то это нам ничего ровным счетом не дает.
      
      Свободный ум, иными словами, не должен вырасти из ограниченного ума как голова из туловища и, следовательно, не вырастает из всяких теологий, нравоучений и порядков, а, напротив, обязан избегать ограниченности, байкотировать её, отдаляться от неё и выходит в долы ничем и никем неограниченные вообще, в ничейные долы скорби. Здесь осуществляется Ясперова перихонтология: отказ от всех традиционных определений бытия, отказ от детерминации, исключения её как третьего лишнего паразита познания. Перманентность отрицает всякую повторяемость явлений, следовательно, обрушивает любую мыслимую последовательность. Историческая повторяемость - с точки зрения перманентности, - вещь нелепая, ибо в том, что существует вечно, ничто повторяться не может. Здесь к Хайдеггеровой Заботе приставляется понятие "пустота" и получается так, что всякая Забота суть Забота пустая. Перманентный мир это - бесконечно-огромная стоножка. Если действительность стоножки вполне внятно показывает нам её движение, то космическая стоножка никуда решительно не движется. Она лишь перебирает своими внутренними ножками вперед и назад, находясь в вечном покое. Да здравствует Зенон! Но у него хоть было движущееся небытие; у нас же всё и вся - абсолютное бытие - мир минерализовался. Англичане выражают перманентность мира фразой: All is of no avail - все бесполезно; испанцы - no importa или no vale nada - не важно, ничего не стоит...да и вообще, примеры здесь неуместны, чтоб дать все имеющиеся ссылки, нужно писать не эссе с размышлениями, а переписывать философский словарь. Но и это нам ничем помочь не может, потому что свободный ум влечется вперед, тогда, как все философемы остались уже позади, в необъяснимом.
      
      В необъяснимом прошлом историки философий или историки историй пытаются отыскать объяснения настоящего. Здесь ножки космической стоножки побежали вспять. Устав выстраивать повторяемые последовательности, от которых столько же пользы, сколько от козла молока, историки философии выдумывают обратное - теперь будущее у них возвращается в настоящее, потому как в будущем имеется лишь прошлое или прошлое продолжает жить в настоящем - археоавнгард. Но всякая кажущаяся повторяемость истории - всего лишь свойство сознания, кое во всем и везде видит одно и тоже. А единственные различия, которые оно может для себя до конца уяснить, принадлежат времени, бегу времени, где все события одинаковы, но время их - различно: более впечатляющего шарлатанства и вообразить трудно, тем более тогда, когда мысль задастся вопросом, какое время мыслит оно, полагая его неизвестно куда и неизвестно на чем, основывая. Бежать сверху вниз или спереди назад всегда сподручнее, чем просто идти в настоящем, идти, конституируя будущность здесь и сейчас. Ограниченность, если где-то и выглядела особенно впечатляюще, то именно здесь, в деградации.
      
      Истинную сторону деградации выражали теории прогресса, эволюции, естественного развития, просвещения и прочее. Дифференциация, где из великого и бесконечно безграничного однородного, происходит мизерное многообразие разнородного никак не противоречит деградации, декадансу, а напротив именно выражают их. Но низменное, оно же и неизменное, то есть то, что определяет постоянство, субстанциональное, природное постоянство. Здесь не человеческая мысль и сознание стоят во главе угла, а само действительное существование. Если представить себе на мгновение, что все развивается и эволюционирует из изначального и эволюционирует определенным естественным образом, то непонятно вообще, что такое неизменное и постоянное, которые, напротив, отчетливо заметны во всей природе. Творения её, и она сама - в высшей степени, - постоянны. Камни, леса, горы, планеты, животные виды и прочее - разве не постоянно существуют в природе; разве человек за тысячелетия хоть как-нибудь преобразил свой внешний вид? Впрочем, и скидывание с себя животной шкуры суть процесс, желающий уничтожить прежнее состояние, не уничтожая его совсем. Или: представим себе, что разум эволюционирует из природы, тогда необходимо признавать и то, что все, что творит разум человека, происходит в силу естественного развития, заложенного в саму природу явлений. Но как этим самым оправдываются и обосновываются маразмы сознания, дурачество в человеческих поступках, кардинальное зло, которые они порождают? Или как оправдать то, что образование, просвещение, интеллектуальность, то есть, истинное развитие разумных способностей, приводит не к идеалам добра, а к жестокости, нетерпимости? Или если вдуматься, что такое вообще изменение, разве оно не извращение? Более того, свобода! Ни от какого рабства к свободе придти невозможно. Возможно, лишь освободиться от рабства, но освобождение это происходит в процессе борьбы за свою свободу, а никак не в признании хотя бы природной власти над личностью.
      
      Если и полагать в развитие что-либо, то это постоянное расщепление согласия, Мирового Духа Согласия. Этот Дух посредствам диверсуса разделяется на многообразные частности. Это диверсусное свойство мира суть свойство перманентное и постоянное. Он разделяет любую вещь, любое явление, порождая, во-первых, их многообразие, во-вторых, их уникальность как уникальность отличную от другой уникальности. Другой для меня потому существо абсолютно не понятное и возмутительное, что в моем понимании уже заложена невозможность понять его, ибо мы - разные. Желая, социальности и близких отношений, я презираю их, потому что разлучение суть феномен Другого. Другой постоянно разлучается со мной, многие Другие разлучаются друг с другом только лишь для того, чтоб понимать свою уникальность. С одной стороны, согласие здесь абсолютно невозможно как согласие, но возможно как то, что скрыто под разделением. Например, согласие с чьим-нибудь мнением выражают словосочетанием "разделяет чьё-то мнение". Принудить к согласию и принудить к разделению мнения - одно и тоже.
      
      Основа человеческого мира - Согласие. По мысли Розанова оно - венчальная фата целомудренного мира. То же самое и по смыслу развития и по смыслу величайших чаяний самого человека. Более того, развитие согласия заметно как феномен его разделения. Не правильно выставляют против Согласия принцип войн и вражды, потому что Согласие как таковое не только "согласие-с-чем-то" или "согласие-для-чего-то" или "согласие-в-чем-то", а вообще феномен экзистенциального его наличия. Из факта существования вещи или явления не следуют никакие "для, в силу чего, почему, зачем..." и прочее, потому что достаточно самого по себе факта. Из существования вещи также невозможно вывести и будущие её актуальности, ибо все они являются таковыми лишь в определенном положении или в определенной ситуации, что нисколько не определяет существование самой вещи. Единственный вопрос, который можно приставлять к фактической данности существования есть вопрос, что следует из этого. Ответы, находящиеся в повелительном наклонении как ответы противоречащие свободе, безусловно, отметаются. И только в этом и состоит ценность вопроса, потому как других ответов на него быть не может, если не принимать во внимание объяснения самого существующего факта.
      
      Поэтому согласие имманентно присуще всякому разделению и различению. Когда первые общества начинали диверсуфицироваться на институции, первой из которой была институция власти, тогда же и имманентное диверсуса обратилось в согласие внутри властной институции. Диверсуфикация от общества религиозной институции и здесь обратило согласие внутрь её, поэтому христианство и не несет обществу мир, а несет обоюдоострый меч, который разрубает согласие или мир, чтобы основать иной вид согласия, свойственный исключительно христианству. Две институции имманентно определенные как диверсусное согласие (или согласие, ограниченное рамками институции) порождают между собою конфликт. К нему примешивается экономическая институция. Общественные кванты индивидуумов должны теперь принять одну из сторон. Принять две стороны сразу же, то есть согласиться со всеми, означает уже идти против всех. И так происходило далее со всеми иными и ныне разросшимися институциями в обширнейшем смысле слова. Иными словами, каждому объединению предначертан распад на другие объединения и постоянная диверсусность этого процесса, что бесконечный распад квантов на индивидуальности. Полагаю, что вышеизложенный процесс делает более ясным то, что Шопенгауэр назвал principio individuationis, из которого он совершенно алогично исключил феномен обращения к согласию, оставив ему лишь отчуждение, обособление и отделение.
      
      Привыкли отождествлять Согласие с необходимостью наличия внутри него достижения благодати; конкордизм это - достижение блаженства и счастья - так, по крайней мере, он выглядит у Винниченко. До сих пор согласия желают осуществить вокруг какого-то единого для всех принципа: то ли он должен быть имманентен вещам (единение сердец), то ли трансцендентен (единение вер), то ли определял бы нечто внешне материализованное (социализм, где вокруг институций образуется единство). Всё это - верховные идеалы, которым должно было сбыться когда-то. Но С. В. Роганов сегодня много говорить о смерти советской эпохи и о том влиянии, которое она оказала на нынешнее поколение. Из чего следует, что если вышеозначенные идеалы умерли, то говорить об их вечности нелепо. Что же касается единения теологического, то трагедия философии Соловьева такой же пример для нас как и смерть социализма. Истоки же самого по себе конкордизма находятся в древнеримской мифологии, где богиня Конкордия как и прерывала вражду, так и была покровительницей семейного счастья. Скорбящая дева в Старочеркаске скорбит, собственно, и над разрушенной русской семейственностью.
      
      Я тоже любил и люблю до сих пор забираться на всякие высокие места. На Кавказе мне нравилось смотреть вдаль внизу раскинувшихся гор; в Санкт-Петербурге я первым делом взобрался на Исаакиевский собор; в Испании любил подниматься к остаткам средневековых сторожевых замков. Но никогда мне и в голову не приходила мысль разобраться с причинами моих наслаждений. Сейчас же я понимаю, что видеть издали ландшафты, значит разумом понимать и наличие некоего порядка. Все мы стремимся к порядку. Наше рациональное сознание желает все раскладывать по полочкам, оно желает все категоризировать, ему нравится составлять классификации и прочее. Вот можно заметить в Европе эти ровно постриженные кусты, лужайки, аккуратные клумбы, ровные дороги. Рационализм все упорядочивает. То же самое и философские теории, практически все они описывают некий порядок существования мира, порядок, который логически обосновывается и который существует в рамках здравого смысла. Однако, будучи в Старочеркасске, я приметил и другое: смотря с колоннады на великолепный порядок вокруг, я не видел бурьяна, который там растет везде, не видел колдобин на дорогах, не видел ржавчины, покрывающей бока парома, не видел затянутых тиной берегов Дона, разрушенных зданий. Всё это было скрыто от моего взора. И только спустившись на землю, я увидел то действительное, на что я только что смотрел сверху, и эта действительность была кардинальной противоположностью виденного. Впрочем, сверху все видится упорядоченным. Нет никакой разницы, какой ландшафт рассматривать сверху: и европейский порядок и русский бардак сверху видятся одинаково хорошо.
      
      Но дурно это все выглядит, когда оно слышится. Вот как у Соловьева, что он говорил 130 лет тому назад: "Внешний образ раба, до сих пор лежащий на нашем народе, жалкое положение России в экономическом и других отношениях не только не могут служить возражением против её призвания, но скорее подтверждает его; ибо та высшая сила, которую русский народ должен провести в человечество, есть сила не от мира сего, и внешнее богатство и порядок относительно ее не могут иметь никакого значения". Америка тех времен так не посчитала и быстрее провела в человечество свои миссионерские и демократические идеи, которые, отнюдь, не заключается в самой их сути, потому как суть их обывательскому человечеству безразлична, а заключается лишь в американском образе жизни. Нет ничего постыднее, видеть в человечестве какой-то могучий и высоконравственный идеал, не замечая этих идеалов в обыкновенном человеке. Именно поэтому, цельный человек как медицинский факт действительного существования, гораздо валиднее, чем все аморфное и абстрактное человечество. Все различие наше от Запада состоит в том, что западный ум, когда смотрит сверху вниз, смотрит себе под ноги, а мы привыкли смотреть "со своих колоколен".
      
      У Хайдеггера "Вместо вступления" к "Ницше и пустота" под заголовком "Творческий ландшафт: почему мы остаемся в провинции?" сказано: "Вот мой мир - мир, в котором я тружусь, если смотреть на него созерцательным взором гостя и отпускника. Я же, собственно, никогда не рассматриваю это как ландшафт /.../ Череда трудов до конца погружена в ландшафт, в его совершающееся пребывание. Когда во мраке зимней ночи вокруг хижины бушует снежная буря с её свирепыми порывами ветрами, когда все окрест застилает снежная пелена, все скрывая от глаз, вот когда наступает время торжествовать философии. Вот когда она обязана вопрошать просто и существенно. Всякая мысль должна проработаться сурово и отчетливо. Тогда опечатляется труд мысли в языке - все равно как ели, высясь, противостоят бури. /.../ Жители городов дивятся - как можно так долго оставаться одному среди однообразия крестьянской жизни. Однако я тут не в одиночестве - я в уединении. В больших городах легко оставаться одному - легко как едва ли еще где. А жить уединенно там нельзя. Ибо первозданная сила присуща уединению - оно не обособляет, не разъединяет, но все существование твое здесь круто обрушивает в самую широту близости и сущности всех вещей".
      
      Русской провинции имманентно (или по природе трансцендентно) присуще именно Согласие, абсолютное и чистое Согласие. Даже, если иметь в виду ландшафт, то раздолье его создано для сближения. Поэтому это Согласие - экзистенциально. Иными словами провинция наша проповедует философию экзистенциального конкордизма, конкордизма действительного не как слова или идеалы, к которым нужно влечься и которые нужно как-то искусственно соорудить, а как действительное существование, существование "здесь и сейчас", существование a este momento. Мучимые совместною жизнь, страдающие в близких сношениях, провинциальным индивидуальным квантам и в голову не приходит возможность отдаления друг от друга. Никто не говорит, поэтому, что Согласие суть блаженство и благодать: оно есть идеал великого мучения, скорбного труда во имя его наличия как фактической данности. Эта скорбящая дева естественно и выражает феномен мирового русского Согласия. В Новочеркасске именно поэтому поставили памятник примирению и согласию, в центре которого, окруженная тринадцатью тумбами с написанными на них названиями казачьих войск, стоит мать, провожающая своего сына в дорогу. Крест в этом памятнике считаю, однако, лишним. Религия, несущая миру не согласие, но меч тут ни к месту и по определению и по своему происхождению. Скорбящая русская дева никакая не падшая грешница-иудейка и не низкая изменница своему мужу, греческая Афродита и не святая испанка, взявшая себе фамилию Хесус и не американская социабельная самка, ненавидящая мужчин, а она суть чистый и незамутненный родник Согласия, естественно пробивающийся из русской земли. Спенсер назвал Америку женским раем, Россия же - женская естественная скорбь. Скорбящая дева своим согласием роняет на землю все политические части зевесовой политики, если переосмыслить Розанова: "Но "переспорить" всех политиков решительно невозможно - такая порода. Нужно со всеми ими - согласиться! Тогда их упругие ноги (лошадиные) подкосятся: они упадут на колени, как скакун с невозможностью никуда бежать, с бесцельностью бежать. "Ты меня победил и, так сказать, пробежал все пространства, не выходя из ворот". Тогда он упадет".
      
      Человеческие труды вплетаются в ландшафт, ибо ландшафты создают и метапсихологию человека. Вещи мира, по природе своей, климатичны. В них заложен некий уровень теплоты или холодности. Влияния их на человека, окруженного ими, безусловно и непосредственно. Вот, почему нас тянут к себе родные места; вот почему место нашего рождения и возбуждает в душевной органике и ностальгию и наслаждение и скорбь и печаль и даже отвращение. Женщина по существу своему сущность, которая идентифицирует себя через свое тело. И это исключительно психологический момент или магический, скорее даже мистический феномен, в коем замечается как тело и дух коррелируют друг с другом. Мы все повязаны флюидами родства. Нам нравиться быть спаренными, скрученными, завернутыми в иные тела. Свое тело на фоне иного, только и может быть истинно своим. Скрестить пальцы и покатать в перекрестии шариком. Покажется, что шарика два. Также и тела скрещиваются, чтобы одно тело никогда не чувствовало себя одним. Тела регулируются взаимопроникновением магий. Женское тело затачивается под мужские руки, а мужское - под женские глубоко спрятанные вожделения. Враждуют друг с другом одинаковости: женщины с женщинами, мужчины с мужчинами, поэтому меж ними в одном и том же пространстве не может быть истинного согласия, ибо оно здесь вырождается в принуждение к согласию. Тогда как между мужчиной и женщиной согласие возможно как феномен действительный и абсолютный. Кукольной кажется та вражда, которую две различности пытаются конституировать в мире. Жалок муж, соревнующийся с женщиной и жалка женщина, пытающаяся убежать вперед мужчины. Потому что им недостает мудрости.
      
      Чоран высказал наблюдение, что мы тем более привязываемся к тому человеку, в котором исчез инстинкт самосохранения; в другом месте он выражается более определенно: "Не будь воли, не было бы и конфликтов: с больными абулией никаких трагедий. Тем не менее, отсутствие воли ощущается порой больнее, чем трагическая судьба". В скорбящей деве я не замечаю воли, зато вижу сильнейшую внутреннюю борьбу со своими желаниями, мечтаниями и чаяниями. Она выставляет против них само сильное свое влечение - во что бы то ни стало быть рядом с ближним, существовать с Другим, который, как говорит Чоран, находится в постоянном бреду. Здесь заметно стремление к сохранению близости, жертвенность, ради неё. Русские женщины в старину, идя под венец, оплакивались подругами, свахами и матерями. Им и в голову не могло придти, что супружеству стоит радоваться. Нынче все наоборот. Люди научились, наконец, радоваться своим несчастьям и чем более они им радуются, тем более они бегут друг от друга. Жалкие отщепенцы наслаждений, они веселятся утраченным смыслам так, будто бы в этом заключается их самый мощный смысл. Закупоренные в своих убогих комнатенках, они вынашивают планы о следующих своих мерзких поступках, лишь потому, что в этих конурах не слышно детского смеха и за обеденным столом не собирается всё семейство. Эти отлучники и лизоблюды институций сегодня более любят все чужеродное, чем близкое.
      
      Согласие суть ипостась путей к нему. Уйти в Согласие - в покой, тишину, в уединение, - можно трояким образом. Первый - тишина в храмах, в библиотеках, на выставках картин, в музеях, в уединение с книгой в руках или с удочкой на реке. Второе - в переваривание и повторное прочувствование наслаждения после только что случившейся бурной любовной ночи, в отдых после трудного рабочего дня, в достижении успеха и переваривания его. Третье - Согласие, которое сковывает все наши надежды, - в моргах, на кладбищах, в реанимационных палатах, на похоронах и поминках, в погребальных комнатах, в воспоминаниях о покинувших нас родных и близких, в размышлениях о смерти, в совместном существовании с ближним. Первые два выражают волю к жизни; даже первый творческий квиетив, лишь видимая форма, лишь наслаждение. За этими первыми двумя немедленно следует разочарование, это непреодолимое действие третьей части Согласия. Ничто не может избавить существо от этого рока. Согласие со смертью самый мощный и метафизический и реальный феномен, ибо в самом факте смерти угадывается и согласие человека с нею. Эта последняя, она же и первая, решительно выражает перманентный инфериоризм [от испанского inferior - нижний] Мирового Духа Согласия. Придти к нему в абсолютном значении, значит уничтожить все начатки жизни, значит совершить акт беспримерного героического аскетизма. В конечном итоге, никакого благоденствия и счастья в долгосрочной перспективе здесь нет, ибо существование здесь выражает само себя, иначе - скорбь. В инфериоральном Согласии, единственного, чего мы достигаем это - холодного, могильного ада. Если бы Данте жил сейчас, то я бы обязательно отыскал его, чтоб показать ему не загробный ад, а ад настоящего. Ненужно отыскивать в небесах ли, под землею ли, то, что лежит у нас под ногами, что каждодневно болтается перед нашим носом. Скорбящая же дева мудрее нас, она выбрала для себя третье и в этом выборе заметна борьба с первыми двумя, с их смертью. Дева решительно идет в скорбь, раз за разом отрицая все свои многообразные желания. Её интересует лишь именно само по себе Согласие. Здесь, ради экзистенциального конкордизма, который устраняет диверсус, она жертвует всем миром в пользу той его части, в которую включена она сама, в которую включен её род, включена её семья, родная природа, философии и культуры, духи умерших предков. Именно это Согласие показывает скорбящая дева. Но его никто не видит, оно спрятано в погребальной комнате под колокольней, дева же целые века льет свои тихие слезы в одиночестве, вдалеке от людей. Провинциальная философия экзистенциального конкордизма начинается именно отсюда.
      
      Идеалом её выступает Мировой Дух Согласия. Никакого материализованного символа объединения людей не может быть вообще; никаких властных притязаний на согласие тоже. Консолидация, социальный консенсус, компромиссы лишь частные производные от общего и целого Духа Согласия. Эти частности в диверсусе враждуют, поэтому весь мир материально и формально разделен по принципам враждебно-институциональным. Институциональность, таким образом, ни под какой формой не может привести общество и каждого человека в нем к экзистенциальному согласию, ибо последнее выражает согласие между двумя индивидуумами, им, собственно, существуют, живут. Иными словами, эссенциально индивидуумы вполне могут мыслить друг друга различными, вполне могут вести друг с другом словесные баталии, но экзистенциальные баталии это - действительные войны, реальная вражда, существующий хаос, насилие, весь ад мирских сношений. Поэтому экзистенциальный конкордизм в первую голову выставляет согласие в последнем, при наличии разъединения в первом. До сих пор мыслят обратным образом, полагая конкордизм институционально, чем и входят в противоречия с существующим естественным порядком вещей. Институции никогда не были носителями идеалов Согласия, а являлись и являются лишь некими разрозненными объединениями по интересам, лишь согласованные внутри узости самих себя. Всякое такое объединение истинного Согласия не достигает, потому что нельзя овладеть половиной смысла и нельзя быть частично беременным. Также экзистенциальный конкордизм, выставляя вперед идеал Согласия, суть философия этическая. Ни к какому безнравственному и аморальному акту невозможно приставить понятие "Согласие", потому как сам такой акт есть нарушение существующего согласия. Поэтому проблема состоит не в снятии антиномий, контрадикций, а в конституировании Согласия, которое подменит все их и уничтожит совсем. Таким образом, трудно принимается и философия Соловьева, в которой "высшие ценности" не находятся в отношениях меж людьми, а находятся в какой-то некому неведомой трансценденции. Символ счастья, выраженный формулой - больше ощупывать предметов красивых и нежных, - получается какой-то фантазией, но которою все люди, собственно, существуют.
      
      май 2008 года.
      

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Ручко Сергей Викторович (delaluna71@mail.ru)
  • Обновлено: 27/05/2008. 41k. Статистика.
  • Эссе: Философия
  •  Ваша оценка:

    Связаться с программистом сайта.