Михаил Садовский

А Л Г О Л^[1]

(РОМАН)

Москва

19682020

Ты должен об этом написать!

Почему должен? Почему об этом? Я знаю много других историй.

Каждый знает много такого, что можно рассказать, но не всё интересно слушать.

Возможно, но почему именно об этом?

А что ты имеешь в виду?

Я? Обыкновенную историю с Сергеем Шаровым. Помните, мы вместе учились, но он был на другом потоке.

Конечно. Вот и расскажи. Назови его другим именем и рассказывай.

Я всё называю своими именами, когда рассказываю, иначе не стоит начинать. Вы боитесь, что его узнают в нём же самом? Во-первых, он уже совсем другой с тех пор стал, а во-вторых, мало ли Сергеев и Шаровых на белом свете, и почему бы некоторым из них не быть похожими друг на друга? А если кто-то другой будет похож ещё больше, скажут, что я про него написал, только сменил фамилию. Нет, надо всё всегда называть своими именами.

Как хочешь.

Как можешь.

Но почему же всё-таки должен?

Ты ещё не понял? Чтобы назвать всё своими именами. Потому что это носится в воздухе, и если не напишешь ты, напишет другой.

Пусть пишет, может, у него получится лучше.

Но ведь читатель не знает, что кто-то может написать лучше. В этом счастье. По крайней мере, читательское.

Ты ошибаешься!

Отказываешься?

Нет, хочу понять своё право.

Права поймёшь, когда прочтёшь авторский договор с издательством.

На что же вы меня обрекаете? Я ведь читал Театральный роман, это уж кроме того, что иногда заходил в издательства.

Разве в этом дело? Пиши.

Сначала посоветуюсь с Серёжкой.

Ладно. Мы тебе будем звонить. Книги всегда интереснее рукописи.

До встречи.

До встречи.

Он лежал, упираясь локтями в песок и подсовывая растопыренные пальцы под следы, оставленные ещё вчера. Потом медленно поднимал ладонь и внимательно смотрел, как песчинки ссыпаются с растопыренных пальцев и складываются снова в однообразную жёлтую массу. От следов не оставалось ничего. Будто их не было.

Он делал так много раз подряд, и вдруг ему в голову пришла странная аналогия. Это не песчинки годы. Годы, прожитые каждым человеком. Песчинка год. Они складывают время, не то безликое, которое отмеряют календари, а живое, тёплое, человеческое. Он сел от неожиданной этой мысли и оглянулся: песчаная полоса тянулась вдоль берега моря, сколько хватало взгляда. Нет, значит, не годы, а дни, нет, даже минуты, каждая песчинка минута. Он задумался. А может, секунда, прожитая человеком, каждым человеком земли. Давнишние секунды внизу, а свеженькие, новые наверху. Секунда песчинка, секунда песчинка. Их гонит ветер, промывает волна, так же точно, как время гонит и прокручивает человека. Мир вбирает в себя то, что совершено в эти миги, несоизмеримо малые даже с одной человеческой жизнью, но всё же навечно остающиеся в мире. Остающиеся великими открытиями и малыми песчинками. Иначе нельзя. Время не может порваться, оно бесконечная нить. Клад песка, песчинки, прислонённые одна к другой.

Он сидел совершенно озадаченный этим неожиданным ощущением времени.

Отпуск подходил к концу. Вернее сказать: закончился. Ещё два дня  и снова запрягайся на целый год. Два дня не в счёт год пролетает, как неделя. Песчинки. Хорошо хоть не разучился думать. Одичал здесь совсем.

Вик, одичали мы?

Одичали, Серёга! Пора домой подаваться! Ну его, этот отдых.

Послушай, а как насчёт кареты?

Проводнику пятёрка спишь в его купе, только не платишь за постель и имеешь три матраца!

Порядок. Ставлю ему ещё полдюжины пива. Курортники за билетами  как в войну за хлебом.

Помнишь?

Отец говорил.

Серёга, кто нас встретит?

Намёк понял. Её нет в Москве. На практике.

Ясно. Погуляем на свободе.

Не обижался и раньше.

Возможно. Но не было потребности.

Не стоит об этом. Ты моё мнение знаешь. Я не могу сказать тебе ничего нового. Бесполезно. Жизнь. Песчинки.

Ты к чему? удивился Виктор.

Посмотри, сколько песка! Не то что годы секунды. Понимаешь?

Смутно.

Не все же оставляют глыбы, в основном песчинки. Да и глыбы со временем превращаются в песчинки ветер, солнце, понимаешь? Да, в каждой глыбе и есть одна главная песчинка.

Теплее.

Песчинка секунда. Но возможно: секунда глыба, а потом, через двести лет, из одной глыбы триллион песчинок, но нужна одна. Остальные так

Больше.

Не важно, Витька, не важно. Пусть больше.

Диалектика. Ты философ.

Кто-то сказал: чтобы стать поэтом, надо прежде выработать свою философию.

Никто этого не говорил ты сам это придумал, но ведь ты, слава богу, не собираешься становиться поэтом!

А вдруг?

Когда сдашь философию, философ.

Приеду и сдам.

А готовиться?

К чёрту зубрить. Проскочу

На эрудицию надеешься! А первоисточники?

Читаю то, что нравится, не учебник же, в самом деле, сколько ни смотрел бездарны как на подбор.

Не стоит огорчаться пойдём перекусим, до вагона-ресторана ещё дожить надо.

Пацана позовём?

Его кормит мама, Серёженька, мама! Вообще, на что он тебе нужен, не понимаю.

Я из него человека сделаю, а то ведь пропадёт с такой мамой.

Что бы тебе не заняться воспитанием детей это очень благородно или в порядке шефства пойти в третий класс вожатым, а?

Верно, надо будет об этом подумать.

Пожалуй!

Знаешь, Витька, человек ведь как колодец. А вода в том колодце чище и вкуснее, из которого её берут больше.

Верно, но в колодец плюют часто. Просто так, без нужды, потому что попался на дороге. Напьются из него и плюнут.

А то и просто плюнут. Не замечал? Приглядись. Колодец А то и вовсе вычерпают до дна, и нет воды больше.

Вера Николаевна жарилась на своём стенде в институте. Наконец были готовы её модели, и она могла проверить, опробовать и оценить все предположения и расчёты. Солнце палило даже сквозь пыльное цеховое окно. За стеной, отрезавшей часть площади цеха под лабораторию, шумели станки. Разогретое в станках масло, мягкий асфальтовый пол в узорах въевшейся стружки всё давало едкие испарения.

Модели стояли на полу второго этажа в ряд. Одна уже красовалась на месте, пленённая широкими воздуховодами, анализными трубками, проводами термопар и широким асбестовым шнуром. Модель была диктатором, и всё, что находилось здесь, на стенде, жалось к ней и подчинялось ей.

Печь грела немилосердно, то есть ей так и полагалось: греть воздух больше чем до ста градусов. Даже сквозь толстый слой изоляции прорывался мощный сухой жар, сливался с душным воздухом дня и обдавал тело липким потом.

Вера Николаевна рассеянно смотрела на зайчик зеркального гальванометра и думала совсем о другом.

Ей хотелось нырнуть в Волгу, там, на знакомом берегу, и долго-долго, до последней возможности не выныривать, а потом разом выскочить из воды, зажмуриться от брызг и яркого солнца и глотнуть столько густого пахучего воздуха, что его, кажется, хватит на полжизни. О, чёрт, хоть бы под душем постоять перебила она свои мечты. Но об этом душе говорили уже два года. Помещение пустовало, а директор никак не подписывал бумагу. Она почувствовала раздражение. Мысли переключились. Главное, всё так! А с этими моделями? Сколько он не подписывал договор с Пшеничниковым! И никак не протолкнёшь. Всё должно вылежаться. А потом, когда наши идеи в зарубежном реферативном журнале появятся, начинается спешка и премии за новую технику. Скорее бы он на пенсию уходил. Да ещё кого дадут?..

Лаборантку она отпустила, и та буквально испарилась. Так бы она поручения выполняла. Только и сидит да треплется про своего мужа-алкоголика. Хорошо ещё, не в синяках сегодня.

Раздражение нарастало, и она не в силах была с ним справиться. Вера Николаевна встала, потянулась, потом испуганно оглянулась по сторонам, но тут никого не было. Тогда она ещё раз потянулась до хруста в суставах и даже зажмурилась.

Ровно гудел стенд. Зайчик гальванометра лениво полз к нужной отметке на шкале. Было невыносимо жарко. Шум давил, но Вера Николаевна любила это место. Она опять села на стул чуть подальше от прибора и не шевелилась. До конца опыта ещё часа два два с половиной, значит, снова придётся задержаться. Снова мама будет недовольна. А раньше ворчал Юра, когда она задерживалась на работе. Впрочем, теперь это не имело никакого значения

Июль только набирал силу. Обычно в такое время они садились в машину и убегали от городской суеты на Волгу или ещё дальше в глухомань, рискуя завязнуть в петлях бездорожья, как это с ними бывало, и потом торчать до тех пор, пока не найдётся сердобольный тракторист, которому как раз кстати выпить.

Последний раз они так отдыхали в позапрошлом году. Тоже была жара, и они больше купались, чем ездили. Снимались с места только за продуктами да в кино в дождливый день.

Казалось, жара уже не так мучила. Наступал момент отупения: шум становился тишиной, жара обычной атмосферой, всё покрывалось сероватым налётом, и существовали только долгие размеренные мысли.

Вот захлопали двери. Кончился рабочий день. Она оставалась одна. По технике безопасности не положено. Но не сидеть же с этой Зиной. Ещё, не дай бог, начнёт рассказывать, сколько её муж выпил да как ругался. И как трогательно всплакнёт очень интересно. А помощников больше нет и не предвидится, если вообще меня не прикроют.

Сквозь пыльное окно было видно спешащих к проходной. Прошли лаборатории, теперь КБ все знакомые, с которыми проработала много лет.

В цеху стало тихо. Пересменок. Она спустилась вниз. Открыла дверь. Почувствовалось лёгкое движение воздуха. Снова вернулась к стенду. Проверила приборы. Поплотнее вдавилась в свой стул. Мысли лениво возвращались. Вчера и сегодня нелогично смешивалось, запутывалось, но сразу же приходило в стройный порядок, как только Вера Николаевна сбрасывала с себя полудрёму.

Уже спустилось солнце за крышу соседнего корпуса, и в цеху снова зашумели станки. Не хотелось ни шевелиться, ни уходить, ни что-нибудь менять. Да и что можно было изменить?

Долго ещё сидеть будете?

Что? не сразу поняла Вера Николаевна.

Я говорю: жарковато у вас тут, а сидеть-то ещё долго вам?

А! Дядя Федя! Всё выключу, не беспокойтесь! Приходите зимой греться, пригласила Вера Николаевна, припомнив, как бедные охранники мёрзнут в студёные дни в каменной проходной.

Спасибо, спасибо, непременно воспользуюсь. Так вы, пожалуйста, и заприте, не забудьте!

Запру, запру и ключ принесу, не волнуйтесь!

Опыт кончался. Вера Николаевна ещё раз убедилась, что температура не ползёт, расходы стоят на месте, и ловко уселась за прибор. Гальванометр будто соскучился по хозяйской руке. Щёлкнул переключатель, и в журнал легли первые цифры. Строка за строкой, строка за строкой, через двадцать минут запись была закончена. Вот ради чего сидела пять часов, подумала она с грустью, а в это время заняться бы чем-нибудь. Здесь ничего не сообразишь шумно и жарко. Перепоручить некому!.

Она могла позвонить на компрессор, но ей нравилось всегда после окончания опыта пробежаться туда через цех. Мимо шумящих станков, под взглядами рабочих и молоденьких учеников. Она быстро и легко шла по длинному пролёту и чувствовала, что нравится им. Женское тщеславие приятно щекотало. Всем женщинам необходимо нравиться, без этого нет счастья! Вот что нам надо изучать, бабам! Она даже улыбнулась своим мыслям. Резко распахнула дверь компрессорной и чуть не уткнулась головой в грудь Георгия Степановича, она ойкнула по-девчачьи, но всё равно ничего не было слышно, и сквозь дикий вой турбокомпрессора одними губами произнесла: Всё!.

Ладно, одними губами ответил Георгий Степанович и под руку вывел её из компрессорной.

Удачная точка?

Почему вы решили, Георгий Степанович?

По глазам, девочка, вижу.

Ей положительно нравился этот человек, массивный, спокойный и такой добрый, что это было заметно всякому сразу и по его голосу с мягким полтавским выговором, и по улыбке, и по рукам. Может быть, поэтому ей приятно было прикоснуться к нему после одинокого сидения на стенде? Теперь можно спокойно возвращаться домой: линию перекроют, а то там тугой вентиль, и у неё не хватает сил его затянуть до конца.

Старею, видно, тридцать с хвостиком. Обо всём думаю. Всё рассчитываю. Раньше такого не было. А может, взрослею. Нет, уже поздно. А стареть рано. Она одёрнула свитер и, опустив глаза, осмотрела себя. Фигура ничего! А!.. Надо домой идти пора бы и пообедать.

Она шла усталой походкой, и никто не мог сказать, что эта женщина возвращается не домой, а в своё прошлое. Она не замечала ничего вокруг и думала о том, что хоть жизнь прекрасна, у неё, Веры Николаевны, она не удалась.

Вера Николаевна! Верочка до сих пор не могла никак привыкнуть к этому. Она всё ещё была девочкой, ну, девушкой, но не Верой Николаевной.

Снова выплывала война, эвакуация. Вообще-то говоря, они жили неплохо по тем временам. Отец, профессор, преподавал в институте, а мать, как всегда, сидела дома и следила за ней, Верочкой, единственным ребёнком в семье.

В конце сорок четвёртого они вернулись домой. Холодная квартира казалась таинственной, пришедшей из другого века. До сих пор она будто чувствовала запах этой пустовавшей несколько лет квартиры. Всё было туманно знакомо, будто с полузабытой картинки, и в то же время казалось новым и неожиданным. Бронзовые бра и огромные с высокими резными спинками стулья.

Потом кончилась школа. Она без труда поступила в институт, пусть не модный, но который давал хорошую специальность. Училась она легко и не задумываясь, почему решила стать инженером. Скорее у неё были гуманитарные наклонности, но имя отца приоткрывало ей двери в технические вузы. Инженером быть всегда кусок хлеба, говорила мать, и Верочка пошла в инженеры, она привыкла, что родители правы, на то они и родители, чтобы решать такие сложные вопросы. В конце концов, всё равно.

Она любила жизнь студенческую весёлую, с неожиданными поворотами. Общительная, способная, быстрая и на язык, и на дела, Верочка обращала на себя внимание. Нельзя сказать, что она очень красива, но что-то было в милой улыбке, ровном, чуть вздёрнутом носике вообще большой редкости и глубоких серых глазах. Поклонников хватало. Потом выбрали в комитет комсомола, и она стала засиживаться в институте допоздна.

Однажды всем курсом поехали в колхоз на картошку. Здесь даже через столько лет война ещё проступала из всех щелей, и Верочка впервые в жизни столкнулась сама с настоящими трудностями. Не отступала, но ничего не умела. Надо было так организовать работу, чтобы помочь колхозу и чтобы ребята были сыты и тоже хоть немного заработали. Жилось многим тяжело на одну стипендию да частные уроки.

Верочка не была готова к такому обороту. На месте помогут оказалось пустыми словами, как и говорила всплакнувшая перед её отъездом мать. Верочка стала горько жалеть, что согласилась поехать во главе бригады. Вот сидела бы, как все, у костра по вечерам, бродила бы по лесу в воскресенье, и никаких забот. Даже отдохнуть можно. А тут крутись!..

Она вспоминала обо всём отстранённо, будто и теперь, и тогда всё это её не касалось. Она не волновалась: что же будет, она переживала, что должна бегать, суетиться, хлопотать это было не по ней.

Председатель, молодой парень лет тридцати, пытался с ней договориться. Намекал и так и сяк, тогда и тебе, мол, неплохо будет, и у ребят всё, что надо, появится. Верочка догадалась и оборвала его в самом начале. Он понял, что все старания напрасны, и перестал обращать на студентов внимание. Дождь заливал их в дырявом сарае. От одной картошки и черняшки в животах неимоверно урчало. Настроение было прескверное.

Верочка даже сейчас поёжилась. А тогда совсем было отчаялась. Она вспомнила и усмехнулась: хотела писать в институт, просить помощи.

Помощь оказалась рядом, в соседнем колхозе, где работали ребята из другого института.

Бригадир, невысокий, плотный Юрка, быстро сообразил, в чём дело. Верочка ему понравилась сразу, это он потом уж говорил, поэтому и помочь взялся. Отношения с председателем наладили. Купили водки. Пошли к нему домой и просидели всю ночь до утра. Игорь говорил, они слушали. Он оказался сам городским, а здесь по партийной путевке. В институт опоздал: война, потом кормить семью надо. Парнем он был добрым, и после разговора всё действительно переменилось, хотя за долгую ночь ни слова не говорили о делах.

Верочка не успела поблагодарить Юру, как-то так получилось, что он вроде бы должен был ей помочь. Снова в её жизни нашёлся человек, который мог решать сложные вопросы.

До студенчества это были родители, а потом она, сама того не сознавая, искала кого-то, кто мог бы стать её проводником на крутых перевалах. Это она потом поняла и сама себе объяснила, а тогда всё совершалось инстинктивно, действовала привычка кому-то довериться.

Со стороны посмотреть: самостоятельная, весёлая, уверенная в себе оптимистка, но за ней всегда кто-то стоял.

Юра оказался как раз таким человеком, какой был ей нужен. Он помогал ей, не ущемляя её самолюбия, но стоял на своём всегда уверенно и не отступал.

К её удивлению, мама не возражала против их женитьбы. Отец же, как всегда, сказал: Лишь бы тебе было хорошо.

Им отвели одну из двух комнат, и, кажется, началось настоящее счастье.

Единственное, чего боялась Верочка и на что осторожно намекала мать, что пойдут дети. Она в душе пугалась этого и стыдилась сама себя. Ей хотелось пожить, кончить институт, а уж там видно будет. Они один раз поговорили об этом с Юрой, стесняясь друг друга, поговорили в самом начале и больше не заикались.

Юра закончил институт, его оставили на большом заводе, и к тому времени, когда Верочка защищала диплом, он был уже руководителем группы в лаборатории, звал жену к себе, но она наотрез отказалась и попала в КБ отраслевого института. Просидела за кульманом несколько лет, работа её не интересовала, и разговоры о призвании были явно не к месту, но переменить что-нибудь было трудно. Её уже затянуло.

И в семейной жизни всё шло своим чередом.

Год был похож на своего предшественника, как близнец.

Одно событие всколыхнуло их семейную тишину Юра купил машину. Это случилось лет семь назад.

Верочка привычно думала о себе, то в третьем лице, то переходила на собственное я. В последнее время это вошло в привычку: вот так идти без особой цели, не спеша, и думать о чём-то очень конкретном, вспоминать. Она разучилась мечтать, а может, и не умела по-настоящему.

Да, как здорово было дождаться отпуска и отчалить от всех своих дел и забот, и знать, что ты ничем не связан и что все дороги ведут к твоей радости, к новому! Что же могло сравниться с таким удовольствием!

Всё очень удачно складывалось! Не верилось, что так бывает! Подруги ей завидовали, говорили, что у них образцовая семья

Детей не было. Теперь уже против их желания. Они стали тяготиться этим. Верочка решилась на обследование, после которого ей назначили лечение. С тех пор они часть отпуска обязательно проводили на юге, где Верочка брала грязевые ванны.

Она всё чаще замечала жадные взгляды мужа на чужих детей, и то, как он тяготится, что в их доме пусто. Он никогда не говорил ей об этом, и она была ему благодарна. Потихоньку плакала. Переживала.

Верочка остановилась и внимательно смотрела, как мужчина с ребёнком на руках бегом спешил к автобусной остановке.

Дверь захлопнулась. Автобус выпустил облако сизого дыма.

Ей однажды приснился такой сон, она его хорошо помнила: будто они шли с Юрой по улице, и вдруг он отбежал в сторону, схватил чужого ребёнка на руки, стал его целовать, быстро-быстро что-то говорить ему на ухо, потом обхватил его руками, заслонил полой пиджака и стал поспешными шагами удаляться. Дальше, дальше, пока совсем не исчез. Она пыталась догнать, не могла, что-то держало её сзади, и она не сумела преодолеть эту силу

С того момента она поняла, что муж уйдёт, и ей никак не удавалось отделаться от навязчивой мысли. Вероятно, Юра почувствовал это, она стала замечать разные мелочи, непривычные ей в его поведении, но внешне ничего не изменилось. Только что-то заставляло её сжиматься и жить настороженно.

Она приготовилась к тому, что скоро всё кончится. Это скоро затянулось, хотя, возможно, ей так казалось. Никто не решался заговорить первым.

Внезапно умер отец. Верочка сильно переживала. До последнего часа он оставался самым близким и верным её другом. С ним она могла говорить обо всём, посоветоваться и помолчать, попечалиться и поплакать

Юра ухаживал за Верочкой, как за маленьким ребёнком, а когда первая боль прошла, как-то само собой получилось, что он сложил в чемодан свои рубашки, взял костюм, сел в машину и уехал.

Верочка не плакала, всё оказалось значительно проще, чем представлялось.

С тех пор прошло полгода

Она уже спешила домой: задержалась, мама волноваться будет, а раньше она бы сказала: Юрка будет психовать!.

В начале каждого месяца, невзирая на день, ровно в десять часов утра начальник лаборатории проводил производственное совещание. Те, кто работал с ним не первый год, знали об этом правиле. Опаздывать было неприлично. Все заранее приходили в просторный прохладный кабинет со своими стульями и старались выбрать место поукромнее, чтобы при случае спокойно поскучать.

Сергей угодил прямо на полный сбор. В первый день после отпуска это было совсем неплохо.

Ровно в десять Борода встал во весь свой двухметровый рост и низким, сипловатым, но приятным голосом спросил, как всегда:

Все в сборе? Тогда начнём.

Потом он сел, и вскочила профсоюзная дама, профорг лаборатории, она же председатель всех производственных совещаний.

Сергей уже знал заранее, о чём она будет говорить, и о чём будет говорить Борода, и о чём будут потом говорить руководители групп, и ему стало скучно, до тошноты, сидеть здесь и слушать всю эту болтовню, произносимую с умным видом, разбор мелких дрязг с иезуитски вежливыми улыбочками. Ему казалось, что здесь каждый раз плохие актёры разыгрывают бездарную пьесу.

Сначала он смотрел, как ищут себе место в огромном аквариуме барбусы и нигде не могут найти заслона от света лампы, греющей воду. Потом заболели глаза, и он пытался прочитать, что написал на стёклах дождь

Он снова никак не мог взять в толк, зачем должна терять целая лаборатория столько времени ради галочки провели производственное совещание. Ведь все эти дела и споры начальник мог привести в порядок, не прибегая ни к чьей помощи, как, впрочем, всё и происходило, только при полном сборе, здесь

Перед отпуском он уже смирился, а теперь всё снова начинало его раздражать. Видно, отвык, соображал Сергей. Он принялся рассматривать лица сидящих. Некоторые оборачивались на его пристальный взгляд.

Будто совершенно отсутствовала лаборантка Нина. Она что-то беззвучно произносила губами и перебирала пальцами полу халата. Остекленевшим взглядом уставилась в одну точку Вера Николаевна. Новые аспирантки незаметно опускали глаза в недочитанную статью Зато, как всегда, суетились люди, неприятные ему, малоинтересные, туповатые и надутые.

А вот его первый шеф в лаборатории, Иван Николаевич, милый человек. Теперь он парторг института и между делом старший научный в лаборатории. Он сидел хмуро и, как показалось Сергею, тоже думал о чём-то своём. Иногда досадливо проводил рукой по щеке и быстро писал на сложенном листке бумаги.

Наконец начали разбирать выполнение плана по темам. Ответственные исполнители, все будто сговорившись, в заключение своего выступления говорили, что не хватает людей. И снова приходилось тасовать двадцать пять человек, штат лаборатории. Beрнее, тасовали пятерых-шестерых, остальные были при деле, а лаборантов, как самых дефицитных людей, бросали в прорыв.

Случай благоприятный. Сергей теперь не сомневался, что Вальку возьмут, единицы были. А то вот наобещал парню, хоть бы не натрепаться зря. Неожиданно его самого временно перебросили на самый отстающий участок, к Вере Николаевне. До конца года надо было решить: стоит продолжать эту тему или направление бесперспективно. Его даже спросили, согласен ли он. Сергей встал и пожал плечами раз надо, о чём разговор. С одной стороны, ему, конечно, было досадно, что его бросают на подмогу, что снова он будет сидеть без своей темы, хотя он понимал, что получить свою это ждать годами. Вот многие так досиживаются до своего часа, а когда он настаёт, они уже перегорели, успокоились на своём второстепенном месте, обросли уютом и дома, и на работе, и им совсем не хотелось пускаться в новое неведомое плавание лоцманом, а не простым матросом, исполняющим чужие команды.

С другой стороны, ему льстило, что его бросают на подмогу, что ему доверяют. Ведь он ещё молодой специалист! Его обрадовало это доверие, но он тут же над собой посмеялся, что клюнул на красивую фразу. Ему стало досадно из-за своих мальчишеских порывов доверчивости и из-за того, что он включился в эту игру.

Ведь все знали, что тема, о которой шла речь, кончается в этом году, и никто не продолжит договора, хоть наизнанку вывернись, хоть гениальные результаты представь. Впрочем, насчёт гениальных

Только приладился на одном месте бросили на другое. Теперь только вник снова. Вот уже третий раз. Опять привыкать. Опять всё с начала. Опять новое начальство

После совещания Сергей не пошёл первым к своему новому начальству. Он исподволь наблюдал, видел, что Вера Николаевна хочет подойти к нему, но ей было неловко при всех не соблюдать субординацию, а в нём противилось мальчишеское упрямство. Начало складывалось явно не в его пользу. Так отношений не наладишь, это понимал Сергей, но медлил, и чем больше времени проходило, тем труднее было ему заговорить.

Так они и разошлись, ничего не сказав друг другу.

Только возвращаясь с обеда, столкнулись в проходной и заговорили просто и непринуждённо. Но каждый чувствовал напряжение момента.

Новым курсом к вершинам науки, сказал Сергей, пропуская вперёд свою начальницу.

Зачем же вы так? Если вам не нравится, не по душе, всё можно переиграть, но мне казалось, что так будет лучше.

Кому?

Вам, конечно, удивилась Вера Николаевна.

Спасибо. Я тронут! Главное любить ближнего, как самого себя.

Хорошо, я поговорю с Фёдором Викентьевичем.

Она замолчала. Они шли по цеху, и Сергей обратил внимание, что рабочие оборачиваются в их сторону. Красивая, чёрт, подумал он.

Не надо! Красивый, но бесполезный жест, добавил он, продолжая разговор, я в вашем распоряжении.

Когда освободитесь скажете! зло отрезала Вера Николаевна.

От собственного мнения или от прежних занятий? в тон отпарировал Сергей.

Завтра с утра поговорим. До свидания.

Если разрешите, ещё два слова.

Слушаю вас

Есть прекрасный помощник вместо Зины. Мой знакомый парень. У Бороды единицы есть, а вам нужен хороший лаборант, всё кстати. Так будет лучше.

Для кого?

Конечно, для вас, невозмутимо сказал Сергей, ведь тема-то ваша.

Спасибо. Как его фамилия и что он умеет?

Ничего не умеет, но этого Бороде можно не говорить, зато у него здесь полный порядок, Сергей постучал пальцем по голове. Будет делать всё, что нужно. Переходит в вечернюю школу из дневной в десятый класс. Ручаюсь, не пожалеете

Сергей уже сам жалел, что наговорил Вальке. Что ему теперь приходится ублажать новую начальницу. Для себя бы не стал просить. Вообще на душе стало скверно, будто он натворил что-то уж очень постыдное. И Нины в городе не было, она укатила в Среднюю Азию на практику. Неизвестно даже, когда вернётся. Может, хоть к ноябрьским праздникам.

А чёрт с ним, с новым назначением, по крайней мере, что-то новое узнаю и Вальку устрою без потерь. Только бы эта Вера Николаевна обошлась без мелочной опеки, а остальное уж как-нибудь. Полгода это не срок. После Нового года тему прикроют, и снова перебросят.

Надо позвонить Витьке. Он человек практичный, да и никого, пожалуй, сейчас больше не найти, все ещё в отпуске.

Сергей получил полную свободу на новом месте. Он целыми днями возился с приборами и незаметно близко сошёлся с Валькой. Ему нравился этот парень своей рассудительной недоверчивостью и спокойствием. Он был в меру общителен, не заискивал и вёл себя так, будто был уверен, что это место, младшего лаборанта, именно для него предназначено, или, наоборот, он предназначен для этого места, а потому все поручения выполнял охотно, но всегда спрашивал, для чего это нужно. После Зины такой лаборант был в диковинку для Веры Николаевны, а заинтересованность парня заставляла особо обдуманно отдавать распоряжения. Впрочем, больше они работали вдвоём: Сергей и Валька. Работы хватало. Надо было ещё раз проверить всё термометрическое хозяйство, исправить, что сделано плохо, отладить приборы. Потом, когда есть уверенность в подсобном оборудовании, можно будет делать какие-то выводы относительно самой модели. Проще перепоручить всю работу по наладке специальному отделу КИП, но это долго, и неизвестно кого пришлют, а то потом придётся всё переделывать или искать ошибки. Искать ошибки лучше всё переделывать заново. Так и поступил Сергей: он, правда, не перепаивал всё подряд, но не оставил без внимания ни одного спая термопар, ни одного подвода труб. Вера Николаевна не препятствовала, хотя шло время, а она сказала Сергею, что всё прибористами отлажено. Оказалось, что доделок хватило на полторы недели.

За это время Сергей узнал, что Валька весьма начитан и не так бессистемно, как он сам, что он неплохо знает поэзию, хотя мало помнит наизусть, что наверняка лучше, чем он сам, знает эстраду и умеет танцевать. А ещё Сергей узнал, что живут они вдвоём с мамой, что отец ушёл и что мамина идея фикс чтобы Валька обязательно поступил в институт.

Трепло немного, думал Сергей, но в его годы это простительно. Я тоже был таким, наверное. Он прикинул, что лет на семь старше своего подопечного, и присвистнул даже: Старик я. Скоро двадцать пять стукнет.

Слушай, Валька, а ты не вундеркинд?

Нет, наоборот!

Что наоборот?

Иванушка-дурачок!

Э, брат, тогда завидую, может, тебе легко живётся?

Очень!

Или Валька, казалось, был старше своих лет, или они были другими в девятом, теперь уже в десятом, классе. Он сравнивал в уме ребят и тогдашних их знакомых девчонок, и всё выходило в пользу нынешних. С тех пор как он окончил школу, Сергей не задумывался, а какие они, те, что после нас?. Теперь невольно натолкнулся на это, и ему было интересно. Эти, новые, знали много такого, о чём они не имели тогда представления. Техника, информация, век вооружал их для новой жизни раньше, чем поколение Сергея. Другое поколение! Вот что удивляло и заставляло задумываться над этим Сергея. Они из разных поколений. Неужели мы более косные, хотя и молодые? Молодые тоже было относительно для Сергея. А Эйнштейн? Так он же гений! А Ландау? Так он же выдающийся! Но ведь они не были ни гениями, ни выдающимися в свои двадцать пять! Хотя наверное, были. Может, и мы посчитаем кого-нибудь потом гением, а пока это приятель, которого, кажется, знаешь лучше, чем себя. Такие споры Сергей вёл сам с собой бесконечно.

Вера Николаевна вроде была довольна своими подчинёнными, впрочем, пока что ей не пришлось ими командовать. Она занималась подсчётами и какими-то поисками, а ребята сами искали грехи прибористов. Вера Николаевна хотела ещё раз убедиться, что выбранная ею методика верна. Надо было идти к цели методом исключения: методика верна, всё смонтировано правильно, опыт проведён корректно значит? Значит, не годятся эти конструкции аппаратов, а может, и сам принцип, по которому они построены, а может, неправильно преподнесены, поняты полученные данные Вариантов хватало, но необходимо было исключить все очевидные причины сомнений. Этим она и занималась, отдав железки на откуп своей остальной группе, Сергею и Вальке.

Сергей вспомнил, как Виктор допытывался, на что ему дался этот мальчишка, имея в виду Вальку.

Интересно, говорил Сергей, парень занятный. Воспитаю, помощник будет.

Ну, я понимаю, уж девчонка была бы, есть цель воспитывать, а так на что он тебе? Ты его воспитаешь, а он тебе потом ручкой сделает. Помощник!

А ведь женщина мне скорее ручкой сделает!

Психолог! Девушка! Нежное создание, воск, из которого можно лепить! Не помнишь классику.

Помню! Только кто из кого лепит? А ты знаешь нынешних девушек? Ты же всё больше в обществе вдовушек!

А кроме шуток, непонятное шефство. Или он твой дальний родственник?

Все мы родственники! Познакомились просто, и всё!

Идеалист

Зачем я с ним правда вожусь? На работу его устроил.

Теперь опекаю, учу уму-разуму. А может, и неправильно учу, да и какое имею я право его учить? Но ведь чему учу? Объективным вещам: это прибор, это термопара, это провод, он всё равно их должен постигнуть, не принимая ни за какую науку, ведь дети не думают о том, что они учатся, когда начинают говорить, это естественно для них. А парень мог спокойно учиться в дневной школе, может, я хуже ему сделал. Но ведь не насильно же? Да бог с ним, он и не видит во мне опекуна. Я не столько и воспитываю его. По крайней мере, будет знать, что такое научно-исследовательский институт, не полезет в вуз так вслепую, как я, например. Уже хорошо. Хватит об этом раз и навсегда. Будем считать, что не я его привёл, а Борода прислал к нам в группу. Меня прислал и его прислал.

Сколько раз мы уже перепаивали эту термопару, ворчал Валька.

Тебе за это деньги платят, привыкай переделывать, пока не сделаешь!

Время жалко. Мы же торопимся.

Это точно. Но такая работа даёт возможность подумать, если попусту не чесать языком.

Намёк понял.

Ты знаешь, Эйнштейн работал в патентном бюро, а что открыл?

Может, нам тоже податься в машинистки или в писаря?

Тебе, пожалуй, можно, но рановато, а мне бесполезно!

Сергей, извини.

Ничего, бывает, особенно с непривычки.

Чем больше Вера Николаевна погружалась в материал, тем больше она убеждалась, что шла по неверному пути. Отчасти это случилось потому, что, когда работа начиналась, она выбрала наиболее испытанную методику эксперимента, поскольку опыта у неё недоставало, и она хотела хоть с этой стороны оградить себя от ошибок. Но опасность подстерегала именно с этой стороны. То, что все пользовались этой методикой, ввело её в заблуждение, потому что, если разобраться, многим такая методика не совсем подходила. Но над одними довлела инерция, они уже пользовались такой методикой, и им она казалась самой подходящей для новой работы. Другие не решались браться за поиски, когда сам имярек в похожей работе пользовался такой методикой, третьим не хватало знаний на то, чтобы найти что-то и приспособить к своим опытам. Они пользовались готовыми решениями и разработками. Всё это можно было понять только при ближайшем пристальном знакомстве, а Вера Николаевна поверила внешнему громадной распространённости этой отработанной для многих случаев методики. Она по неопытности не учла тогда, что ей придётся мерить температуру стенки, а это даёт огромные ошибки, которые могут настолько исказить истинную картину, что нельзя будет сделать никаких выводов. Она в силу своей неосведомлённости не знала, что несколько исследователей уже потерпели фиаско на этом пути. Никто ей не подсказал вначале. Всё начиналось очень хорошо. На бумаге фигурировали значки температур, которые теперь, в эксперименте, невозможно было получить с той точностью, которая нужна была для того, чтобы данным работы можно было верить.

Когда работа начиналась, Вера Николаевна об этом не знала, когда работа пошла, ей некогда было об этом думать, когда стали накапливаться данные, оказалось, что они мало пригодны для обработки, это вылезала наружу начальная ошибка. Что ж, такие случаи в исследовательской практике нередки. Вера Николаевна всё понимала умом, но сердцем не хотела с этим согласиться. Она ещё и себе не признавалась в этой роковой ошибке. Ей было досадно теперь, что все в лаборатории так мало интересовались её работой, в том числе и Борода. Собственно говоря, он мог и не знать об этой трудности, мог не быть провидцем, не обязан был вникать в технологию эксперимента, ведь это не детский сад. Она не за это на него обижалась теперь. Но он действительно мало интересовался её работой в самой её сути, и это давало ей моральное облегчение, за все два года и поговорили-то, наверное, раз пять-шесть. А разве это мало? задавала она себе вопрос и не могла на него ответить. Есть исследователи, которые, как путеводной нитью, пользуются своей интуицией, шестым чувством, которое и отличает их от простых исполнителей. Может быть, это то, что называют талантом. Они идут напролом, но не сломя голову, а потому что знают: там лежит искомая истина. Они находят самые короткие пути именно потому, что чувствуют: точка назначения там, вот в этом эксперименте, в этой постановке задачи, в этой области. Уверенность служит строительным раствором, ассоциации путеводными маяками. Внешне всё спокойно, но внутри уже идёт работа, уже зреет зерно, которое потом даст ростки исследования. Правда, подчас цель оказывается слишком мелкой, подчас она лежит вне области, в которую следовало бы попасть, стрелки называют такое попадание в молоко, подчас попадание приходится точно на пробитое кем-то отверстие в мишени. Это называют либо счастливым совпадением, если открытия сделаны одновременно, либо изобретением велосипеда.

Нет, Вера Николаевна не была таким исследователем. Она в душе знала это, но никто её не вынуждал заявлять про своё открытие во всеуслышание. Если бы она оглянулась, то пересчитала бы по пальцам таких людей, настоящих исследователей, среди знакомых. Впрочем, для этого не нужно было особой сноровки, это мог сделать, пожалуй, любой знавший их человек. Исследователем надо родиться. Вера Николаевна исследователем стала.

Чем больше Сергей возился со стендом, тем яснее становилось ему, что для скорейшего успеха работы необходимо отказаться от принятой методики. Всё равно ведь погрешность замера будет одного порядка с самой величиной, что же тут скажешь? Неужели она этого не понимает? Или не может отступить теперь? Ведь ещё есть время, если как следует взяться, можно успеть за два месяца, ну, за три продуть несколько моделей! Странная женщина! Это же в её интересах, а то закроют тему, и будь здоров! Надо бы ей сказать. Но как?

Сергей чувствовал, что встретит сопротивление и что нельзя ей сейчас говорить об этом. Он бы не мог объяснить, почему он так думает, но уже был уверен, что решил правильно. Между тем время шло, опыты на налаженном стенде не дали больших сдвигов в лучшую сторону, и было бессмысленно дальше проводить эксперименты, которые не давали нужных результатов.

Верочка пришла домой и почувствовала, что смертельно устала. Устала от этого бесконечного ожидания результатов и от бесплодности этого ожидания. Устала от семичасового чтения и круглосуточной работы мозга. Ей казалось, что она не ложилась спать, как только утром открывала глаза. Она устала от того, что непрерывно сама себя терзала упрёками: зачем взялась, сидела бы в КБ, куда полезла А сегодня ещё этот визит к профессору. Он прав, тысячу раз прав. Она присела к зеркалу и посмотрела на себя: да, я плохо выгляжу, и морщинки от глаз совсем не от мудрости, а от старости. Она сжала щёки ладонями, лицо сморщилось, сплющилось это насмешило Верочку. Она улыбнулась чему-то очень детскому, вечному и полузабытому, потом уронила голову на руки и заплакала. Тихо и легко заплакала, как ей давно не доводилось.

Девчонка, как тебе не стыдно. Залезла в чужой огород, спутала, так что ж такого? Выбраться и выйти на дорогу к дому как можно скорее. А профессор ведь сказал, что дорога там, а вот еду не на том номере автобуса. Может быть. Может быть. Для чего я к нему пошла? Чтобы убедиться, что не права, или чтобы найти верный путь? Но ведь он мне ни того ни другого не сказал. Он сказал, что если удастся очень квалифицированно поставить замер температуры, то и такой путь хорош. Значит, я не ошиблась, а виноваты те, кто не может создать мне необходимых условий замера температуры. Верно. Но ведь мы и сейчас знаем, как долететь до Марса, а пока что не летим, потому что нет технической возможности. Нет технической возможности, значит, я схоласт и мечтатель. Выдумщик. А может быть, ещё всё получится? Но ведь он сказал, что есть и другие возможности, и другие решения, надо только посмотреть в литературе и применить готовые математические решения к моему случаю. Даже литературу дал. Она смотрела на себя в зеркало. Смотрела и не видела ничего. Перед ней снова проходил весь разговор с профессором, её старым учителем по институту и близким другом отца. Заходите, конечно, заходите. Но ведь он стар уже. Стар и на пенсии, и может, что-нибудь новенькое появилось, а он и не знает совсем об этом. И снова я поеду не на том номере автобуса.

Она пристально вгляделась в себя. Постарела, Ве-ерка! Ещё немного и бабий век. Всё теперь тебе сложно: начинать сначала и возвращаться. Да и что начинать? Жить? Экспериментировать?

Ещё раз провела ладонью по лбу. Разгладила морщины и долго-долго смотрела себе в глаза, пока не стало подёргиваться туманом её отражение в зеркале и всё, что стояло за спиной. Она тряхнула головой. Показала себе язык, самый кончик, так они дразнили друг друга девчонками. А я ещё ничего, а?.. Утро вечера мудренее. Завтра надо последний раз попробовать и, если снова ничего не выйдет, бросать. Нельзя так, чёрт с ней, с методикой. Ну, закроют тему. Чёрт с ней, с темой. Надо же себе хоть доказать, что смогла что-то сделать. Пошла бы после института в лабораторию, не порола бы теперь такую галиматью!

Ей не стало веселее и легче на душе. Стало только определённей и, наверное, горче, и не с кем было об этом поговорить. Совершенно не с кем. Все её подруги в детях, в заботах, ну, куда теперь идти на ночь глядя, без предупреждения? А все приятели посчитают, что она сошла с ума, если вдруг позвонит или скажет, что ей надо поговорить насчёт работы, или в ресторан пригласят. Ну, что же, вечером опять о работе? Пригласят выпить, потанцевать всё, что угодно, а заодно и о работе. Что она не пробовала разве?

Она пробовала. А друзей настоящих не было приятели. Теперь и приятелей разделили: это мои, это Юркины. Чёрт-те что! Да и с мужем ей бывало о работе трудно говорить. Но она не хотела сегодня вспоминать ни о муже, ни о приятелях, ни

Сама заварила, сама разберусь. Раньше она так никогда не только не говорила, но и не думала.

Прошла ещё неделя, может быть, две, может быть, три. Сергей не замечал времени. Каждый опыт был похож на предыдущий. Хотя с его приходом результаты стали более логичными, всё же они были слишком разбросаны и при повторении опыта получались разными. Они не воспроизводились. Значит, результатам нельзя было верить. Нельзя было установить никакой закономерности, хотя принципиально вполне очевидно, что точки должны выразить определённую, заранее известную по характеру закономерность, но в том-то и дело, что и необходимые практические числовые показатели при такой точности, которую давали опыты, использовать не было никакой возможности.

Сергей, пожалуй, догадывался, что Вера Николаевна сомневается в нынешней методике, но молчал. Он сам сомневался в своей правоте, но прикидывал, что, если воспользоваться принципиально отличным способом, можно, очевидно, незначительно переоборудовав стенд, хотя бы убедиться быстро, что прежние результаты неверны, а новые полученные логичнее и точнее.

Он просмотрел литературу, в которой излагались теоретические основы иного метода, и прикинул, что для корректного проведения экспериментов придётся солидно повозиться с математикой, ввести поправку, иначе в каждом результате будет постоянная ошибка из-за того, что не учтены конкретные условия опыта. Но он прикинул также, что, для того чтобы убедиться в пригодности новой методики для их случая, можно ничего предварительно не делать с математическим аппаратом, а только перемонтировать схему замера температур.

Впервые ему пришлось так самостоятельно разбираться в тонкостях научного эксперимента, и поэтому стройность и логичность всех рассуждений и выкладок насторожили его. Он уже по своему маленькому опыту знал, что с самого начала огорчают неувязки, не говоря уже о том, что в науке вообще часто приходится перестраиваться на ходу.

Нет, здесь что-то не так, наверное, думал Сергей, слишком всё гладко получается, вероятно, чего-то не учёл. Или ошибка в результатах будет значительно больше той, которую я предполагаю.

Он в конце концов после всех сомнений пришёл к той же мысли, что и Вера Николаевна: надо с кем-то посоветоваться. После долгих раздумий решил, что самая подходящая для этого кандидатура сама Вера Николаевна. Действительно, она руководитель группы, человек, очевидно, опытный, почему бы не изложить ей свои сомнения по работе, которую они делают сообща?

Нет. Он никак не мог себя уговорить обратиться к ней. Тогда к кому же? К Ивану Николаевичу.

Иван Николаевич, пожалуй, подходил по всем статьям, кроме одной: у него начал работать Сергей, когда пришёл в лабораторию. Вроде бы на первый взгляд это упрощало разговор. Справедливо: они были в прекрасных отношениях. Но, с другой стороны, Сергей боялся, что разговор не получится, потому что о нём потом могут узнать в лаборатории, и пойдут нехорошие разговоры, слухи. Ведь когда Сергея забирали от Ивана Николаевича, оба они были недовольны. Пошли тогда к Бороде, но тот не изменил своего решения, и Иван Николаевич обратился к заместителю по науке института, но дело тоже заглохло, и его перекинули на горящие испытания, людей не хватало.

Объяснялось всё просто: Павлова Ивана Николаевича выбрали секретарём партбюро института, а поскольку он отказался быть освобождённым, оставили ему одного лаборанта и одного аспиранта для продолжения научной работы, хотя предупредили, что ещё никому до него не удавалось совместить два этих дела. Иван Николаевич просил оставить Сергея, поскольку он уже в курсе дела и парень с головой, но

Теперь к их разговору могут примешать разные мотивы, кому что вздумается, и на этом сиропе развести сплетню. Так, по крайней мере, думал Сергей. И всё же он решился.

То, что Иван Николаевич парторг института, затягивало их встречу. Поймать его было очень непросто, и чем больше Сергей дожидался встречи, тем сильнее сомневался в её нужности, ему хотелось на всё плюнуть, пусть идёт как идёт, его, что ли, дело. Он молодой специалист, а тут солидные люди. Тема и разработки для проведения опытов утверждены и начальником лаборатории, и замдиректора по науке, чего соваться. Без него обойдутся.

Но какой-то червь уже точил его изнутри, и ему хотелось не только убедиться в своей правоте, но и поскорее получить свою первую точку, и повторить её, и доказать самому себе в первую очередь, что он прав, что он что-то понимает, что он не зря учился этому. Из ничего сделать что-то!

Да, но Иван Николаевич был неуловим. Его недавно выбрали. Лето, как говорится, мёртвый сезон, все в отпусках, теперь закипела работа. Он и в парткоме бывал редко, а если и сидел, то не в тиши кабинета, а в окружении людей. Дел у него, оказывается, хватало: партучёба, распределение квартир, подготовка к выборам, сессии в райкоме Обо всём этом Сергей узнал у Зиночки, секретаря-машинистки. Она печатала, не глядя на лист бумаги, и лишь иногда наклонялась к написанному от руки, чтобы разобрать мелкие буквы почерка Павлова. Печатала и разговаривала. Уехал на агитпункт. В три заседание, а сейчас он у директора. Завтра с утра в райкоме. Она роняла слова небрежно и точно. Повторяла, не сердясь, а на особенно нетерпеливых смотрела такими ангельскими голубыми глазками: Занят человек, занят. Разве вы не понимаете, он на партийной работе.

Пришлось стать детективом. Валька разработал план. Он сидел у окна и сторожил, не пройдёт ли Иван Николаевич. А когда наконец высмотрел, Сергей опрометью бросился к проходной. На перехват, как сказал Валька.

Сергей возвращался на стенд и думал, что Валька в жизни преуспеет, на всё у него природная хватка.

Договорились? встретил его Валька.

Сегодня после работы другого времени нет.

Ещё лучше: без посторонних глаз.

Ты считаешь, что так лучше?

Сам же говорил, что не хочешь, чтобы в лаборатории знали. А ты что украл, что ли?

Нет, но всё же

Щепетильничаешь. А сколько мы электричества зря жрём! Воздух ведь гонять надо и печку греть надо, и приборы горят весь день, да и зарплата нам идёт

Молодец, парень, мыслишь по-государственному! Вот и я говорю: что зря печку греть?!.

Смеёшься? обиделся Валька.

Нет, просто я очень жизнерадостный.

Вечером того же дня Сергей ждал Ивана Николаевича в лаборатории, в комнате, где они раньше работали.

Иван Николаевич устроился за своим старым столом, и по тому, как он перебирал папки, открывал и закрывал ящики, чувствовалось, что сидеть ему здесь приятно. Он вздохнул. Потом снова выдвигал ящики, и было ясно, чего ему жаль: что дела запущены. Тема фигурировала, но не двигалась. Да, верно говорили, этот год для научной работы пропал.

Однажды он уже то же самое думал, сидя здесь, а детали самая крепкая память, они несут в себе огромный заряд прошлого. Он вспомнил о неприятном разговоре с Бородой. Когда-то, давно, ещё в институте, он прослушал у него спецкурс и всё понимал, а в тот раз они никак не могли понять друг друга. Борода говорил, что ему нужны работники и живые темы, а не балласт в плане, а Иван Николаевич клялся, что сможет совместить.

Поверьте мне, рассердился Борода, я человек пожилой, вы не сможете совмещать, только нервы себе истреплете.

И неожиданно усмехнувшись, сказал: Не зря же говорят в народе: и рыбку съесть, и.

Поговорка была хороша.

Так и разошлись.

Всё это Иван Николаевич вспоминал, перебирая папки, а Сергей сидел напротив и будто чувствовал, о чём Павлов думает. Он сидел и, будто стараясь надолго запомнить, пpистально смотрел на рыжеватые волосы, огромный гладкий лоб и неровную кожу лица своего бывшего начальника.

Ну, ничего, недолго им пылиться, он даже наклонился вперёд, будто потянулся к Сергею, чтобы передать ему сокровенное. Так о чём ты хотел поговорить? добавил он ещё тише.

Да вот, хотел показать вам кое-какие свои соображения насчёт методики исследования на нашем стенде, начал Сергей в лоб и положил на стол тоненькую ученическую тетрадь.

Вот как? удивлённо произнёс Иван Николаевич.

Да Может, вам неудобно, я об этом думал

Прости, знаешь, я просто уже отвык немного ко мне давно с такими вопросами не обращались.

Они говорили долго. О работе, о методике, о жизни, о футболе всё вперемешку. Сергей вызвался помогать Ивану Николаевичу по старой памяти, а тот в ответ усмехнулся, как когда-то Борода, и сказал ему ту же самую поговорку. Посмеялись. Потом спорили о программе космических исследований: чья лучше, наша или американская.

Разговаривать им было легко оба умели слушать.

А насчёт того, что кто-то скажет, не обращай внимания, если прав, всего не угадаешь заранее. Может, в этом и прелесть, а то бы заскучали. Методика эта верная, сам с ней возился. Возьми мою диссертацию, посмотри, может, пригодится там что-нибудь.

Разве?..

Да, грешен!..

Сергей рассмеялся.

На следующий день Валька устроил допрос Сергею:

Ну, как? спросил он вместо здравствуй и дальше потребовал всё в лицах и с подробностями. Сергей, а это очень сложно? Расскажи, может, я что и уловлю?

Сергей рисовал на обороте диаграммной ленты графики и объяснял Вальке. Показывал тут же на приборах, на стенде и снова чертил. Ему уже виделось всё это не на бумаге, а в деле.

А ты знаешь, почему она тебе не захочет поверить? спросил Валька без перехода.

Ну, почему, философ?

Она боится твоей силы и никогда этого не признает, вот почему.

Сергей пожал плечами.

Ты вроде куришь по малолетству и по глупости, дай-ка одну!

Вот и пригодилось, а ты говорил, бросать надо!

Сергей и Валька сидели и молча курили. Потом Сергей рывком встал и загремел каблуками по металлической лестнице.

Они думали одинаково, но не знали об этом, Сергей был уверен, что чем скорее они возьмутся за новую методику, тем лучше, можно даже успеть до Нового года получить необходимые результаты. Вера Николаевна тоже чувствовала, что надо переходить на новую методику, но оттягивала этот момент всеми силами. Ей было неловко перед сотрудниками, что она столько времени потратила зря, хотя она понимала, что без этого потраченного времени не было бы теперь ясности. Казалось, что теперь и её подчинённые чувствуют её неуверенность. А ещё казалось, что они осуждающе смотрят ей вслед. Она знала, какое недовольство вызовет у начальства её затея перейти на другую методику Она всё это знала, и всё это не было главным. Главным было то, что она никак не могла решиться оторваться от всего этого привычного, обсосанного и ринуться в какие-то дебри. Искать, а найдёт ли, и где взять столько времени, а что в это время будут делать её подчинённые? Ведь ходила, просила людей! Дали людей, а они, оказывается, теперь ей вовсе не нужны. Ей было неловко, стыдно непонятно чего, хотелось всё бросить, спрятаться за кого-то сильного, как это случалось раньше. Она будто потеряла себя. Ей уже не доставляло удовольствия прийти, как прежде, пораньше утром на стенд, когда в лаборатории ещё никого нет. Открыть стол и щёткой смести невидимую пыль с приборов, потом включить их и, когда засветятся все лампочки, отойти подальше, полюбоваться. В этот момент она испытывала какую-то детскую радость праздничной игры, будто стояла перед ёлкой и смотрела на разноцветные огоньки.

Потом она брала в руки журнал и ровным красивым почерком вписывала число в следующую за вчерашней строку испытаний. Ей представлялось, будто она волшебник, фокусник и делает какие-то только ей понятные движения, чтобы получилось неожиданно для всех прекрасное и необходимое. И её наполняла радость.

Нет, ей не хотелось скорей на работу, когда через проходную ещё не шёл непрерывный поток людей. Ей не хотелось потрогать эти приборы, и она чувствовала, что сама не выпутается. Она закусывала губы, и слёзы просились, но у неё хватало воли не подавать вида. Никто бы не догадался о её смятении.

А вообще, она была несчастлива и в самом деле. Это не казалось ей беспричинно, как бывает у избалованных людей. Семейная жизнь разрушилась. Она осталась фактически одна, потому что с мамой никогда не была близка, и горе только замкнуло их и ещё больше разъединило. Работа пошла кувырком. Друзья как-то порастерялись незаметно, и не было рядом никого, с кем можно было бы просто поделиться и поговорить обо всём сразу, без оглядки.

Но никто не мог бы догадаться об этом, глядя на неё. Только очень внимательный глаз мог заметить, как она задумывается, уставившись в одну точку, а потом делает резкое движение головой, будто стряхивая с себя нахлынувшие мысли и переключая их на другой лад.

Сергей краем уха слышал, что женщины в лаборатории в чём-то сочувствовали, бывало, Вере Николаевне, но сразу же забывал об этом. Его возраст не был готов для того, чтобы надолго запоминать чужие несчастья.

Его раздражала бесполезность их теперешней работы. Он был совершенно уверен, что надо всё переменить. Но что он мог изменить? Поговорить с Верой Николаевной? А если она не согласится, что, скорее всего, следует ожидать? Да и стоит ли сейчас, когда осталось так мало времени, затевать фактически новое исследование? Ему проще было отсидеть своё время: тему закроют, он вернётся в свою группу.

И Виктор уверял его, что лучше всего в данной ситуации промолчать. Логично, конечно. Но Сергей уже загорелся своей идеей и не мог устоять перед соблазном попробовать всё своими руками. Доводы рассудка не помогали. Он влюбился в мечту и не мог от неё отказаться без борьбы.

Теперь они втроём часто вместе сидели на стенде, хотя в этом не было необходимости. Они как бы искали общества друг друга и смутно чувствовали, что им надо поговорить. Но разговор не получался. Порой спорили о посторонних вещах или обсуждали какую-нибудь второстепенную проблему, но, будто сговорившись, не затрагивали главного, что их волновало.

По странному совпадению, а может быть, в силу сложившихся отношений, всем им казалось, что они давным-давно знают друг друга и работают вместе много лет.

С каждым днём чувство необходимости что-то изменить нарастало, и всё труднее становилось Сергею отважиться, и всё труднее было Вере Николаевне решиться.

Ключ подобрал Валька. Он знал обо всём со слов Сергея. Был соучастником, и с ещё детской наблюдательностью замечал непонятную ему борьбу. Из-за чего они оба так переживают последнее время? Ну, она-то ещё можно понять, из-за чего: диссертация, наверное, если тему закроют, погорит. Занервничаешь!

А он-то чего? Ему-то что? Работа и работа, его дело совсем сторона. Или он за неё переживает, так тоже непонятно, по какой причине. Вроде она ему родственницей не доводится?

Сам Валька не переживал нисколько, но ему надоедало уже изо дня в день заниматься одним и тем же, а когда день кончался, выяснялось, что ничего нового не прибавилось. Он и над собой смеялся: А мне-то что? Постигаю научную работу: очень увлекательно, очень перспективно и доходно, особенно для младшего лаборанта с окладом в шестьдесят рублей! А впрочем, я большего и не стою!.

Но из чисто эгоистических соображений ему тоже хотелось нового, интересного. Как всякому непосредственному ребёнку, ему быстро надоедали игрушки и хотелось других. А соизмерять свои желания с необходимостью он ещё не научился.

После очередного продолжительного молчания на стенде он спросил, ни к кому не обращаясь:

А что, долго мы ещё будем так тренироваться?

Вера Николаевна готова была уже вспылить и поставить мальчишку на место. Он иногда раздражал её своей наивностью, граничащей с нахальством. Но Сергей опередил её.

Ты бы помолчал, Валя, послушай, как воздух на волю просится.

Стенд и вправду издавал монотонный свистящий гул, работали на больших режимах. Они снова замолчали и не сказали ни единого слова до тех пор, пока снова Валька не произнёс:

Ну, мне пора! он уходил раньше на занятия.

Роковым голосом произнёс тренер, продолжила Вера Николаевна без паузы.

Они остались вдвоём.

Вечером Сергей обнаружил в почтовом ящике письмо от Нины. Она писала редко, не длинно, не коротко. Сначала о работе, о местах, в которых придётся побывать, о жаре, потом вопросы о его работе, о некоторых друзьях, а в конце что скучает и скоро приедет. Сам он тоже не умел писать писем и поэтому не обижался на неё.

Сколько ж мы не виделись уже? Выходило много. Сначала ему казалось, что он от тоски сбежит туда, к ней в Среднюю Азию, потом понемногу успокоился и почувствовал, что хоть Нины и не хватает, но зато появилось много совсем ничем не занятого времени, и что это даже неплохо немного побыть врозь. Потом Сергей стал замечать, что на свете есть ещё и другие девушки кроме его Нины, и если даже они чем-то и не устраивают его лично, то совсем это не значит, что они плохие. А его Нина всё не приезжала и не приезжала. Писала, что ей там интересно, и что срок практики им продлили, а потом из их института приехала в эти места экспедиция, и она устроила так, что смогла с новыми товарищами остаться ещё на некоторое время и заниматься своей работой. Действительно, стоило воспользоваться таким случаем, когда ещё попадёшь в эти места! Она писала, что там море интереснейшего материала, орнаментов, резьбы и вышивки, и плетения, и рисунков на коврах, и чего только, оказывается, там не нашлось, а кроме того, она немного и подзаработает, а это тоже не помешает.

Странная она, думал Сергей, сколько лет её знаю, а всё никак не привыкну.

Он стал считать, сколько же лет он её знает. Выходило, лет пятнадцать.

Вот Ниночка, милая школьница, лёгкое платьице в полосочку. Она так здорово рисует, так свободно держится и так мило картавит.

Вот Ниночка кончает десятый класс и будет поступать, как и мечтала, в художественный институт на прикладное отделение. Она очень волнуется, ей немного жутко, что она такая взрослая, почти самостоятельная.

Вот Ниночка уже студентка. Она стала такой красивой, что на неё обращают внимание. Как приятно быть с ней рядом. От неё всегда пахнет какими-то необыкновенными духами, и одевается она очень интересно, она же в этом спец.

Вот Ниночка Круглова.

А рядом Серёжа. Он всегда удивляется тому, что Ниночке интересно с ним, и всегда её об этом спрашивает. А она так мило смеётся в ответ. Она всегда так смеялась, даже когда он впервые её об этом спросил, а потом, бывало, ещё и расцелует, поскачет на одной ножке и подразнит, совсем как маленькая девочка:

Серёжка, ты просто прелесть!

Да нет же, прелесть это она, Ниночка, и она об этом знает, и хочет, чтобы знали все. А почему бы нет? Она молода, и прелесть, и свободна, и никаких забот, и ребята в неё влюбляются. А сама она влюблена в своё будущее, и всё так удачно складывается.

Сергей вспоминал какие-то обрывки разговоров, споры, какие-то виденные вместе фильмы и что она сказала, что подумала

А ведь я ни в кого больше не влюблялся. Странно всё в человеке. Не влюблялся, не влюблялся и не любил никого больше, а вот Витька уже не считает, сколько раз с ним это бывало, и ничего не нашёл. А я-то что нашёл? Судьба, товарищ Какая всё это чушь. Боже мой, тошнотворно, противно. Он начинал злиться на себя, что до сих пор ничего так и не решилось, хотя от него, собственно говоря, ничего и не зависит больше.

Но без неё мне всё равно плохо. Надо писать ответ.

Сергей ни разу не пожертвовал свиданием ради своей учёбы или работы и ни разу не видел этого со стороны Нины. Он ни разу не сказал, что ему чего-то не хочется и ни разу не услышал такого вопроса от Нины. Она не была эгоисткой, но всё время как-то так получалось, что всё шло ей навстречу. И если Сергей убегал с лекции, чтобы встретиться с Ниной, так разве она виновата, что у неё именно сегодня свободный вечер, а у него лекция? И если она договорилась пойти в демонстрационный зал, а Сергей пошёл с ней, чтобы побыть вместе, так кто кого неволит, он ведь может и не ходить, ну, встретятся завтра!

Они бродили по городу, изредка заглядывали друг к другу и снова тянулись к уединению, как все люди в их состоянии, и если Сергея порой начинало тяготить это беспеременное положение, то Нина будто считала, что всё в порядке вещей. И если Сергей стремился как-то переломить это, то Нина прерывала его, как только он начинал:

Серёженька, не надо! Разве тебе плохо?

Действительно, разве ему было плохо? Нет. Но можно ведь, чтобы стало лучше. Лучше, чем есть, всегда может быть, это не довод.

После того как Нинины родители получили новую квартиру, Сергей и Нина стали видеться реже, но больше ничего не изменилось. Всё было как год назад и как два. Сергей любил Нину. Нина любила Сергея. И оба привыкли к тому, что они любят друг друга.

Утром на работу позвонил Виктор.

Старик, Серёга, я снова в столице. Вчера. Да, поздно, к тебе же не позвонишь. Ты что делаешь? Нет, вообще А что, Нины нет? Прекрасно, это твоё дело, можешь обижаться. А у тебя сегодня не библиотечный день? Жалко. Ну, ладно, тогда вечером встретимся? Я тебе назначаю свидание

Сергей даже повеселел. Чёрт с ней, с этой методикой; в конце концов, совсем обалдел от неё. Надо встряхнуться.

И они встряхнулись. Ходили в дом архитектора на капустник, посидели там в ресторане и говорили обо всём, как могут говорить только друзья.

По дороге домой Сергей встретил ещё одного сокурсника, с которым не виделся после защиты диплома. Проговорили под дождём неизвестно сколько, и домой он заявился во втором часу. Потом долго ворочался, отбивался от отрывочных мыслей, а когда наконец заснул, дышалось ему тяжело.

Утром он проснулся злой. Хлебнул пустого чая и пораньше выскочил на улицу проветриться. Пешком до работы было около часа.

Он шёл и смотрел, как люди спешат на работу, вглядывался в озабоченные лица, в капризничающих малышей, которых бесцеремонно тащили опаздывающие мамаши. И чем дальше он шёл, тем спокойнее и легче становилось у него на душе, и непонятно почему проходило это нервирующее чувство неопределённости и неустроенности, не покидавшее его с тех пор, как его перевели под начало Веры Николаевны.

Он вдруг стал осознавать себя. Понимать, что кто-то может прислушаться к его мнению, попросить у него помощи, даже совета. Что он вот как раз какая-то одна крошечная связь, и, может быть, очень важная в этом городе, что где-то оседают его песчинки-секунды, и из них кто-нибудь когда-нибудь сумеет построить хотя бы простую мазанку.

Отчего ему стало вдруг спокойно? Он оглянулся вокруг и не приметил ничего интересного, скорее его раздражала эта давка в автобусах и очереди на остановках, это серое осеннее утро и завсегдатаи на углу у котлетной. Но где-то внутри было другое, главное, с чем сравнивалось всё остальное, по чему отмерялась весомость и ценность, от чего отсчитывалась стоимость!

Чёрт возьми! произнёс он вслух, поднажми-ка, Серёга, через двадцать минут начало!

Он потёр руки, заложил их за спину, нарочно снял берет и подставил короткие волосы мелкому дождю.

Хватит!

Первым делом он позвонил Виктору.

Вик, как самочувствие?.. Отлично! Только Генку по дороге встретил, и мы с ним, наверное, долго проболтали. Слушай, старик, но вовремя ты прикатил. Нет, просто очень кстати мы с тобой встряхнулись. На работе? Всё в порядке, всё в порядке. А что мне плакать, что ли?! Да, есть мыслишка, приезжай-ка ты завтра ко мне, я тебе пропуск организую, и обсудим! Ну, что у тебя никаких дел нет в нашей берлоге?.. Ну, вот и прекрасно, а пропуск тебе будет готов!.. Ладно, будь здоров! Привет!

Вы решительный мужчина, вспомнил Сергей последнюю фразу разговора с Верой Николаевной. Она ещё помедлила перед последним словом, видимо, раздумывая, как сказать.

Вот уже третий день он ничего не делал на стенде. Распоряжений не было, а его собственная инициатива пока что не получила подтверждения сверху. Что ж, он мог и подождать. Просматривал журналы, новые патенты, листал новые книги и думал с своём. Если согласится, буду работать, нет пойду к Бороде, пусть он меня переведёт в другую группу. Сергей знал заранее, что не переведут, но всё равно бы пошёл. Как это говорил полковник, что в драке главное выйти победителем, остальное неважно.

На четвёртый день Вера Николаевна отозвала Сергея в сторону и каким-то непривычным для него голосом сказала:

Серёжа, по-моему, надо попробовать. Начальству говорить пока не стоит. И знаете, у меня такая к вам просьба: мне надо сдавать кандидатский, вы не справитесь сами? Но я буду здесь, добавила она поспешно, так что, если в чём-нибудь нужна моя помощь, пожалуйста! А?

Сергей пожал плечами. После разговора, когда его понесло и он разгорячился по-мальчишески, ему до сих пор было неловко за это. Ему казалось, что со стороны всё выглядело очень некрасиво и несолидно. Вообще такое откровенное проявление чувств в разговоре, шедшем полуфразами и полунамёками, конечно, было не по его правилам, и теперь он сам себе мстил за это. Ему хотелось подпрыгнуть и крикнуть что-нибудь совершенно нелепое, незначащее, дикарское, просто заорать, а он только пожал плечами. Радость распирала его, а он только посмотрел в глаза Веры Николаевны, заметил в них что-то новое, но не обратил внимания. Ему было сейчас не до этого.

Тогда я пойду, он не стал дожидаться ответа и сделал шаг в сторону.

Подождите, Серёжа. Вы на меня не обиделись? она пристально и очень близко посмотрела ему прямо в глаза. Он несколько растерялся, хотел что-то ответить, замялся и снова по инерции повторил:

Я пойду.

С этого момента Сергей будто почувствовал, что между ними стали складываться какие-то другие отношения, чем между начальником и подчинённым. Он особенно не задумывался над этим, а только удивлённо фиксировал: вот она сказала не так, как раньше, вот обратилась по-другому, вот сказала вольность, которой раньше бы себе не позволила, вот непривычная интонация. Но он был поглощён совсем иным. Он был далеко, и мгновенные фиксации мгновенно забывались. Да они и виделись теперь значительно меньше, чем раньше. Вера Николаевна засела за учебники, а Сергей пропадал в цеху. Некоторые части стенда надо было переоборудовать.

Он мог бы просто написать заказ и оставить эскизы в цеху, но тогда изготовление затянулось бы надолго, а так его нетерпеливое присутствие действовало как катализатор.

Ему, кроме того, нравилось провести здесь, в цеху, в шуме целый день. Он не смущался и несколько насмешливого обращения к нему наука. Привет, наука! Как дела, наука? Что ещё изобрёл, наука? Часто над ним подтрунивали, когда он не мог сообразить, как изготовить заковыристую деталь для собственного же стенда по собственному эскизу. Ну и наука! смеялись рабочие. Он не обижался, наматывал на ус. Это была учёба.

Он шутил:

Что, Толя, возьмёшь в подмастерья?

Отчего не взять? Сколько тебе платят сейчас?

Не в этом дело!

Ну, а всё же!

Сто.

Ну! Через полгодика будёшь иметь больше, а у вас там, пока прибавят, поседеешь!

Все смеялись, и Сергей вместе с ними.

Началась новая сборка. Теперь они все трое возились на стенде с самого утра. Незаметно получилось так, что Сергей стал руководить, а Валька и Вера Николаевна беспрекословно подчиняться. И снова, если бы не Сергей, неизвестно, сколько времени длилась бы сборка.

Он откуда-то приводил своих друзей-сварщиков, и они делали мелкие работы, а ждать очереди терять уйму времени.

Сергею не терпелось. Да и не было этого времени, чтобы ждать. Он помогал сам таскать шланги и баллоны, доставал на складе без наряда, под честное слово, припой, он вообще умел так попросить, что ему невозможно было отказать, кроме того, его все знали.

Вера Николаевна откровенно любовалась им за работой и с удовольствием выполняла его просьбы и поручения. Сначала она удивилась этому, и внутри всё вставало на дыбы. Потом радовалась, а скоро привыкла. Она только думала, что если бы он раньше был рядом с ней, то, возможно, она бы не зашла в такой тупик, потому что сама она не имела возможности так быстро опробовать свои мысли в работе, на стенде, в металле.

Валька тоже заразился энергией Сергея и старался к любой мелочи относиться так, будто от этого зависел успех всего дела. Ему тоже было интересно, и его захватил азарт, как будто он следил за увлекательным матчем. Но в данном случае он был уже не только болельщиком, но и игроком. Он уже многому научился во время работы в лаборатории. И в том, что он умел, на него можно было положиться. Он иногда даже невольно копировал движения Сергея. Но в этом не было ничего удивительного, ему нравилось, что он может так же ловко орудовать приборами, быстро установить термопару и самостоятельно пустить стенд. И если Вера Николаевна считала, что ей повезло с помощником, то Валька считал, что ему повезло с руководителем.

Сергей же был теперь наверху блаженства. Он делал именно то, о чём мечтал, что сам выносил и что жаждал поскорее увидеть в работе.

Обедать все трое шли в кухмистерскую, как говорил Валька, и старались побыстрее поесть, чтобы осталось время на прогулку. Валька спешил обратно в лабораторию, где толкал самодельную штангу с ребятами, а Сергей и Вера Николаевна заглядывали в книжный магазин, бродили по набережной и возвращались, уже соскучившись по оставленной работе.

Чем вы увлекаетесь, Серёжа?

Работой, помедлив, отвечал Сергей.

Ну, а кроме работы? Стихами, музыкой

Нет, пожалуй, ничем. Стихов я не люблю, только хорошие и к случаю, а музыка настоящая ко мне редко попадает. Да никто и не воспитывал, он вздохнул с сожалением. Радио это мясорубка

А если бы кто-нибудь стал вас воспитывать?

Попробуйте! Сергей посмотрел на неё, заметил, что она смутилась, и неопределённо пожал плечами. Бригада коммунистического труда.

А почему бы и нет?

Конечно!

Он вдруг подумал, что вот они работают рядом, а ведь, действительно, не знают, кто чем увлекается и что у кого на душe.

Странно показалось Сергею, что друзей себе выбираешь сам, а видишься с ними редко, и чем дальше всё реже.

А тут нежданно-негаданно посылает тебе судьба человека, и ты должен, хочешь или не хочешь, работать с ним, причем, иногда очень долго. Хорошо ещё, если сойдёшься с ним характером, приспособишься, а то ведь бывает годами работают люди вместе и тихо ненавидят друг друга.

Он раньше об этом совершенно не думал, теперь его не отпускала эта мысль. А ведь редко случается так, чтобы работающие вместе становились друзьями. Он перебирал в памяти рассказы своих однокашников они иногда собирались вместе и не мог припомнить, чтобы кто-то похвалился новым другом, с которым работает вместе. А когда женятся

В лаборатории он тоже не видел примеров.

Не повезло мне просто, и всё, Сергей не делал обобщений на почве собственных обид и недоразумений.

Он думал об этом во время работы. Это крутилось где-то в подкорке независимо от остальных мыслей, и ему становилось понятным недоумение, в которое приводили иногда сотрудников вопросы Веры Николаевны, она спрашивала вдруг: А почему вы грустны? или Вы любите читать? и даже А вы не пишете стихов?.

Одним это казалось чудачеством, другие принимали за нескромность, третьи за грубость. Вера Николаевна не принимала такие разговоры близко к сердцу, потому что это не было ни нерасчётливой наивностью, ни наивной невоспитанностью. Это было для неё совершенно естественно.

Вальке оказалось нетрудно это воспринять, более того, он и caм, видно, по складу души походил на свою начальницу, но замыкался в себе, стараясь казаться взрослым. Встретив же Веру Николаевну, он хотя и не сразу, но поверил, что в жизни среди взрослых бывает и такое, что это не младенческая наивность, а он был ещё в том возрасте, когда охотнее всего подражают именно потому, что думают только об оригинальности. Душе это не наносит урона, поскольку самолюбие записывает все открытия на свой счёт.

Сергей неожиданно столкнулся с этим, когда Валька как-то спросил его без видимого повода:

Серёжа, ты не пишешь стихов?

Почему ты вдруг решил? удивился Сергей.

Я не вдруг, ответил Валька, но все люди, увлечённые, пишут стихи или становятся поэтами.

Интересно А ты пишешь?

Пишу, ответил Валька просто и даже неожиданно для себя.

Пройдёт, безжалостно махнул рукой Сергей, в семнадцать это, говорят, бывает.

Почему ты хочешь казаться хуже, чем есть? раздражённо спросил Валька. Ему стало обидно и совестно и своей откровенности, и беззащитной обнажённости. Вот начнёт сейчас насмехаться!

Хуже? Разве я хуже оттого, что не пишу стихов? Или я хуже оттого, что говорю, что думаю? Или ты, мальчик, уверен, что откровенность всегда добродетельна? А? Так чем же ты увлечён? Или кем?

При чём здесь?.. опешил Валька. Он не ожидал, что его вопрос вызовет такой взрыв раздражения.

А для Сергея этот вопрос был мостиком в отношениях между Верой Николаевной и Валькой. Многое вдруг представилось ему в другом свете и дополнило Валькин вопрос. Но ведь его товарищ не мог знать об этом.

Ты же сам только что сказал, что все увлечённые пишут стихи!

Валька молчал.

Понятно, протянул Сергей на всякий случай, хотя сам не знал, что ему понятно. Он только подумал, усмехнувшись, уж не в Веру ли он влюбился. И впервые, даже про себя, назвав её Верой, он снова неожиданно удивился тому, что она ведь действительно для кого-то может быть просто Верой. И что в неё можно кому-то влюбиться, и что, значит, она не такая старуха, как ему казалось, хоть и старше лет на восемь.

Когда копаешься на стенде, есть время поболтать и пофилософствовать, и Валька старался как-то растворить неприятный осадок. Он стал критиковать Сергея за то, что тот сам за всё хватается: и сварщиков сам таскает, и в цеху торчит, и в отдел снабжения Поручил бы кому следует, ну, пусть дольше будет, зато государству выгодней! Не для того же его учили! Разве это научная работа?

Государственный у тебя ум, Валентин Афанасьевич! Но так государству как раз и выгоднее выходит, а то пошлю я тебя, к примеру, в отдел снабжения, а тебе Додик ничего не даст, потому что мы не заказывали на этот год, нет заявки от нашей группы. И на теме на нашей не записано это, и денег за это не плачено с нашего счёта! Понял? И прав он будет. Прав, конечно! Разумеешь? Но! Но формально. Прав только формально! Сергей предупредительно поднял палец, чтобы Валька не перебивал. А мне работать надо, и я с ним договорюсь, и даст он мне всё, что надо, и государству от этого только выгода!.. Как договорюсь? Э-э, брат, это наука, и её не преподают в институте!

Но Валька не сдавался и говорил, что это накладные расходы, а в Америке вот платят за идеи!

Точно! соглашался Сергей. Сидит человек и думает, а ему доллары капают! он усмехнулся. У нас тоже так бывает. Но и в том и в другом случае никто не знает, за что им деньги платят! Впрочем, может, ты и прав!

Не думаю, вмешалась Вера Николаевна, здесь ещё ничего, а вы бы в КБ попробовали поработать!

Зачем же мне пробовать? Вы же уже сбежали оттуда!

Сбежала, согласилась Вера Николаевна, перерисовывать в масштабе надоело да по нормалям лазить. Это и чертёжник сделать может.

Вот и договорились, так что прикажете?

Не хныкать!

Только из-за того, что нянек нет, а так бы согласился, сразу перестроился Сергей.

Почему же нет? Давайте, командуйте, а я с удовольствием сбегаю голова устала!

А у меня нет! разозлился Сергей.

Вот и хорошо!

Валька молчал. Ему нечего было вставить в этот ставший непонятным для него разговор.

Кончилась суетливая беготня последних предстартовых дней, когда часы и мысли мелькали беспорядочно и, как метеориты, оставляли яркий, но очень недолговечный след.

Сегодня с утра Сергей пришёл пораньше. Ему и ночью снилось, что он пускает стенд. Собственно говоря, он уже пускал его много раз, но это были, если так можно сказать, пристрелки, а сегодня предстояло получить первый результат. Первую точку. Удачной ли она будет? У фотографов первая в жизни плёнка, когда ещё нет ни сноровки, ни навыка, почему-то, как это ни парадоксально, всегда удачная!

Счастливой ли будет эта первая точка?! Может быть, вот сегодня полученная, она начнёт потом зримо или незримо путешествовать сначала в отчётах, потом в статьях, потом в справочниках, в уравнениях и рекомендациях, и только им, тем, кто её добыл из ничего, будет ведомо, чего она стоила и сколько за ней стоит, за этой маленькой точкой, нанесённой на поле, ограниченное двумя осями: осью абсцисс и осью ординат. Шкала радостей и шкала огорчений. Они сами, исследователи, тоже движутся в поле, ограниченном двумя осями, и только эти радости и огорчения дают им третье измерение. А время Время настолько неумолимо и независимо от них, что его можно принять за фон. Ну, что значит горка песка по сравнению с вершинами Памира!

Нет, мы, пожалуй, потягаемся! Я не буду работать, как они!

Он подумал о лаборатории, об огромных стендах, которые очень дорого стоили, трудно строились и пускались, и о том, как им твердили в институте: моделировать, моделировать, моделировать!.. Вот и будем моделировать! Нет, надо всё делать на столе раз, два и переделал, раз, два и попробовал новое.

Сегодня думалось лихорадочно и легко.

Уже запустили компрессор, и давление в линии медленно поднималось. Через полчаса можно пускать, соображал Сергей. Он включил питание и печки, зажглись лампочки приборов, зажужжали и поползли каретки самописцев. Целый строй разноцветных глаз бесстрастно смотрел на него, всё-таки казалось, что стало веселее от чьего-то будто бы живого присутствия.

Такая маленькая штучка и столько приборов, и столько людей! Он смотрел на небольшую модель, замотанную асбестовым шнуром.

А если эта точка впустую, что вероятнее всего, сколько труда зря, и никакого следа. А если из десяти одна! Открываешь справочник, и каждая страница это целые человеческие жизни!

Нет! Эксперимент не должен быть деспотом! Надо заранее знать, чего хочешь добиться! Ну, хотя бы предполагать! Нас ведь учили. Ощущать надо!

Все волновались в этот день.

Вера Николаевна попросила у Вальки сигарету и закурила. Валька по собственной инициативе третий раз бегал в компрессорную и предупреждал, чтобы во время обеда особенно следили за давлением, потому что некоторые в лабораториях уходят, закрывают свои линии и получаются толчки давления. А то ведь испортят точку, твердил он.

Сергей сидел за столом, думал о своём и машинально щёлкал пустым джеком. Переключатель сухо отзывался и недовольно отзванивал пружиной.

Хлопали двери внизу. Потом неожиданно вырос перед стендом Борода. Поздоровался за руку со всеми. Оглядел нарядных сотрудников. Ничего не сказал. Прошёлся вдоль приборов. Постоял перед установкой, расставив ноги и качаясь с носка на пятку, при этом казалось, что он рухнет сейчас во весь свой двухметровый рост и раздавит модель и покалечит приборы.

Так он стоял долго. Усмехался. Серьёзнел. Брал бороду в кулак и пропускал между двух пальцев. Ничего не говорил. Потом нагнулся, заглянул в глазок потенциометра, подмигнул ему и, ни на кого не глядя, сказал:

Волнуетесь? он не ждал ответа. Я тоже! и ушёл.

Все эти несколько месяцев Сергей мало виделся с однокашниками и был тронут, когда то один, то другой заползал к нему наверх будто просто так, невзначай. Покрутятся, покрутятся, а потом, уходя, хлопнут незаметно по плечу без нежностей: Держись, старик!. Или тихонько скажут ещё что-то в этом роде. И откуда они знали о пуске? Откуда! Что можно утаить в небольшом коллективе

Время то тянулось, то спешило. Уже можно было делать замер, но Сергей всё медлил. Он ещё и ещё раз проверял устойчивость всех показателей. Ведь после замера, для того чтобы повторить опыт, пришлось бы снова по крайней мере три-четыре часа ждать, пока установятся температуры, охладится образец и установка выйдет на режим.

Наконец он решился. Пощёлкал секундомером, проверил и тихо скомандовал:

По местам! потом: Отметка!

Зашумели приборы, поползла с большой скоростью диаграммная лента, и на неё легли первые разноцветные точки.

Замер! крикнул Сергей и прильнул к зайчику гальванометра.

Стало тихо. Каждый знал, что ему делать.

Стремительно прыгала по цифрам стрелка секундомера, однообразно гудел стенд, жужжали приборы, но казалось, глухая тишина придавила всех.

Аут! закричал Сергей, когда зайчик наконец дополз до нужного деления. Он шумно втянул воздух, как будто только что вынырнул, и услыхал впервые грохот стенда.

Замолчали приборы, замерла стрелка секундомера, и все замерли на своих местах и ничего не говорили.

Диктуйте! снова скомандовал Сергей и стал записывать в журнал показания. Первую строчку. Всё! он откинулся на спинку стула, вытянул ноги и закрыл глаза.

Вера Николаевна отошла к окну и снова закурила. Так прошло несколько минут. Потом Валька тронул Сергея за плечо:

Выключать?

Давай!

И Валька стремглав бросился в компрессорную.

Сергей обернулся к Вере Николаевне:

Надо посчитать. Я сейчас займусь.

Нет, сейчас мы пойдём обедать, а потом посчитаем.

Сергей взглянул на часы: без четверти пять. Да, пора пообедать. Он почувствовал, что действительно сильно проголодался.

Нас потом обратно не впустят, сказал он.

Ничего, списывайте данные. У меня дома есть все справочники, как о решённом, сказала Вера Николаевна.

Сергей усмехнулся.

Вы о чём?

Меня никто никогда не приглашал отдохнуть, у всех есть место только работать.

Как хотите, обиделась Вера Николаевна.

Простите, я так, вообще

Я назавтра договорился с Иваном Даниловичем на компрессоре, это влетел запыхавшийся Валька.

Собирайтесь, мальчики, пошли обедать! Вера Николаевна как ни в чём не бывало весело махнула шарфиком. Пошли, пошли, пошевеливайтесь! Проверьте, всё ли выключено, я пока буду одеваться

А столовая-то того, Валька неопределённо махнул рукой.

Правда, столовая закрыта, и нас не выпустят из проходной, Сергей снова уселся на стул.

Собирайтесь! начальственным тоном бросила Вера Николаевна и, не дожидаясь результатов команды, первой вприпрыжку побежала вниз по лестнице.

Они вышли на улицу, и Сергей почему-то подумал, что в ходульном романе было бы написано: День показался им особенно ярким и радостным. Это потому что на поверхности. Действительно, после нашего стенда здесь солнечный берег! Рио-де-Жанейро! Он на ходу пнул маленький камешек носком ботинка и тихонько засмеялся.

В Молодёжном было совсем мало народа. Официантки в накрахмаленных чепцах и с такими же плотно наштукатуренными лицами с тоской посмотрели на них. Но в этот вечер ничто не могло испортить им настроение. Наоборот, было весело, оттого что на них не действуют сегодня эти мелочи, не раздражают и не задевают.

Снова гуляш и снова азу! дурачился Валька.

Привык на маминых!

Это неплохо желудок будет здоровым, отозвалась Вера Николаевна.

Чисто женский подход, усмехнулся Сергей.

Несмотря на это, мы отпразднуем наш первый пуск! Вера Николаевна отправилась к стойке и вернулась с бутылкой коньяка. Валя, тебе сегодня на занятия?

Ничего, по такому случаю можно пропустить, тем более что я и так первый ученик!

Уже хвалишься?!

Нет, констатирую. Переростки занимаются семейным счастьем, а я грызу гранит, школа-то вечерняя.

Ну молодец! похвалил Сергей и погладил белобрысый Валькин пушок.

За успехи!

За успехи!

За успехи!

Валька отправился домой он жил рядом, а Вера Николаевна и Сергей сели в троллейбус. Час пик кончился. Они устроились на заднем сиденье.

Мы не помешаем у вас дома?

Нет. Дома только мама.

А муж?

Он теперь живёт в другом месте, Вера Николаевна повернулась к Сергею и посмотрела в глаза, так что мы никому не помешаем. У меня своя комната, они помолчали. Сергею было как-то неловко своего вопроса и того, что она так резко ему ответила. А у вас, Серёжа?

Что у меня? удивился Сергей. А? Нет, у меня нет отдельной комнаты, а есть мама, папа и соседи. Поэтому я вас к себе не приглашаю,  добавил он неожиданно.

Медленно шли по засыпанной листьями мокрой улице. Перешагивали через блестящие нити рельсов и потом через лужи в тёмном дворе. Сергей думал, что непонятно зачем он сюда тащится, что считать всё равно, наверное, не придётся, и ему было неловко и тревожно. На мгновенье он вспомнил Нину, потом подумал, что надо бы позвонить Витьке и рассказать о сегодняшнем опыте, хотя вроде пока и рассказывать нечего надо сначала посчитать, тогда станет ясно, был ли вообще какой-нибудь опыт. Мало ли через что можно продуть воздух Это же ещё не опыт

Дом был старый, с просторным парадным входом и дореволюционным запахом. Так всегда говорил Сергей об этом неистребимом запахе сырости и кошатины в тёмных огромных подъездах.

В комнате Сергею сразу бросилось в глаза: на обеденном столе аккуратно сложенные учебники для средней школы и Валькина тетрадь.

Вера Николаевна предупредила его вопрос:

Он у меня бывает иногда. Делает уроки. Советуется

Читает стихи, перебил Сергей, деланно-развязно разводя руками. Ему стало ещё больше неловко. Он замолчал и уселся на диван.

Да, бывает. Он вам говорил?

Сергея понесло, и он не мог уже остановиться.

Нет, я сам догадался. Телепатия. И, конечно, плохие.

Почему же, для своих лет

А разве стихи зависят от возраста? снова перебил Сергей.  Навис покров угрюмой нощи / На своде дремлющих небес. И всего пятнадцать лет!

Они замолчали.

Давайте лучше считать, предложил Сергей после паузы, и извините меня это не моё дело, а Валька отличный парень и голова!

Они считали вместе. Сидели рядом и водили движками логарифмических линеек. Почти не разговаривали. Сергей сопел и досадовал, что в комнате так тихо. Ему казалось, что его сопение раздаётся на весь белый свет. Чёрт, хоть бы приёмник какой-нибудь включила, думал он.

Часа через полтора точка была готова, наспех вычертили на миллиметровке оси, нанесли эту единственную пока точку и обвели красным первая!

Я пойду, Вера Николаевна, уже поздно!

Я провожу вас!

Что вы! запротестовал Сергей.

Во-первых, вы не найдёте сами, во-вторых, я всегда гуляю перед сном, это привычка! Вы ведь составите мне компанию?

Сергей ничего не мог возразить. А она стояла напротив в одном шаге  сильная, ладная, даже красивая, как он считал, и ждала, насмешливо приоткрыв губы.

Вечер был чистым-чистым. Такие вечера бывают только осенью. Ничто не поражает в них, не привлекает всё вокруг будто незаметно: и влажный воздух, и тусклый свет, оттого что ему нет возможности отразиться всё чёрное. Но именно такие вечера запоминаются, и скорее не зрительно, а целиком, единым ощущением, запоминаются всеми обострёнными чувствами разом.

Они молча дошли до остановки и, не сговариваясь, пошли дальше. Сергей снова, уже второй раз за этот странный вечер, подумал о Нине, потому что они всегда гуляли по вечерам. Как бы угадывая его мысли, Вера Николаевна спросила:

Серёжа, почему вы не женитесь?

Я? удивился Сергей неожиданному вопросу.

Ну да, вы.

На Нине? вырвалось у Сергея.

Не знаю, вообще.

Вообще жить негде, и ей ещё учиться надо.

Кем она будет?

Декоратором.

Это интересно!

Конечно, кому-то интересно. А почему вы спрашиваете?

Так я ведь о вас почти ничего не знаю. Чисто женское любопытство. Не придавайте значения.

Но ведь и я о вас почти ничего не знаю. Можно и мне полюбопытствовать?

Пожалуйста!

А вы почему разошлись с мужем?

Она всегда ждала этого вопроса и не растерялась. Не знала, как лучше сказать. Молчала. И когда почувствовала, что дольше молчать неловко, ответила:

Это не сейчас, я вам как-нибудь расскажу. Только не сейчас.

Простите. Я сегодня всё невпопад.

Нет! Вы сегодня замечательно провели опыт! Откуда у вас столько сноровки, будто вы уже много лет экспериментируете?

Не сто, но прошёл, говорят, хорошую школу, когда в институте учился. Во-первых, научное общество, а во-вторых, работал у профессора Штаммера в академическом институте, но вы меня не хвалите через меру, тем более что и не за что испорчусь!

Ладно, не буду, но это правда.

Пора было расставаться, но оба чувствовали, что чего-то недосказали. Будто, как дети, не доиграли. В такие минуты на Сергея накатывало.

Состоялся обмен мнениями. Беседа прошла в тёплой дружеской обстановке.

Не надо, Серёжа, это не вы! Ведь я вас уже очень хорошо знаю.

Только что вы говорили совсем другое.

А вот этих двадцати минут вполне хватило мне ведь я женщина.

А я вас всё ещё плохо!

Всё впереди!

Что?

Ладно, ладно Поверьте мне это чистое женское свойство человеческой души, а может, и индивидуальное, она помолчала. Потом посмотрела ему в глаза и добавила: Я старше вас. Ну, вот остановка, а я пойду обратно.

Нет, теперь я непременно провожу вас домой. Темно. Да и вообще привычка, Сергей осторожно взял её под руку и повернул в обратную сторону. Он чувствовал рядом её крепкое тело, её теплота передалась ему, и, чтобы как-то сбить вдруг охватившее его волнение, он снова по-скоморошьи заговорил: Подчиняйтесь грубой силе. Не возражайте!

Опять? спросила она тихо.

Не буду, одними губами ответил Сергей.

Тогда подчиняюсь! она повернулась к нему и приняла вызов.

Опыты теперь шли сериями. Удача подстёгивала точки ложились кучно азарт не давал покоя: ну, а следующая, ну, ещё одна. Так же, как раньше они неумолимо ложились невпопад, так теперь одна не отставала от другой.

Каждое попадание требовало подтверждения, и это подтверждение каждый раз наступало. Сергей беспечно играл. Ему нравилось это. И он уже настолько привык и вошёл в ритм, что мог взглянуть на себя со стороны. Это было приятно и требовало продолжения.

Вера Николаевна тоже поддалась удаче, доверилась ей, но всё было нарушено в ней самой. Вдруг сорвётся?! Она боялась потерять давно неведомое ей чувство азарта работы. Да, ей не так уж и везло на него. Так бывало на первых курсах института, когда она вычерчивала листы. Хоть в этом и не было творчества: аккуратно скопировать вот и всё. Потом первый год работы в КБ. Тоже, по сути говоря, копировальная работа: это надо срисовать, это опустить, это заменить по нормали. Но тогда азарт захватывал и заменял творчество такое неведомо тем, кто не умеет загораться. В эти редкие моменты Вере Николаевне казалось, что она создаёт что-то великое. Это чувство осталось от детства, когда она бегала наперегонки, и ей казалось никто в мире не сможет её обогнать. Сейчас Вера Николаевна снова почувствовала это и боялась, что оно оборвётся, это ощущение всё заполняющей радости радости работы. Собственно, ради этого она наконец и решилась перейти в лабораторию, чтобы снова найти себя, когда в КБ ей стало невыносимо душно.

Она ушла на меньший оклад, но за спиной говорили, что погналась за деньгами, за диссертацией, и даже им она не могла объяснить настоящих причин внезапного для всех перехода высоким штилем выражаться не умела. Она подсознательно понимала, что теперь на некоторое время творчество опять кончилось, что это простое накопление данных, действие по инструкции, ими же самими созданной для того, чтобы потом дать пищу самим себе создать из хаоса информации стройную систему.

Но это подсознательное не мешало ей наслаждаться работой.

Ведь в любом деле так, возражала она сама себе вслух и снова бралась за самое простое, много раз повторяемое.

По мере того как работа начинала налаживаться, Вера Николаевна всё яснее понимала, что заслуга в этом Сергея паренька, который шёл напрямик. Неопытного в жизни, но со сноровкой и запалом от бога.

Она была ему благодарна за то, что он сумел так неназойливо заполнить в ней пустоту, и было обидно, что она снова оказалась за чьей-то спиной. Она была ему благодарна за то, что он оживил её угасавшую мечту, дал ей снова чистую радость.

Она почти восхищалась им, а такие чувства не проходят только через разум они задевают сердце.

Вера Николаевна умела ценить то, что жизнь ей посылала, и не упускать этих подарков.

Опыты шли непрерывно. Валька носился как угорелый, он был счастлив и не умел и не хотел скрывать этого. Обедали по очереди, а то и вовсе жевали булки, пока их начальница не вмешалась и с женской обстоятельностью не организовала свою кухмистерскую. Валька приносил картошку, Сергей хлеб и селёдку, сама она приносила то квашеную капусту, то огурцы, масло, печенье и прочие вызывавшие общую радость деликатесы.

Она ловко стряпала тут же на плитке, вспоминала войну, орудуя старой вилкой, принесённой из дома, и была счастлива.

С этими ребятами она забывала обо всех огорчениях, обо всех неустройствах и неблагополучиях своей теперешней жизни. И постепенно утихали две её боли, затягивались две раны. На смену им приходила радость.

Скептик Валька и тот как-то стал мягче к ней, видя такой неподдельный энтузиазм.

Когда Сергей кричал: Приготовиться!, они кидались к своим местам вприпрыжку и с шуточками, и этот единый ритм за несколько недель сдружил их больше, чем если бы они проработали, сидя рядом в одной комнате, многие годы. Может быть, поэтому лишь молодые ребята заходили к ним спросить, как дела и не надо ли помочь, остальные сотрудники лаборатории делали вид, что ничего не замечают. Эти трое казались им вызывающе подозрительными единомышленниками-гордецами.

Борода тоже не проявлял видимого внимания к их работе, но в неоценимых мелочах чувствовалось, что делает он это из деликатности, чтобы не довлело над ними его начальственное око. Совершенно неожиданно они наталкивались на его заботливость: то в проходной он дал распоряжение на их работу после окончания дня, то исключил их из списка субботника в рабочее время

Сергей несколько раз забегал к Вере Николаевне.

Он ни разу не встретил там Вальку, но чувствовал, что тот тоже здесь бывает, и чаще, чем он. Сергей удивлялся, почему ему это неприятно и вызывает раздражение. Сначала он пытался разобраться, потом махнул рукой. Ему всегда не хватало терпения, а может быть, и умения анализировать отношения между людьми. Другое дело опыты!

Работа отодвинула на второй план всё. Дома он только и думал об опытах, о виде уравнения, которое следует выбрать для обобщения данных, о том, как бы упростить сам эксперимент, и обо всех мелочах, которые трудно даже объяснить человеку, не посвящённому именно в эту работу, и которые, вообще говоря, эту работу составляют.

Отошли на второй план и Нина, и отношения с Верой Николаевной, которые его так волновали последнее время, работа, удача всё заслонили. Он помнил только об одном. Он говорил о ней как-то отдельно от Веры Николаевны. Они не сливались для него в одном человеке: одна была на работе, другая за проходной, и это было странно, тем более что она не умела играть и перевоплощаться.

Время надёжный союзник памяти. Стирается ненужное, второстепенное, а то, что осталось, вспоминается всё ярче и ярче по мере того, как течёт струйка минут и дней тонкого песка в часах.

Все разговоры и встречи с Верой Николаевной приобрели для Сергея новый подтекст, когда началась ранняя зима.

После долгого сидения на стенде вдвоём они ходили на часок на каток по дороге домой. Действительно, последнее время им приходилось туго: Валька убегал на занятия, а они спешили накопить материал и долго засиживались после окончании рабочего дня.

Они выходили усталые, с притуплённым слухом после гула стенда и шли по полутёмному пролёту цеха. Здесь было тихо, пахло горячим машинным маслом, и свежий сквознячок тянул от огромных ворот.

Незаметно для самого себя Сергей привык к тому, что теперь большую часть своего времени стал проводить с Верой Николаевной. Иногда, когда он обращал на это внимание, ему становилось несколько странно, но потом с обычной своей беспечностью в отношениях с людьми он забывал об этом. Ещё год, нет, даже полгода назад ему трудно было представить, как бы смог он не видеть целую неделю Нину, а теперь даже вспоминал о ней не очень часто.

Он припоминал, что в последнее время её рассудительность и холодность стали раздражать его, что они начали впервые за всю дружбу дуться друг на друга, и даже подкрадывались к нему злые мысли, что вот они повзрослели и, возможно, поняли, что для жизни не очень друг другу подходят. Вернее, Сергей думал, что так считает Нина. Сам же он в себе не сомневался.

Теперь Сергей незаметно отвыкал от неё. Нина помимо его воли отодвигалась на второй план, и он не вспоминал о том, как они встречались, бывало, и в одиннадцать часов только для того, чтобы, пробыв пять минут вместе, сейчас же попрощаться.

Он так и не мог себе точно ответить, какая она, хотя для этого было не только достаточно времени, но и возможностей. Но они, даже когда очень дружили, жили как бы врозь, обособленно, и не очень прислушивались к тому, что думает другой. Нина судила с превосходством обо всём, что касалось искусства, считая себя профессионалом, мало обращая внимания на мнение Сергея, и очень ошибалась, потому что, как и у всякого непрофессионала, его восприятие было порой много острее и оригинальнее, и он замечал то, что проскальзывало мимо взгляда Нины. Это касалось не только постороннего, затрагивавшего их, но и самого поведения Нины. Она не могла этого понять, считала, что её восприятие много тоньше и острей, и не допускала никакого возражения со стороны своего друга.

Они нравились, возможно, были нужны друг другу, и не будь такого стечения обстоятельств, они, вероятно, никогда не узнали бы или узнали бы слишком поздно, что искренне обманывали друг друга. Но теперь, будто с помощью кинематографического приёма, жизнь отодвигала на второй план одну женщину, и наплывом, всё крупнее и крупнее другая занимала её место в поле зрения Сергея.

Когда Сергей начал понимать, что произошло, он и сам был уже совсем другим Сергеем, чем всего год назад, а может быть, и меньше. Он не расстроился, не испугался, только стал задумчивее.

Сергей вспомнил, как однажды Нина спросила его, был ли он влюблён до неё в кого-нибудь. Этот вопрос показался тогда ему ужасно глупым, но он списал его на хорошую половинку Нининой ревности и ответил, что в жизни влюблялся только в Нину, и что первый раз в своей жизни он тоже влюбился в Нину.

Он стал рассказывать, какая она была голубоглазая и с двумя толстыми косами, и что ему сейчас очень хотелось бы на неё посмотреть. Он так ушёл в свои воспоминания, что не заметил слёз на глазах Нины.

Почему же этого нельзя сделать?

Этот вопрос вывел его из сентиментального полузабытья, и он с грустью ответил, что не знает, где та Нина, потому что последний раз они виделись, когда учились в третьем классе. Ему стало неловко оттого, что Нина начала его целовать. Он тихонько отстранил её и, вздохнув, добавил:

До сих пор не прошло.

Нина тогда обиделась, а он так и не понял, за что.

На двадцатое декабря был назначен традиционный ежегодный отчёт по темам в лаборатории. Мероприятие считалось общеинститутским. Вход свободный, кроме закрытых тем, Готовились все тщательно. Свободных людей не было, и руководители групп то и дело бегали к Бороде попросить человечка: помочь начертить, помочь посчитать, помочь, помочь, помочь.

Группу Веры Николаевны не трогали, хотя раздавались уже, правда пока ещё тихие, голоса, которые так, вообще, никому, но всё же советовали, что лучше бы они помогли другим, ведь у самих ничего нет и лучше им не отчитываться и не позориться. Эти голоса не без доброжелателей доходили до Бороды,

Но он умел промолчать, когда надо.

Теперь у Сергея было меньше всего работы. Чертить он не умел и не любил. Зато Валька вовсю проявлял свои таланты. К этому времени ему уже до чёртиков надоело делать эксперименты и хотелось чего-то нового. Чертить? Пожалуйста! Всё что угодно! Тем более что это у него ловко получалось и буквы он писал отлично!

Даже унылые логарифмические сетки он наносил на ватман с вдохновенным видом и требовал, чтобы и Сергей и Вера Николаевна любовались его работой. Сам же он восхищался первым.

У него всё это получалось настолько непосредственно, что он заражал других.

Вера Николаевна тут же писала себе черновик доклада, а Сергей наносил на готовые сетки точки, и потом Валька обводил их тушью.

Пока решили представить сырые данные обработать не было времени, тем более делать какие-то обобщения и выводы.

Но в глубине души и Сергей, и Вера Николаевна были уверены, что всякому ясно: работа пошла, и что для того, чтобы не пропали эти интересные данные, надо продлить тему, тем более такую актуальную. Больше того, становилось всё яснее, что, если удастся как следует обработать материал, работа приобретёт настолько солидный вид, что должна идти речь о защите.

Но главное: тему не закроют. Будут оправданы все затраты, хотя сейчас, за последние полгода, даже меньше, сделано всё, что предстанет на отчёте, а за предыдущие полтора фактически так ничего толкового и не получилось.

Вера Николаевна волновалась. Часто отрывала Сергея, чтобы он послушал то одну, то другую мысль и как звучит фраза. Сначала это ему льстило и нравилось, потом очень скоро надоело, и он на все вопросы говорил, что превосходно, и утвердительно кивал головой. Кончилось тем, что он совсем рассердился.

Ажиотаж отчёта удивлял и нервировал его. Раз уж так надо, можно и отчитаться в рабочем порядке, но не устраивать бум и не тратить на подготовку минимум две недели. Правда, Вера Николаевна возразила ему, что всё систематизируется, и становится яснее, что делать дальше. На это Сергей в свою очередь ответил, что лучше бы за это время нашлёпать ещё точек.

Для него вычерчивание этих графиков, которые станут ненужными сразу же после отчёта и которые непременно сожгут при уборке перед Новым годом, было жуткой растратой. Он не хотел с максималистской решительностью с этим мириться и предложил Вере Николаевне отпустить его на стенд, пока они вдвоём с Валькой будут ковыряться с отчётом. Но разрешения на работу в одиночку не получил и в знак протеста вообще ничего не делал. Раз работа её и она отвергает моё рыцарство пусть делает как знает! Я тут ни при чём!

Он часами сидел и молча думал о своём: об осциллографе, который хорошо бы приспособить для замера, о Нине, о Витьке Он тащился к ребятам в соседнюю лабораторию, но все кругом были заняты подготовкой к отчётам.

Тогда он отправился в цех и стал там мастерить приспособления, которые давно собирался сделать. Снова он попал в дружескую атмосферу, и ему стало спокойно, как давно уже не было.

Серёга, ты же к нам переходить собирался, что уже надумал?

Не!

Больше ведь заработаешь, мы ж с тобой считали!

Не в том дело.

Это почему?

Характер не тот!

Вот те раз!

Хочется не только своими руками, но и своей головой. А тут у вас надо чужие глупости исполнять.

Зря ты так.

Я не в обиду.

Понятно, что не в обиду, а по глупости.

Может, и по глупости.

Может, и верно, раз сам соглашаешься, и тут приходится чужой глупости немало видеть, но ты ж там не пробьёшься, Серёга. Всё на наших глазах, как установку делать куда? В цех. Нам доподлинно известно. Разве ж там над тобой никого и ты своё гнёшь? Сколько уж таких прытких было.

А я на себя надеюсь.

Давай бог! А то всю жизнь в мэнээсах и будешь киснуть!

Мэнээсов-то стоящих на весь институт один, ну, два, а больше и не нужно, да пойди-ка их выбери! Вот нам и дают волю за государственный счёт.

Это точно! Слишком богатые мы и добренькие! Гнать вас всех в шею оставить одного Бороду, а остальных в лаборанты! Нам-то видно, кто с идеей, а кто балдеет!..

Кончай митинг! пришёл мастер. Ты чего мне тут в рабочее время политинформации устраиваешь?

Наоборот, усмехнулся Сергей. Овечкин вот меня уму-разуму учит. В ученики зовёт. Возьмёте?!

Чего не взять? Люди нужны! А ты вроде не калека и не чокнутый? Вот к Овечкину и приставлю! А мамка разрешит?

Разрешит!

Тогда пиши заявление.

Наконец подошёл день отчёта. С утра он снова был в цеху, закончил мастерить переходники. Потом до начала отчёта успел сбегать в травилку, отпассивировать их и ещё не высохшие нёс по пролёту цеха на стенд, продев толстую проволоку в отверстия фланцев, получалось как связку выловленных рыбёшек.

Ты что сегодня не мудруешь у верстака?

Может, начальница зажурилась?

Отчёт сегодня, бросил на ходу Сергей.

Тогда ни пуха!..

К чёрту!

Сергей чуть не наскочил на Веру Николаевну. Она была явно не в духе.

Где вы пропадаете? Я уж не говорю о том, что вы хорошо подготовились к отчёту, но хоть присутствовать и помочь сегодня вы можете?! она говорила и никак не могла остановиться, а Сергей стоял перед ней, опустив руки.

Неудобно, наконец вставил он и кивнул головой в сторону цеха. Вера Николаевна оторвала глаза от его лица и увидела, что все в цеху смотрят на них. Она повернулась резко, и Сергей пошёл следом, как провинившийся мальчишка.

Через десять минут начало, а у нас плакаты без реек, бросила она через плечо совсем мирно.

Сергей не отозвался. На кой чёрт эти рейки нужны? Будто нельзя кнопками приколоть?

Все сидели торжественные и взволнованные. Это было заметно по резким поворотам, ничего не значащим замечаниям и ничего не выражающим улыбкам. Сергею было привычно утреннее приподнятое ощущение экзамена, когда точно знаешь, что его не избежать, но ещё не подошло твоё время тянуть билет.

Рассаживались гости из соседних лабораторий, инженеры из КБ, зам. по науке: их лаборатория считалась ведущей в институте.

Борода встал и лёгким движением пропустил бороду сквозь пальцы тоже волновался.

Стало тихо. Начался отчёт.

Только два человека выделялись из всех своим настроением: парторг Иван Николаевич и Сергей. Иван Николаевич сидел серьёзный и внимательно слушал доклад. Порой какая-то волна проходила медленно по его щекам, и он характерным движением, будто стряхивал воду, проводил рукой по лицу. Сергей сидел и всматривался в него.

Иван Николаевич будто почувствовал взгляд, за вниманием и серьёзностью проступало что-то грустное и усталое. Он повернул голову и, увидев Сергея, еле заметно подмигнул ему и улыбнулся.

Сергей не ожидал. Когда их взгляды встретились, он закивал головой, а потом уставился в пол и уже до конца доклада не поднимал глаз и ничего не слышал.

Конечно же, ему грустно. О чём он может доложить сегодня? О партийной работе? Ведь только он один из старших не делает доклада!  Сергею стало жаль его, но тут же он подумал, что Иван Николаевич сам виноват. Он утвердился в этой мысли и уже не искал ни доводов, ни опровержений, только повторял её, будто старался запомнить. Ему было обидно. А неужели самому ему не обидно? Вот чешет эта бездарь Дробышева, двадцать лет одно и то же мусолит, и тема вроде нужная, интересная, да никогда толка-то не будет, по ней видно, а он целый год не занимается своим делом. А может, ему так лучше? Может, он устал от науки? Плохо себя чувствует. Не выспался. Глупости я всё болтаю, может, это и есть ставить общественные интересы выше своих?! Нет, Сергей сам возмутился этой демагогической мысли. Будто он работает только для себя! Ведь если бы Иван Николаевич работал по теме, то, в конечном счёте, обществу и была бы выгода! Он же талантливый учёный, а какой организатор, ещё неизвестно! А парторгом и другой мог быть! Нет, не любой! Но талант экспериментатора  редкость! А талант партийного работника разве не редкость? Любой талант!...

Сергей запутался.

К чёрту! Жалко его мне, вот и всё, но это не значит, что он нуждается в моей жалости, Таких людей надо на руках носить и создавать им условия для работы! Он же умница!

Сергей пропустил доклад и добавления и прения

Когда подошло время их отчёта, он почувствовал, что волнуется. Он стал обострённым чутьём замечать, что здесь сделано немного не так, а это можно представить совсем по-другому.

Вера Николаевна говорила хорошо, но что больше всего поразило Сергея она ни полслова не сказала о методике. Это было странно. Он весь кипел и не мог никак дождаться конца доклада. После вопросов, на которые Вера Николаевна ответила толково и обстоятельно, Сергей первым вскинул руку для добавления. Борода сначала сделал вид, что не замечает его призыва, но потом, когда и другие обратили внимание на его не опускавшуюся руку, пришлось начальнику лаборатории предоставить ему слово. Он дал почувствовать это и Сергею, и всем остальным, он будто извинялся за нарушение неписанных традиций выступали только старшие. Но Сергей сделал вид, что не понял намёка. Ему надо было высказаться. Поставить всё на своё место.

Я хочу несколько минут уделить методике эксперимента. Применённая в работе методика была в своё время использована уже в нашем институте в работе Ивана Николаевича Павлова, Сергей остановился, внимательно посмотрел на поднявшего удивлённый взгляд Ивана Николаевича и продолжил: К сожалению, как видно из отчётов, с тех пор в институте методика никем не применялась, а жаль, ибо она имеет целый ряд неоспоримых преимуществ перед той методикой, которой обычно пользуются исследователи.

Сергей говорил убедительно, приводил на память подтверждающие цифры и сам удивлялся, как это у него так гладко выходит без подготовки. Все замерли. Получалось не очень ловко: критиковать другие работы на общем отчёте лаборатории, когда сам работаешь в той же самой лаборатории.

Сергей это почувствовал, но уже не мог свернуть или остановиться. У него ещё не было достаточно опыта, чтобы перевести разговор на другие рельсы и дипломатично всё округлить. Он рубил с плеча, доказывая, что не надо строить такие огромные и дорогие стенды, если пользоваться более удобной методикой, и что основная цель исследователя это моделировать процесс, а не воссоздавать его полностью для изучения.

Он снова остановился на мгновение и сразу же заметил, как поднимается Борода, чтобы прервать и усадить его. Тогда он с новым жаром ринулся вперёд:

Эта методика, разработанная в нашей лаборатории, кроме перечисленных преимуществ имеет ещё одно существенное: на конечный результат фактически не влияют погрешности абсолютных значений величин, получаемых в ходе замера, так как в расчёте используются только относительные значения их

Сергей кончил. Последние слова он говорил уже по дороге на место. Он сел разгорячённый и уткнулся взглядом в носки cвоих туфель.

Объявили перекур пять минут.

Сергея обступили ребята, его соученики, лаборанты, он был в их глазах героем.

Ну и Серёга! Выдал! Так и надо!

А то все молодые специалисты!

Сергею было неприятно это:

Бросьте вы, дайте лучше закурить!

Вера Николаевна подошла к Сергею и еле слышно спросила:

Зачем вы выступили?

А что? Надо было согласовать?

Она пропустила его колкость.

Я же специально не говорила про методику!

Зря!

Нет не зря! Неудобно получилось. Во-первых, будто все забыли Ивана Николаевича, а вы его избавитель! Этого уже вам не забудут, во-вторых, обидели и Дробышеву, и Каминского, и Бороду поэтому!

Невелика важность! Правду сказал, а не обидел!

В-третьих, не слушая его, продолжала Вера Николаевна, себя расхвалили!

Сергей вспыхнул.

Я себя не хвалил!

Может быть, и не хотели, но так получилось

Это вы только так восприняли, а зря!

Настроение было испорчено. Хотелось уйти, но нельзя было это получилось бы вызывающе. Сергей понимал, что должен остаться. Он уже досадовал на себя за то, что вылез выступать, и проклинал всё на свете: и свой дурной характер, и этот отчёт, и неискренность людей.

Он остался. Но ничего не слушал. На душе скверно, слова пролетали мимо, не задевая взбудораженного сознания.

Окно стало синим. Зажгли свет. Хлопьями валил снег, такой, как любил Сергей. Вот это вечное пройдёт, растает и снова выпадет, а здесь пройдёт и всё! Ему захотелось туда: раствориться в снеге, чтобы он окутал его со всех сторон и сделал белым, невидимым, и чтобы ветер продувал насквозь всю душу.

Наконец встала зам. директора по науке Анна Васильевна: высказать свои впечатления и подвести итоги. Она особо отметила работу Веры Николаевны и правильные мысли, высказанные в выступлении Шарова. Несколько слов. Но всё в нём встрепенулось, всё перевернулось и снова стало на ноги. Почему? Теперь он начал терзать себя за то, что преклоняется перед высоким авторитетом, и ему сделалось совсем противно. Это уже дало ростки семя несправедливости, только что зароненное в него его начальницей.

Всё закончилось. Шумно расходились. Он даже не успел опомниться, когда проходившая мимо Анна Васильевна тронула его легонько за плечо и тихонько шепнула: Только спокойнее! Без запальчивости!, и ему показалось, что она даже подмигнула.

Сергей ничего не успел ответить.

Все разбрелись, стояли группками, обсуждали.

Вера Николаевна прошла мимо. Потом подскочил Валька, горячо пожал руку и стал бормотать что-то несвязное. Сергей плохо соображал и как-то туманно воспринимал окружающее.

Вернулась Вера Николаевна.

Пойдёмте обедать, мальчики! голос у неё был усталый, и вдруг она показалась Сергею бесконечно дорогой. Что-то тёплое накатило на него так внезапно, что едва не сбило с ног, как резкий удар. Ему стало почему-то жаль её и захотелось прижать к себе и помолчать.

Они так и не произнесли ничего за столом, хотя Валька пытался снова разыграть на пальцах их победу. У каждого из них внутри продолжался разговор.

Пошли, погуляем, Сергей повернулся и близко увидел её усталое лицо, на работу всё равно сейчас идти незачем.

Потом властно взял её под руку и пристально посмотрел в глаза. Они долго шли по набережной. Молча стояли, опершись на парапет, и смотрели на заснеженную воду. Она успела только сказать Серёжа, губы у неё были мягкие и добрые

Такой выдался день сегодня: то штормило, поднимало на волну, а потом кидало вниз, и там казалось, что всё вокруг тихо, но снова налетала волна и поднимала, для того чтобы ещё раз испытать тело и душу. Сергей ничего не мог поделать с этими могучими волнами. Сначала сопротивлялся, а потом покорился их воле.

Пойдём ко мне, шепнула она тихонько и, не дожидаясь ответа, махнула зелёному глазку такси.

Перед самым Новым годом вернулась Нина.

Сергей не поехал встречать её в аэропорт Они увиделись на следующий день. Нина загорелая, бронзовая показалась Сергею совсем иной, какой-то посланной с другой планеты обольстительной незнакомкой Он смотрел на неё во все глаза, узнавал то, к чему давно привык, и чувствовал, что это всё уже чужое не его, не родное. Ему стало горько и грустно. Она была лёгкая, весёлая, пожалуй, даже беззаботная, и рядом с ней он казался себе сильно постаревшим, совсем скучным и однообразным в своих переживания. Как всегда, Ниночка рассказывала взахлёб о своей работе, о том, где побывала, и чем больше она говорила, тем дальше и дальше оказывалась. Сергей думал о том, что вот прошло столько времени, они не виделись, пожалуй, месяцев шесть семь, а он решительно ничего интересного рассказать ей не может. Всё, что было раньше, она знала, а то, что произошло за это время, ей или не интересно, или нет смысла рассказывать.

Он спрашивал себя: Что же я не рад её приезду? и не мог решительно возразить себе. От этого становилось ещё грустней, как на проводах, а не при встрече. Да, вообще, так оно и было. Сергей чувствовал, что последние ниточки, которые ещё связывали его с Ниной, сейчас, при встрече, стали лопаться, и концы их разлетались с силой в разные стороны такие не свяжешь, и нужно ли?! Ниночка, его Ниночка стала совсем другой. В голосе и манере разговаривать у неё появилось что-то мягкое, вкрадчивое, и в то же время суждения стали безапелляционней и решительней. Она повзрослела и очень похорошела.

Ну, что я для неё со своими бесконечными замерами и ещё запутавшийся?

Он сдавал позиции без боя. А она не наступала, она была настолько поглощена своими новыми впечатлениями, что не замечала ни смущения Сергея, ни его непонятной неуверенности.

Следующий вечер они тоже провели вместе в кафе. Нина с ещё одной девушкой из их группы рассказывали собравшимся о поездке, показывали рисунки, фотографии, орнаменты, вышивки. Им много хлопали и задавали вопросы. Сергею было приятно, что она пользуется таким успехом, но этот успех ещё больше разделял их.

Поговорить как следует не удавалось, разошлись поздно, а по дороге домой Нина сказала, чтобы он на неё не обижался, но праздник ей придётся встречать в кругу семьи, потому что пятого числа она должна снова быть на месте, а в институте ей переносят сессию, и она сдаст весной две сразу.

Сергея сначала это больно укололо они всегда встречали Новый год вместе, а потом он подумал, что так даже лучше, и обрадовался.

Теперь он ругал себя за то, что волновался, как школьник перед экзаменом, встречая Нину. Он был раздражён. Ему никого не хотелось видеть, и, когда позвонил Виктор и стал звать на Новый год с собой, Сергей отказался. Ему не хотелось лишних вопросов, допытываний, и вообще не было настроения, какое обычно, несмотря ни на что, появлялось всегда в конце декабря.

Вера Николаевна ничего у него не спрашивала. Она чувствовала, что с ним что-то происходит, но угадывала, что это должно пройти, и не следует его беспокоить расспросами. Она старалась сделать так, чтобы ничто его не раздражало, и чтобы Сергей, не дай бог, не заметил её стараний.

Но он заметил, вернее почувствовал, и всё, что бы она ни делала, ему казалось, она делала для него. Сначала его это стало бесить, а потом потянуло к ней с неодолимой силой. Он сам удивлялся таким быстрым сменам настроений. Раньше с ним подобного не случалось.

Больше всего он боялся выдать себя на работе. Эти восемь часов теперь казались ему пыткой, и тем более желанными и сладкими были вечерние короткие часы, когда они наконец оставались вдвоём.

Даже Валька раздражал Сергея своим присутствием. Ему было неловко жить на глазах у этого проницательного парня, и он ревновал его слепо и необоснованно. Сергей стал несправедлив к Вальке, а тот, в свою очередь, никак не мог сообразить, откуда на него свалилась немилость, терялся, хотел сделать что-то хорошее для Сергея, чем ещё больше распалял его.

Сергей не терпел фальши, и то, что сам теперь должен был играть, настолько утомляло его, что он часто попадал в смешные положения. От этого злился, говорил дерзости и со многими в лаборатории поссорился без видимого повода.

Вера осторожно намекнула, что договорилась с друзьями встречать Новый год за городом, и поняла по молчаливому виду Сергея, что он не против уехать с ней куда-то, где его никто не знает и где он ни разу не был, чтобы переменить обстановку.

Праздник получился весёлый. Сергей снова чувствовал себя свободно, хотя первые часы стеснялся все в компании были старше его.

Водили шумный разноголосый хоровод вокруг крохотной, еле торчавшей из сугроба ёлки. Катались на санках, Вера пила водку по-мужски, из стакана (посуды было мало), и не пьянела. Потом под утро они забрались куда-то на второй этаж в холодную комнату, улеглись на старую тахту и уснули. Сергей сквозь сон чувствовал, как Вера укрывала его, и потом её тёплое дыхание на своей щеке. Ему показалось, будто она всхлипнула, он попытался открыть глаза, что-то пробурчал и провалился в сон.

Через несколько часов он проснулся оттого, что почувствовал на себе пристальный взгляд. Вера сидела напротив и, не отрываясь, смотрела на его лицо.

Что случилось? спросил он, приподнимаясь.

Ничего! Уснул как сурок! Все вы одинаковые даже не поцеловал!

Он рассмеялся таким счастливым смехом, что Вера тоже улыбнулась. Они одновременно почувствовали, как им хорошо. Так бывает только в минуты самого настоящего счастья. Она бросилась на него с весёлым смехом, стала тормошить и целовать и всё приговаривала:

Скажи, что любишь! Нет, скажи! Не мотай головой!

А он задыхался от смеха и не мог произнести ни слова.

Потом они сидели друг против друга с весёлыми невыспавшимися лицами и смотрели, смотрели, будто увиделись только что после долгой разлуки.

Хорошо, что женщины устроены по-другому, думал Сергей, они как ближний свет фар, а мужчины дальний. Они видят рядом, но в подробностях, мужчины вдали, порой одни силуэты, дополненные фантазией.

Вера смотрела на него и всё повторяла про себя то радостно, то удивлённо: Мой! Мой? Мой.

Ещё один день, солнечный и беззаботный, и ещё одна ночь, бессонная и бесконечная. Они перешагнули рубеж и не могли уже вернуться назад и что-то исправить или доделать. Да им и не хотелось этого. Они будто играли в такую игру: у нас нет прошлого ничего не вспоминали и не хотели оборачиваться, ведь впереди было море, а от него не оторвёшь взгляда, если его не боишься.

Тебе надо выспаться и побыть одному. И мне тоже.

Сергей не сопротивлялся.

Верно! И откуда ты всё знаешь? он сжал её лицо своими ладонями, пристально вгляделся и крепко поцеловал.

Сергей шёл домой пешком с вокзала. Город ещё не проснулся. В нём чувствовалось воскресенье: в походке редких встречных, в сытных домашних запахах, долетавших из открытых форточек, в огоньках ёлок, блестевших сквозь стёкла.

На душе было тепло и радостно. В голове сталкивались обрывки мыслей, они ложились отдельными мазками на настроение и пока ещё ничего не значили. Но вот приходила одна какая-то, вроде бы случайная, даже посторонняя, организовывала их, и каждый этот мазок, каждая деталь становились необходимыми. Необходимость, вот-вот.

Он вдруг задумался о необходимости всего, что произошло.

Вот он идёт по улице. Руки за спину. Сергей Алексеевич Шаров, младший научный сотрудник. Стаж два года. В расцвете творческих сил, ничего ещё не сотворивший! Интеллигент уже во втором колене. Что-то слишком много хорошего, выходит, можно про меня сказать? Чёрт возьми, действительно полезно подводить итоги! Так. Теперь отрицательные черты Да, семейное положение сначала. С одной стороны женат, с другой холост, он криво усмехнулся. А ведь надо жениться. Он уже не спрашивал, на ком. Только казалось ему, что прошла сквозь него вечность или он сквозь неё, и он уже поживший и повидавший всякое человек

Представляю, как взбесится отец, перебила другая мысль. А мама ничего она поймёт. Нина Ах, вот в чём дело?. Наконец Сергей вспомнил о ней. Думать о ней было трудно. Она не хотела, чтобы Сергей о ней думал, и исчезла с этого собрания незаметно, но решительно, как только на неё обратили внимание.

Почему же всё так получилось? Или я не любил её, или разлюбил?

Перед Сергеем вдруг выросла Вера, его окатило тёплой волной так, что он даже остановился и зажмурился.

Перебрал, видать! Опохмелиться надо! Сергей глянул в щёлочки глаз мимо проплывала старуха в доисторическом салопе.

С Новым годом, бабушка!

С Новым годом! буркнула старуха и перекрестилась.

Сегодня такой, видно, выдался день, что Сергей никак не мог отделаться от мыслей.

Дома было празднично скучно. Он подоспел к завтраку. Выпили, поговорили про Новый год. Сергей позвонил Виктору, после долгого раздумья решили пойти к Ивану.

Пошли, доносился сонный Витькин голос.

У него бэби!

Я знаю, Витька зевнул, полтора месяца уже

А вдруг его дома нет?

Дома, да и не виделись давно надо съездить.

На первых курсах они дружили, потом Иван как-то незаметно отошёл. Они были слишком шумны и деятельны для него, но больше он себе друзей в институте так и не нашёл. И не искал, может быть. Потом женился, друзья вообще переместились на второй план, теперь сын Ярослав. А старые товарищи были для него всегда радостью.

Дома у Ивана по-семейному уютно и чисто. Жена Варя обрадовалась ребятам.

А то сидит дома, жаловалась она, ни с кем не видится, одичал совсем. Мне-то пока сам бог велел, она показала глазами на коляску, а он всегда такой: в театр, бывало, не вытяну никак, И к нам никто не заходит.

Витька хохмил, не умолкая, говорил, что Ярослав спит по-княжески, как и положено человеку с таким именем.

Сначала болтали о том о сем, разговор не получался. За обедом, когда стали тёпленькими, подобрели на слова, потом решили расписать пульку.

Ну, теперь поговорим, сказал Виктор и будто сменил маску, давай, хозяин, начинай, как бывало, по кругу, пока я сдавать буду. Или ты забыл старые привычки?

Нет, не забыл. Только говорить не о чем. Работа. Дом. В чертёжника превращаюсь, добавил Иван тоскливо.

А может, сам виноват? спросил Виктор.

Сам? Иван пожал плечами. Нет. Нас там много, а работы инженерной мало.

Уйди! вставил Сергей.

Куда? Везде одинаково.

В своём духе! Виктор развёл руками. Так не бывает.

Бывает! заступился Сергей. Но ты, Иван, никогда энтузиазмом не отличался, а под лежачий камень сам знаешь.

Да не в том дело! Не знаю, как везде, но у нас точно ремесло. Учили, учили, а вот два года сижу и рядом сидят какие это инженеры? Никто ни за что не отвечает! Коллективно всё! Хорошо! Чудесно! Но если бы вместе, а то так: посчитал по готовой болванке, за тобой пять раз проверили, начертил, что уже сто раз было, но зато со своими размерами, так и до и после твоей подписи ещё десять.

А ты как хотел? вмешался Виктор.

Десятиклассник сидит и я рядом делаем одно и то же, и получает он на двадцать рублей меньше меня!

Это верно учили, учили, вздохнул Сергей.

Во, и наука туда же! откликнулся Виктор.

Да какая это наука, рассердился Сергей, мы подсобники. Здесь хоть понять этот коллектив можно! А там, где наука, от которой нити к вечности тянутся, там ведь один всё делает. Один! А остальные нахлебники, а если попадаются равные по силе, уходят, чтобы самим стать единицей, величиной, целой да ну

Наболело у вас, ребятушки. Мне, наверное, не понять этого, я перелётная птица монтаж, опрессовка, пробный пуск Нас много. Мы нужны!

Мы играть будем? спросил Сергей.

Будем, буркнул Иван, ему самому стало странно, что он так разгорячился. Я, наверное, невезучий просто.

Ладно, зато дома у тебя, слава богу, князь какой растёт!

Иван сразу повеселел.

Ну, давай, следующий! Ты, Серёга, что-то интересное, говорят, соорудил?!

А ты откуда знаешь?

Земля слухами полнится. Там же много наших работает с тобой.

Да ну, что там интересного! Интересное это когда другим интересно тоже, а пока что мне только.

Ты его спроси, когда он женится наконец! засмеялся Виктор, но Иван смутился и ничего не ответил. Сергей понял, что ему рассказывали не только о работе.

Нина-то в Москве, не унимался Виктор.

Она улетает послезавтра обратно в свою Среднюю Азию, с лёгким сердцем сказал Сергей и напустился на Виктора: А ты-то когда? его раздражала сейчас эта лёгкость друга.

Я? Я холостяк во веки веков!

Ну, тогда давай играть.

Давай!

Сдавай!

Сергей твёрдо решил поговорить с Верой и выяснить отношения. Вот уже слухи начинают распускать. И почему ему было это неприятно, и почему он вообще должен реагировать на чьи-то сплетни? Но хорошо так говорить, пока это тебя не задевает или вовсе не касается.

Он не любил откладывать надолго и ждал теперь завтрашнего дня с нетерпением.

Вера заболела после новогоднего гулянья и не разрешила Сергею навещать её, чтобы не заразить его.

Не сердись, скоро поправлюсь, а чтобы не было скучно, звони. По телефону грипп не передаётся.

Болезнь Веры подстегнула Сергея он принялся за работу с новой силой. Эксперименты получались удачными, и накопилось уже много материала, Сергей звонил Вере каждый день и сообщал новости. Приезжать она не разрешала.

В воскресенье утром он не выдержал, позвонил и предупредил, что уже едет к ней.

Нет, нет, испугалась Вера, в два часа, не раньше!

Вид у неё был бодрый.

Кто у тебя был? спросил Сергей вместо приветствия.

Никто!

Неправда! он смотрел на неё в упор.

Ревнуешь?

Ревную!

Муж приходил.

Он тебе не муж!

Не дури, он за книгами приходил.

А ты скоро кончишь симулировать?

Скоро, скоро! Иди сюда, я уже не заразная!

Всё равно! Не могу больше

Вера Николаевна проболела больше месяца. После гриппа начался бронхит. Потом были плохие анализы, и на работу врачи не выписывали. Сергей по нескольку раз в неделю приезжал к ней и привозил горяченькие данные работа шла не останавливаясь.

Материала накопилось столько, что уже невозможно стало мысленно охватить всё сделанное. Надо было остановиться, систематизировать и обработать данные, а потом выяснилось бы, какие опыты необходимо повторить и какие пробелы заполнить.

Но Сергей не мог заставить себя остановиться ритм работы захватил его, и он не мог и не хотел прерывать его.

Ему казалось, что он не уходит с работы. После рабочего дня он оставался один Валька убегал в школу и сидел у гудящего стенда допоздна. Уходил пораньше, только когда отправлялся к Вере. Он не задумывался ни о полученных результатах, ни о перспективах главное, что сейчас он мог получать данные, в которых был уверен. Ещё опыт. Ещё опыт

В регулярные промежутки времени, когда надо было просто сидеть и следить за приборами, мысли одолевали его. То он продолжал надоевшие домашние обсуждения его неправильного образа жизни и защищался тем, что получит отгулы на лето и будет отдыхать два месяца за эти долгие вечера. То вспоминал, как ходили к Ивану, и его фразу: Тяжело, конечно, но зато свой сын. Я на мир другими глазами смотрю теперь это нельзя понять, это почувствовать надо!. То нечаянно вспоминал о Нине и сразу же старался заняться чем-нибудь, чтобы она не стояла перед глазами.

Валька тоже изменился и будто повзрослел за последний месяц, словно рубеж нового года позволил ему возмужать и пользоваться всеми правами гражданина.

Он был несколько раз за это время у Веры Николаевны, но Сергей мог только догадываться об этом, если сам не поручал ему отнести данные или результаты расчёта.

Валька чувствовал, что отношение к нему со стороны Веры Николаевны изменилось, хотя не мог точно определить, в чём и почему. Так бывает в комнате, когда вещь только стронешь с привычного места, даже не передвинешь, нарушается вдруг привычное для глаза равновесие.

Валька регулярно передавал от Сергея привет, даже когда тот не просил, он интуитивно чувствовал, что причина всему Сергей, но каким образом, не мог же он сказать ей что-нибудь плохое? Валька терялся в догадках.

Но уже не было прежней теплоты и откровенности к нему со стороны Веры Николаевны. Она и сама это чувствовала, переживала, старалась восстановить всё по-старому, но у неё ничего не получалось. С тех пор как она открылась Сергею, для других она обернулась замкнутой и недоверчивой. Раньше с ней не бывало ничего похожего, и тем более заметным это стало теперь для всех, кто её хорошо знал.

Однажды Вальке пришла в голову мысль, что Сергей мог влюбиться в неё, но он отбросил её сразу же. Однако, не избавился совсем и потом всё спорил сам с собой. То доказывал, что этого не может быть, поскольку она намного старше Сергея, и отводил этот довод, как совершенно несостоятельный, то в обиде просто твердил: Не может быть! Не может быть!.

Он сам себе признавался, что она нравится ему, и когда его спрашивали: Как начальство?, нарочито грубо отвечал: Хорошая баба!. Ему казалось, что так и надо ответить, и всё исчерпано, но на самом деле всё было сложнее, а ему ещё не под силу было разобраться, что творится в его чувствах.

Вера Николаевна раньше поняла сама, что дружба, которой она развлекается, с чтением стихов и музыкальными вечерами, слишком глубоко врезается Вальке в душу, и вовремя стала перестраиваться, чтобы не зайти слишком далеко, как ни льстила ей неосознанная влюблённость милого мальчишки. Она относила тщеславно всё на свой счёт, забыв о том, что сама в таком возрасте влюблялась напропалую то в одного, то в другого.

Сергей избавил её от лишних терзаний и сомнений. Он, сам того не зная, как и во всём остальном, шёл напролом, и Вера Николаевна, тоже доверившись женскому самолюбию, решила, что только она одна во всём виновата, не делая никаких шагов навстречу. Что будь она другой ничего бы не было. Она не замечала, или забывала, или закрывала глаза на то, что сама, хотя, быть может, и невольно, сделала всё для того, чтобы всё получилось именно так. Что она сама тянулась к Сергею не меньше, если не сильнее, чем он к ней, и что обстоятельства и его разлуки с Ниной, и её вынужденного одиночества, и совместная удача всё это довершило их сближение.

Сергей твёрдо решил поговорить с ней после её выздоровления и выяснить отношения. А пока снова и снова проваливался куда-то очень далеко, где нет никаких мыслей и усталости, а сам воздух даже состоит только из частиц счастья.

Она долго не отпускала его. Просила остаться. Грустная провожала до двери. А он возвращался домой совершенно измученный и утром рычал, когда с него стаскивали одеяло.

Слухи об их отношениях, уже набиравшие силу, постепенно смолкали, поскольку Вера Николаевна долго не появлялась в институте. Друзья об этом не заговаривали, а для остальных пропала острота конфликта.

Впрочем, Вера Николаевна мало обращала внимания на все пересуды за спиной, и если переживала, то только оттого, что нервничал Сергей. Она это отлично видела, хотя сам он не только не обмолвился ни словом, но старался никак не подать вида, что дрязги его задевают или вообще небезразличны ему.

Когда она вышла наконец на работу, оказалось, что собрано столько экспериментального материала, что дальнейшие опыты совершенно бессмысленны, и пора, не откладывая, браться за серьёзную обработку.

Идентичные трудоёмкие расчёты предполагали провести на машине, но своей в институте не было, а с другой организацией давно вели переговоры, но договора ещё не подписали.

Сергей вспомнил, что вроде в этот институт распределяли ребят, с которыми учился, поехал и действительно разыскал своих друзей. Разве можно было после этого терпеть и ждать договора Сергей занялся составлением программы, благо было у кого спросить совета, а места в коридоре за столиками предостаточно, и всегда находилось место, где набивать данные в перфокарты.

После утомительной гонки на стенде Сергей теперь блаженствовал в новой обстановке. В лаборатории появлялся, как красное солнышко, по словам Бороды, и снова исчезал на несколько дней.

Он приходил на машину к десяти, слонялся по коридору, а потом снова вгрызался в незнакомое дело.

Собственно говоря, это было вовсе не его дело. Можно было или подобрать стандартную программу, или ещё проще: передать всё программистам, если бы подписали договор, и получить потом готовые результаты. Но Сергей чувствовал, что с машинами надо познакомиться поближе, научиться с ними разговаривать на их языке, без этого далеко не уедешь, и он пользовался представившейся ему возможностью.

Многим в лаборатории не нравилось то, что он ведёт такой свободный образ жизни, впрочем, как не нравился и его свободный стиль мыслить, но Борода, наоборот, поощрял занятия Сергея, поскольку считал, что для всего института, не только для лаборатории он потом сможет быть полезным.

Конечно, Сергей поначалу путался в элементарных вещах, но не стеснялся задавать вопросы и довольно скоро освоился с терминологией и методами составления программы, а уж трудолюбия, чтобы получить навык, как говорится, набить руку, ему было не занимать.

Он, как ребёнок, впервые вступающий в мир, поражался многим привычным для профессионалов вещам и ярче видел то, что для них примелькалось и стёрлось. Он восхищался человеческой хитростью, изворотливостью и находчивостью и нетерпеливо стремился сам почувствовать все преимущества новой игры.

Сергей вроде бы был теперь менее собран и вял, но это только так казалось. В нём шла новая подготовительная работа. Даже в дороге он не терял времени и открывал книгу не для того, чтобы мирно посапывать носом, прикрывшись обложкой от посторонних глаз, а чтобы успеть посмотреть ещё что-то новое.

И Вере, с которой они виделись каждый день, он все уши прожужжал, рассказывая и о новых людях, и о новых своих познаниях в теории игр и программировании.

Он хватался за всё сразу и не мог всего охватить. Он хотел копать глубоко, но вынужден был многое отодвигать на после, довольствуясь отчасти практической стороной, оставляя на десерт удовольствие поговорить с наукой по душам. Несмотря на это, нельзя сказать, чтобы с новым для себя делом он знакомился поверхностно. Он просто так не умел, и если уж брался за что-то, всегда основательно, так, чтобы можно было самому выбрать, в какую сторону повернуть.

Как дела? спрашивала Вера и всегда получала в ответ подробный рассказ с какими-нибудь интересными новостями.

Ты знаешь, Лёнька Левин просто клад! Я его использую вместо справочника, и вместо руководителя, и вместо логарифмической линейки. А сидит, как я, на ста рублях. В институте, когда учились, уже был не то что мы, а вот всех подстригли под одну гребёнку. Ему бы хоть отдел дать. Правда, с ним носятся там, но от этого мало радости. Работать на чужие идеи хорошо, когда своих нет.

Москва не сразу строилась!

Банально и не по делу!

Отчего же?

Да оттого, что невыгодно это! Пока он молодой, и сил больше, и желания, и обязательно нашёл бы что-нибудь! А потом поздно будет! Не в кресле дело. Зачем троих туда распределили, два-то дураки, я знаю! Лучше бы ему платили он бы справлялся.

А у тебя-то как дела?

У меня? Нормально! удивлялся Сергей. Он старался перевести разговор. Куда идём?

Домой.

Но

Не надо! прерывала Вера. Слушайся старших.

Она чувствовала, о чём он сейчас заговорит, и боялась этого объяснения. Она никак не давала Сергею начать тяжёлый для себя, да и для него, разговор, и если он сердился, обезоруживала вопросом: Тебе плохо со мной?.

Нет. Ему было хорошо с ней. Он это отлично понимал. А кроме всего прочего, Сергей испытывал к ней благодарность ещё за то, что удачно складывалась его судьба на работе.

Ведь если бы не она, Борода не перевёл бы его к ней в группу, и кто знает, как бы всё обернулось. Мэнээсов много попробуй пробейся.

А теперь, когда он оглядывался, чувствовал, что встаёт на ноги. Он мог посмотреть уже на себя со стороны, а это было высшим проявлением культуры, усмехался Сергей.

Он часто мучился, пытаясь ответить себе на вопрос, для чего она это сделала: то ли из интересов работы, то ли из совсем других соображений. Но зачем было тогда переводить к себе поближе? Наоборот! Неужели я был недосягаем?

Он понимал, что в их сближении главная роль не на его стороне, но это совсем не задевало его самолюбия, он готов был и дальше не брать вожжи в руки. Только неопределённость собственного нынешнего положения тяготила его. Она, пожалуй, не доставляла ему каких-либо особых неудобств, но сознание было угнетено. А Вера? Ей каково? он старался не думать об этом, потому что ничего не мог возразить в её пользу.

Он теперь старался всячески избавить Веру от неинтересной или тяжёлой работы, как близкого и любимого человека.

Тебе надо сидеть над диссертацией, твердил он постоянно, тут данных на три работы. Я же вижу, там ребята считают! Десять точек, одна кривая, и будь здоров! Главное, поумнее высказаться! Товар лицом! А лицо представить с помощью парфюмерии!

Камень в мой огород!

Да нет же! Ты пиши! А данные скоро будут, и какие! Сергей прицокивал языком.

Ладно, об этом в другой раз.

Но и в другой раз разговор угасал, не добравшись до желаемого русла. Так разговаривают два старых приятеля, которые давно не видели друг друга, перескакивают с предмета на предмет, и каждое слово полно особого значения. Так разговаривают влюблённые, угадывающие и мысли, и желания по полуфразам и знакомым, вызывающим особую радость движениям и жестам.

Что Валька? спрашивал Сергей нарочито безразлично, и Вера Николаевна усмехалась незаметно для него, потому что читала в вопросе затаённую ревность или по крайней мере тревогу.

Что Валька? Нашёл себе помощника под стать, а теперь на меня бросил. Он всё умеет и всё успевает я за ним не поспеваю. Он бесится, боится сидеть без работы, в другую группу не хочет ни в какую, а что я ему могу сейчас предложить? Чертить не хочет! Давай ему железки!

Сергей довольно улыбался.

Ладно, приду! солидно обещал он. Хочу переделать замер на автоматический, осциллографом, и он начинал горячо излагать свою новую идею.

Наконец заключили договор. Программа двигалась медленно. Теперь Сергей вынужден был отстаивать в институте своё право на то, чтобы довести дело до конца самому, а не отдавать на откуп чужим людям.

После разговора с Верой Николаевной, которая поддерживала Сергея, Борода понял, что ничего менять не стоит, и ещё вспомнил о намёках Дробышевой на странные отношения в этой группе, Он усмехнулся. На работе врозь, значит, после вместе. Он подошёл к аквариуму и долго смотрел на рыб. Снуём, как они, виляем Этот парень, пожалуй, много успеет. Он знает, чего хочет, и ломится напрямик. Не разбрасывается. А Вера Николаевна? Ну что ж очень приятная женщина, он смотрел в одну точку и представил её ещё такой вроде совсем молодой и счастливой, какой она явилась к нему впервые при переходе в лабораторию. А потом все эти несчастья Надо ему помочь, Борода снова мысленно вернулся к Шарову. А вообще неплохая пара,  и он завистливо вздохнул, отгоняя от себя, что ему уже за шестьдесят, если не под семьдесят, и все эти радости, такие недавние и знакомые, отошли.

Он снова усмехнулся и подумал, что всё же её жалко, а мальчишка получит высшее образование. Стал мучительно вспоминать дословно Мериме, но потом с досадой поморщился и раздражённо начал думать о том, что, как начальник лаборатории, должен опять дипломатничать и изворачиваться перед этими назойливыми намёками и напоминаниями об отношениях в их лаборатории, хотя ничего плохого, право, нет, и уж если кого перевоспитывать, так наушников, а не этого парня. Всё это было неприятно ему, и он ещё раздражённо думал, что всегда у него в лаборатории какие-то истории, и что он, наверное, сам виноват, потому что слишком демократичен и остальные заражаются. Да, не всем подходит. Проще было бы ввести сухую дисциплину, как, скажем, в соседней лаборатории у Иноземцева, и эти мелкие, а может быть, для кого-то и крупные переживания не выходили бы наружу и не становились бы общим достоянием. Но он знал, что умеет так жить, а Иноземцев, его приятель, не умел по-другому, ведь они друг друга знают уж никак не меньше сорока лет, ещё со студенчества. Выходило, что выше головы не прыгнешь.

Во всяком случае, они оба порядочные люди. Пусть им будет хорошо, а сплетников когда отвадишь Пусть занимается своим Алголом, потом всем нам пригодится.

Борода встал. Положил в карман пиджака тоненькую книжицу стихов Волошина, ещё старого издания, и направился к двери.

Сегодня он был явно не в настроении. Шёл и вспоминал, что куплена эта книжка была в Ленинграде на развальчике, вернее, даже он сам выискал её в мешке, и стоила она не бог весть какие гроши, а вот живёт и радует и его, и друзей и переживёт и его, и друзей, и его раздражало несоответствие ценностей. Жизнь приучила нас не замечать этого!..

Он шёл быстро, медленно передвигая свои длинные ноги, и от этой разницы собственной скорости и походки ему в такие минуты всегда становилось спокойнее и веселее. Он только удивился ещё раз, как и всегда, что мелочи так много значат в жизни, и снова, вернувшись мысленно к своим недавним раздумьям, вслух сказал: Бедовая баба! Молодец!.

Если бы не Лёнька Левин, Сергей провозился бы ещё очень долго. Он засыпан был невообразимым количеством ошибок, и принципиальных, и технических, в набивке данных и программы и никак не мог один из этого заколдованного круга выбраться. Это хорошо для приобретения навыка, но поджимали сроки.

Как-то утром Лёнька появился за спиной Сергея около машины и неожиданно предложил:

Серёга, тащи свои шмотки в коридор, а то здесь курить нельзя, будем разбираться!

Его никто не просил, да и не его это вовсе дело, но надо было знать Лёньку Левина! Они с Сергеем были знакомы с первого курса, не дружили, а именно знались. Это знакомство имело все шансы перерасти в дружбу, если бы не география, как говорил Лёнька. Он считал, что в человеческих отношениях всё решает география. Живёшь рядом со стадионом будешь спортсменом. Сам он жил рядом с институтом и поэтому пошёл учиться безо всякого сомнения именно в этот, а не в какой другой. География. Жили бы рядом с Сергеем дружили бы. Он не мог органически переносить лишней траты времени: на дорогу, например, в транспорте мой университет. Он упирался головой в поручень, за который все держались руками, а руки освобождались не только для чтения, но и для того, чтобы что-нибудь записать и набросать в блокноте. Он сознавал, вернее, признавал, когда ему говорили, что в его теории много порочного и недодуманного, как и надуманного, но для себя ничего не менял и следовал ей, а друзьям возражал, что эту теорию на поверку очень трудно опровергнуть на практике.

Давай сначала! Диктуй свои уравнения!

Курил он основательно, так что даже от Сергея пахло дымом, но приходилось терпеть и сидеть непрерывно в сизом облаке. Лёнька докуривал решил бросить, а теперь пока накуриться на всю жизнь.

Я тебе буду молоко покупать за вредность, а хочешь перейдём на коньяк, я лично первого не употребляю, говорил он между делом Сергею.

Через три дня они пошли на машину пробовать свою работу.

Сразу дело всё равно не пошло, нашлись ошибки, но к вечеру наконец с программой было всё в порядке, и Лёнька, хрустнув всеми десятью пальцами, сразу зевнул:

Теперь сам орудуй. Вот девочки тебе помогут, а то они скучают, как, десятиклассницы?

Девочки смущались им не полагалось сидеть без работы на практике, но не все доверяли им.

Спасибо, Лёнька! а что он ещё мог сказать?

Да брось ты, Сергей! Пошли-ка лучше сегодня в филармонию сходим, а? На концерт. У меня появился лишний билет!

Не могу, замялся Сергей, я не один.

Прекрасно, пойдём втроём на два билета. Есть знакомый контролёр. Полтинник лишний это стоит, а ряды там длинные лавки, и мы прекрасно усядемся. Ну, решай!

Хорошо!

Тогда до вечера у входа встретимся!

Не считая товарищей по работе, Лёнька был первым, с кем Сергей познакомил Веру. Те, в институте, воспринимали её совсем по-другому.

С тех пор как он стал близок с Верой, он избегал друзей, кроме, пожалуй, Виктора, который больше скитался по командировкам, чем сидел дома, а в разговорах старался избегать всего, что касалось личных отношений. Будто он чувствовал что-то предосудительное в своей связи, хотя никто не давал ему повода так думать. Здесь не последнюю роль сыграли отношения в лаборатории, даже не столько в лаборатории, как с Дробышевой и Каминским.

Лёнька был совсем иной человек. Сергей не мог объяснить этого словами, но отлично чувствовал. Ему было свободно и спокойно с ним.

Почему же он другой? задавал себе вопрос Сергей. Очевидно, потому что не терпит ни в чём предвзятости. У Лёньки было обо всём своё мнение. Оно часто не совпадало с общим толкованием, а часто находилось совсем далеко от истины, но это было его личное убеждение не интуитивное, а доказательное и искреннее. Начиная что-то изучать, он добирался до первоосновы и не верил ни одному выводу, пока не повторял его сам, и в то же время людям он доверял наивно и во всём. Его ничего не стоило обмануть, порой казалось, что он знает, что его обманывают, но ему интересно, что получится. Он был очень азартен. Ребята его везде любили. Ещё в институте интересной идеей он мог увлечься и забыть про собственные чертежи и расчёты. Если товарищ говорил, что нет денег, отдавал ему последнюю трёшку, хотя сам жил на стипендию и на балбесах готовил вузовских недорослей к контрольным и зачётам.

Через две минуты после знакомства Лёнька рассказывал Вере о своей идее и что-то чертил на программке. Сергей всегда завидовал такой способности людей быстро понимать друг друга. Он смотрел на них со стороны, и ему было невыразимо приятно, что Вера нравится Лёньке, а это чувствовалось по всему. Она иногда поднимала глаза на Сергея и будто спрашивала: Ну, что ты?. А он, прикрыв веки, тоже будто отвечал: Ничего, ничего! ласково и одобряющее.

Он слышал только общий шум зала и редкие ноты, долетавшие из полуоткрытых дверей по бокам сцены. Разговор проходил мимо него. Потом откуда-то издалека стал вырисовываться Лёнькин густой голос:

Сейчас ведь на этом деле спекулируют форменным образом. Вместо того чтобы исследованием заниматься, рассчитывают неизвестно что, а потом под это дело теорию пишут. Машине задай она посчитает: раз, два и готово, а физикой процесса интересоваться считается архаикой, зазорным даже. Главное слепить, как говорят, работу. И проходит на защите и в ВАК, что ж не лепить?! Лёнька в сердцах напирал на это слово. Ну, а вы титаны, уникумы Лёнька усмехнулся.

В филармонию Сергей попадал случайно, в отличие от Лёньки. Сегодня его занесло на старинную музыку. Сергею нравилось, что под этими звуками каждый из сидящих в зале мог понимать всё, что ему взбредёт в голову, всё, в зависимости от того, как он запрограммирован, но в конечном результате ассоциации приводили к одному к настроению композитора. А ведь это поабстрактнее математики, пожалуй, думал Сергей.

Слушай, Лёнька, сколько ж этому старику лет? спросил он в перерыве.

Кому? Перголези? Сколько тебе, нет, пожалуй, года на два больше было, когда он отдал богу душу.

Не может быть! удивился Сергей.

Серьёзно.

А тебе понравилось, Серёжа? вмешалась Вера.

В малых дозах воспринимаю.

Во втором отделении слушали Баха. Впереди чуть сбоку сидел странный пожилой человек в ковбойке. Едва дирижёр взмахнул палочкой, он уронил голову на руки, и только спина выдавала, что он не спит.

Сергей указал Лёньке глазами на этого. Потом, шепнул Лёнька.

Постепенно Сергей заставил себя сосредоточиться, вслушаться и углубиться в звуки. Он уже не замечал странного человека, не чувствовал, что сидит с открытым ртом, вытянув вперёд шею, и смотрит на оркестр и как бы сквозь него.

Музыка стала плотной, осязаемой, она ложилась отдельными созвучиями на душу, и там после борьбы возникала своя гармония, свой порядок.

Вдруг Сергей оглянулся. Вера пристально смотрела не него. Глаза влажные. Лицо раскраснелось. Он положил свою ладонь на её руку, почувствовал её жар, и сразу пропало и не приходило больше то недавнее ощущение музыки. Сергей заёрзал. Отдёрнул руку, и снова уставился на оркестр, и с трудом снова связал порванную нитку мысли, и радостно улыбнулся в самом трагическом взлёте, но музыка продолжалась. То тускнел, то становился ярче свет, какие-то образы, неописуемые и странные, проплывали перед глазами И неожиданная, может быть даже дикая, мысль поразила Сергея: что все их чувства можно запрограммировать, да нет, не можно, а уже запрограммированы звуками, что все эти аккорды, мелодии, ходы, пассажи и повторы это не что иное, как алгоритм чувств. Он усмехнулся: музыкальный Алгол.

Я стал философом, шепнул он Лёньке, когда начались аплодисменты.

Не ты, а Бах, серьёзно возразил приятель.

Потом возвращались ночным городом, и он по-другому звучал после концерта в лёгком снежке, с благодушным светом разноцветных окон

Вера никак не могла успокоиться. Ей было не по себе.

Она пыталась заговорить о музыке, но Лёнька молчал, то тянула Сергея за рукав и делала знаки глазами в сторону, приглашая убежать. Шли молча. Каждый в себе.

Сергей первый раз переживал такой вечер.

Да, сказал Лёнька, останавливаясь, насчёт того, клетчатого. Он не пропускает ни одного хорошего концерта. Всегда сидит на этом месте и всегда в этой рубашке. По крайней мере, я его только таким вижу. Говорят, был дирижёром, и талантливым. Судьба, он помолчал. От себя не уйдёшь

Расчёты теперь шли быстро. То, на что надо было бы потратить вечер, машина делала буквально за несколько десятков секунд. В результате можно было не сомневаться.

Сергей думал над истолкованием обобщения данных. Мало получить удобное уравнение для практических расчётов. Надо было, чтобы это уравнение логически выражало смысловую связь полученных данных проведённого исследования. Вид уравнения они выбрали вместе с Верой, как говорил Сергей, на семейном совете. Оставалось уложить все данные в его прокрустово ложе и доказать, что явление, а не сумма точек описана им.

Если бы машина была свободна, то Сергей управился бы за два дня, но приходилось записываться заранее на час или полтора в день остальное время гуляй, занимайся своими мыслями, делами, подготовкой.

С одной стороны, хорошо, с другой Сергей не умел откладывать и, раз загоревшись, должен был довести работу до конца. Поэтому он не отходил далеко от машины, когда кончалось его время, а сидел рядом и возился с программой и, если у кого-то образовывалась дыра, немедленно пользовался редкой возможностью пропустить ещё несколько точек.

С Лёнькой они столкнулись неожиданно в коридоре.

Завидую тебе, Серёга, что ты не куришь, а я вот массу времени теряю тут из-за этого, торчу в коридоре. Как дела?

Скоро опять к тебе пожалую за помощью. Погружаюсь в регрессионный анализ.

Молодец! Давай, давай, может, вообще переквалифицируешься?

Серьёзно?

Вполне!

Может быть, задумчиво протянул Сергей.

Как Вера поживает?

Ничего. Поживает.

Ты что, старик, жениться, что ли, надумал?

Не знаю, а что? Сергея бросило в жар, он вдруг ждал ухмылки или слишком горячего утверждения друга.

Симпатичная она Но я у тебя другую помню. Давно, правда

Всё так запуталось, Лёнька.

Это верно, вздохнул Лёнька, запуталось, и никак не найдёшь ошибку. Ты извини меня, он заметил смущение Сергея.

Была, в тон ему вздохнул Сергей. А что ты скажешь? после некоторой паузы в упор спросил Сергей. Ему вдруг захотелось, чтобы он, Лёнька, до конца высказал ему свои впечатления, чуть не мысли.

Я? удивился Лёнька неожиданному натиску. Ну, знаешь в таких делах Я ж тебе сказал: симпатичная. Ты что, всё же женишься? Наверно, чувственная, а насчёт чувства не знаю. Извини за откровенность.

Я тебе очень благодарен за тот вечер! Я впервые так музыку почувствовал И многое понял. Всю ночь не спал.

А что, ты потом был один? Поссорились?

Вроде этого. Женщин не поймёшь. Нет, я не как циник, а от души. Может, по неопытности, да и ты тоже не ловелас, как я понимаю.

Лёнька покрутил головой. Хлопнул Сергея по плечу и пошёл по коридору.

Завтра во второй половине займёмся! донеслось из дальней темноты.

Сергей торчал у машины с утра до вечера и больше удивлялся той лёгкости, с какой он болтал с десятиклассницами, чем той, с какой получалось первое в его жизни самостоятельное уравнение. Он волновался, но никто не догадался бы об этом. А вдруг оно опишет целый класс явлений, и назовут его уравнением Шарова? И он уже нет, нет Сергей чувствовал, что в нём переменилось что-то внутри, глубоко, невидимо для глаза и трудновыразимо, и ещё он интуитивно чувствовал, что стал другим с тех пор, как сошёлся с Верой, А может быть, чуть раньше, но опять же из-за неё. Он был ещё недалеко от пройденного рубежа и помнил себя того и этого Сравнивал, примерял и не мог прийти ни к какому решению. Только давал себе в тысячный раз обещание поговорить с Верой наконец и решить все мучающие его вопросы, а точнее один главный вопрос.

В голове стоял шум мысли дискутировали, и поэтому он не замечал внешнего шума. Но он стал уставать и понимать людей, у которых болит голова.

То вдруг выплывала Нина, и он начинал считать, сколько времени её не видел. Получалось, что можно посчитать по месяцам, а казалось годы. Потом появлялась Вера и сразу всё заслоняла. Он ловил себя на мысли, что ищет в ней недостатки, и находил их. Может, я её не люблю? Он отвергал эту нелепую мысль. Тогда зачем всё это? Нет, он действительно любил её. И недостатки, которые обнаруживал, не доставляли ему страданий и не раздражали его, а делали её ещё дороже, ближе. Он любил её и отдавал ей всё, много получая взамен. Отдавал ей всё, вот, вот, он, кажется, нащупал нерв! Отдавал ли? Он вспоминал с самого начала, как она сама брала то, что ей нужно, и забрала всё: и его самого, и работу всё, всё.

Ну, конечно же! Раньше таскала по кино, музеям, стихи заставляла читать, а теперь всё реже. И тянула домой и ласкала, ласкала. Выпивала всего до последнего слова, до последней мысли. Он обвинял её в эгоизме и не мог сердиться на этот эгоизм. Он никак не мог отделить её недостатки от своей маленькой и ревнивой пользы, от своего чувствительного я.

Он будто прозревал, будто раньше не видел того, что она не спрашивала его и делала всё так, как ей хотелось, и брала то, что ей хотелось, и столько, сколько ей надо было! Но разве ему от этого плохо? Этот вопрос ставил его в такой тупик, из которого он никак не мог выбраться!

Она главенствует? Ну, и бог с ней. А разве ты не хочешь этого? Разве это мешает тебе жить? Она же старше и опытней! Его покоробило от этого слова, но другого он найти не смог.

Да, он тёр лоб и мрачнел. Девочки смеялись над ним, не понимая причин его отстранённости, а он возражал им тоном, потерявшим юмор: Сами узнаете, что это такое, а может, и нет! или что-то в этом роде, хотя они и не догадывались, о чём он. Поднимался дружный смех.

Так или иначе, близился конец его работы, и он невольно задумывался над этим и над тем, что будет дальше. Вроде надоело и тянуло опять к стенду, но не хотелось возвращаться в лабораторию, терять свободу и, главное, быть на глазах у всех со своими переживаниями. Да ещё в его неопределённом положении. Кто я? Он безнадёжно махал рукой.

Всё получилось настолько неторжественно, что Сергей даже растерялся сначала. Он держал в руке один листочек желтоватой плотной бумаги, на котором ровными столбиками выстроились коэффициенты и все сопутствующие им цифры, а на другом листке была нанесена линия, выражавшая его долгожданное уравнение. Оставалось выписать само уравнение с этими коэффициентами и нанести экспериментальные точки на график. Всё.

В тот же день отпраздновали замечательное событие в кафе с Лёнькой и десятиклассницами. Без Веры. Ей Сергей сказал, что плохо себя чувствует.

И как было весело и непринуждённо! Будто они с Лёнькой только что поступили в институт, и это одна из первых вечеринок. Девочки мило стеснялись, все дурачились до упада, смеялись ничего не значащим глупостям.

Танцевали и провожали девочек до дома, а потом, немного пересмеявшиеся и грустные, долго брели по улицам молча. Возвращались постепенно к своим мыслям и к своим делам.

У метро прощались.

Будь здоров, Серёга! Звони, если что.

География? спросил в ответ Сергей.

Ага, улыбнулся Лёнька.

Пожали друг другу руки, похлопали по плечу. Лёнька подтолкнул Сергея к двери.

Утром Сергей явился в институт именинником. В белоснежной рубашке и чёрном костюме. В портфеле лежал почти год труда. Все спрашивали, что он сегодня празднует, и никому он не говорил прямо, ему вроде было неловко. Только его однокашники удивлялись: Неужели уже всё посчитал? Ну и Серёга! Даёт!.

Валька обрадовался Сергею и чуть не бросился на шею. Наконец-то и он сможет заняться делом, а то, пока Шарова не было, ему приходилось туговато.

Тут же на стенде Сергей отдал все материалы Вере Николаевне и рассказал, что к чему. Вокруг крутились любопытные, и Сергею казалось, что все как-то подозрительно смотрят ему в спину.

Наконец Вера Николаевна предложила пойти вместе к начальнику лаборатории и доложить ему о том, что сделано, и поговорить о дальнейших планах. Сергей отказался. Он чувствовал, как с каждой минутой у него портится настроение.

Я ему доложусь, что прибыл, а результаты сами, он чуть не сказал сама, покажете, и обо всём остальном мне с ним вроде ни к чему разговаривать вы ведь руководитель группы.

Вера Николаевна протестовала.

Нет, сорвался Сергей, не пойду, я сейчас зайду к нему на минутку и вам освобожу дорогу, он никак не хотел предстать перед Бородой в первый же день сразу вместе с Верой. Он вроде стеснялся его.

Борода встретил Сергея приветливо, он уже простил ему историю с выступлением. Протянул руку. Усадил и внимательно слушал и рассматривал. Он задавал вопросы, пока не касавшиеся работы в её сути, потом спросил, что получилось и как сам Сергей оценивает результаты. Сергей отвечал коротко, сослался на Веру Николаевну и, когда почувствовал, что можно уже уйти, не стал задерживаться.

Сегодня у него был нерабочий день. Все его останавливали, расспрашивали, болтали о том о сём, как всегда со знакомым, которого давно не видели. Он зашёл и в профком, и в комитет комсомола скоро выборы, и ему предстояло оформлять фотостенды и молнии. Потом они с Валькой забрались на стенд за установку, удобно устроились, облокотившись на нижний ряд приборов, и говорили сразу обо всём на свете: от результатов работы до хоккея и программы Аполлон.

Они и вправду соскучились друг по другу.

А ты возмужал, парень!

С тоски, только с тоски! уверял Валька, усмехаясь.

А в школе как?

Обещают медаль, да не дадут.

Почему?

А их не дают в вечерней, радостно, как находке, рассмеялся Валька.

Переживёшь?

Постараюсь.

Валька чувствовал, что Сергею сегодня не по себе, и старался как-то не попасть в тон его плохому настроению.

Чтобы отвлечься от назойливых мыслей, Сергей стал рассказывать Вальке о своей идее с осциллографом, набрасывать тут же на обрывке ленты принципиальную схему и соображать вслух, какие можно получить преимущества, и стоят ли они тех трудностей, которые придётся преодолевать, и сколько времени потребуется на то, чтобы достать необходимее оборудование, и сколько всё это будет стоить, и хватит ли денег на теме.

Потом Сергей стал показывать Вальке копию результатов, которую оставил при себе, и подробно рассказывать, чего стоила каждая точка и цифра и здесь, на стенде, и там, на машине. Валька умел слушать и не задавать вопросов, когда не надо, хотя кое-чего не понимал. Сергея будто поставили впервые перед стеной, на которой во весь рост была расшифрована проделанная работа, и он сам стоял перед ней, удивлялся, и не верилось, что мог он сделать столько. Ему стало даже весело, и такими мелкими показались все напрасные опасения, ненужная настороженность и непонятная тревога. Он сейчас был совершенно безоружен перед лицом своей радости и не знал или, вернее, не думал о том, что всё это пройдёт очень-очень быстро и снова навалятся на него и вопросы, и тревога, и невыразимые угрызения совести.

Валька не останавливал Сергея, он чувствовал, что человеку надо выговориться, и снова разговор прыгал с хоккея на вычислительные машины и с казусов обработки на отношения в лаборатории.

Вдруг Сергей поймал себя на том, что всё время прислушивается, не идёт ли Вера Николаевна.

Все вернулись уже с обеда. Валька с Сергеем рассматривали свои новые покупки из книжного магазина, когда появилась их начальница.

А нам будет премия, наверно! она довольно потирала руки.

А кому и давать не удивился Валька.

Сергей молчал. Он мельком взглянул на Веру и понял, что она чем-то взволнована. Потянулось неловкое молчание. Потом Вера Николаевна каким-то упавшим голосом, ни на кого не глядя, сказала:

А Борода очень доволен, хвалил нас и удивился, почему вы, Сергей Алексеевич, не рассказали ему сами о том, что получилось! она повысила голос и как-то странно посмотрела на Сергея возбуждёнными глазами.

У меня, знаете, ещё дела на сегодня, вставил Валька, я, может, пойду, Вера Николаевна?

Конечно, конечно, Вера поняла, что слишком явно выдала свои чувства против обыкновения, и набросилась на Сергея, как только Валькины шаги затихли на лестнице: Что ты молчишь? Выставил меня дурой и рад?

Тише, могут услышать!

Ну и что? Я разве сказала что-нибудь предосудительное? Или ты теперь всё время будешь как пуганая ворона? в голосе её слышались близкие слёзы.

Успокойся, пожалуйста! И вообще я за себя не боюсь!

Ах, вот как! Значит, за меня? Это совсем интересно!

Вера, перестань, нас могут услышать, и никому не интересна эта семейная сцена! Успокойся! Не надо! Потом поговорим.

Нет, сейчас!

Ну хорошо, уступил Сергей, но не здесь, здесь невозможно.

Ага.

Что ага? Сергея точно прорвало. Весь тон, непонятная истерика и полунамёки всё это вывело его из равновесия. Именины явно не удались, больше того они были безвозвратно испорчены. Перестань! оборвал он разговор. И уже тише и безнадёжно добавил: Перестань!

Вера опешила. Растерялась и молча уставилась на Сергея. Сначала чуть не расплакалась, а потом улыбнулась и тоже тихо, задумчиво произнесла, как мать говорит о своём ребёнке, однажды вдруг удивившись:

Ты вырос, в глазах её стояли слёзы.

Сергей пожал плечами. Он знал, что дома она прижалась бы к нему и стала бы целовать, и он будто почувствовал её теплоту.

Вера Николаевна повернулась и медленно пошла к выходу. Казалось, уходила незнакомая женщина не его Вера. Упруго покачивались раструбы сапожек, вязаное платье плотно облегало фигуру, и встряхивались при каждом шаге пепельные густые волосы. Он залюбовался ею и, будто впервые увидев, удивился всему, что с ним произошло. Тому, как он незаметно вырос.

Молву не пришлось долго ждать. Она всегда впереди своих героев. Слухи один нелепее другого поползли по институту. До Сергея всё это доходило стороной, но он заметно помрачнел и стал замкнутым. Вечерами дежурил на агитпункте или приходил домой и никуда не желал отлучаться.

Говорили разное. Кто со скуки потешался, что баба мальца окрутила, кто возмущался всерьёз, что это безнравственно. Дробышева, например, считала, что, как старшие товарищи, они должны поговорить и с Шаровым, и с Верой Николаевной и прекратить это безобразие. Она готова была собрать по этому поводу профсоюзное собрание и обсудить поведение данных товарищей. Говорить с глазу на глаз ни с тем ни с другим она не решалась, её путало их умение отвечать и острый язык. Она, кроме того, где-то внутри понимала, что ей нечего поставить им в упрёк, но так хотелось подчеркнуть собственную тихую добродетель. Чужая радость смущала и раздражала её.

Она не пошла сама разговаривать с ними, но почему бы не уговорить кого-нибудь сделать это?

Она даже себе не признавалась, что её раздражали и задевали успехи Шарова. Впрочем, не только её одну.

Как же! Ведь уже двадцать лет она просидела в лаборатории, добралась наконец до старшего научного сотрудника, но не сделала за это время ни одной самостоятельной работы и давно не помышляла о защите. А эти вдруг из ничего соорудили целую работу, получили такую свободу и независимость. Она ещё толком не знала, что у них получилось, но понимала, что удача на их стороне и Борода очень доволен результатами.

Она перебирала в уме сотрудников и находила, что Шаров, конечно, выскочка и зарвавшийся мальчишка. Надо ещё проверить их результаты! твердила она сама себе.

Масла в огонь подлило то, что на очередной семинар назначили доклад Веры Николаевны и Шарова о проделанной работе вместо доклада заболевшего сотрудника.

Обычно, если кто-либо не мог по порядку сделать доклад, автоматически выступал следующий по очереди, а тут в нарушение всех правил Борода распорядился по-своему.

Пострадавший Каминский первым откликнулся на призывы Дробышевой. Он отводил Галочку в сторону, склонял над ней свою полувековую лысину и доверительно делился своими соображениями относительно нравственности. Он картинно поправлял очки, гордо повышал голос и искренне забывал про алименты сразу двум жёнам. Получалась фельетонная ситуация.

Возмущалась и бывшая лаборантка Веры Николаевны. Теперь она вдруг мигом вспомнила все свои прежние обиды и могла наконец поговорить не только о том, что её муж снова вчера хватил лишнего и устроил дома кувардак. Она тоже вдруг возвысилась сама перед собой своей добродетелью: какой-никакой, а муж и не чета всяким!

Из лаборатории слухи поползли дальше и дальше, но никто не мог ничего нового добавить к прежнему. Сюжет застыл, и сплетня стала себя изживать, но была ещё достаточно сильна, чтобы отравить существование тем, кто в неё втянут.

Друзья и интеллигентные люди пропускали мимо ушей долетавшую до них болтовню, но не умели ничего сказать в противовес и своим молчанием часто давали повод для якобы нового подтверждения событий: молчание знак согласия.

Только Валька со всей горячностью ещё детского чувства справедливости встал на защиту своих друзей, но ему быстро заткнули рот.

За что на него взъелись? Обидно или завидно? вещал Валька вслух в кругу своих однокашников. Неужели нельзя любить того, кто старше, обязательно, что ли, наоборот?!

Помолчал бы, философ, советовал ему приятель, каждый по слову вот и слух.

Вот именно! вставила незамеченная Галочка Дробышева. Вам рано ещё рассуждать об этом! Молоко ещё на губах не обсохло! Многому хорошему уже успели научиться у своего друга!

Вальку трясло:

Метод, которым вы сейчас воспользовались, заклеймил ещё Шекспир! Или вы не читали его, очевидно?!

Дробышева пыталась что-то сказать, но Валька вдруг сорвался на визг:

И ничего мне не говорите! он замолчал и мрачно добавил: Я ещё не член профсоюза! повернулся и ушёл.

Сергей не обращал, сколько мог, внимания на всю эту мышиную возню, и Вера умело поддерживала в нём бодрость духа.

Он возился на стенде. Валька молча помогал ему, Вера Николаевна на неделю переселилась в библиотеку писать отчёт, и они снова остались одни. Ей нелегко пришлось в эти полторы недели, с тех пор как Сергей вернулся в лабораторию.

Теперь, когда она оставалась одна в прохладной тишине библиотеки, мысли не бежали так стремительно и пульс не бился учащённо. Она пыталась сама со стороны посмотреть на всё, что случилось в её жизни за последнее время. Когда становилось трудно анализировать, вдруг независимо от неё налетала какая-то шальная радость, что всё же что-то произошло, что она не осталась в стороне, что жизнь идёт и ничего не кончилось, не пропало даром, что всё ей сейчас нужно из того, что с ней было раньше, и необыкновенная лёгкость налетала вдруг и кружила её, и наполняла всю до самых дальних уголков.

Она не боялась ничего ни сплетен, ни упрёков, не боялась потерять Сергея, как сулили и предупреждали её немногочисленные посвящённые и отважившиеся говорить с ней на эту тему подруги.

Она ничего не боялась, утратила чувство опасности, настороженности и впервые в жизни распахнулась по-настоящему. Она внутренне была уверена, что может сама многое из того, на что раньше не решалась.

Почему? спрашивала она себя. Неужели во всём виноват он? Неужели я здесь только второстепенное лицо, как всегда? Неужели это всё Серёжа?.

Ни она сама, ни кто другой не мог ей ответить на эти вопросы, и потому они возникали снова и снова. Против обыкновения, это не тяготило и не повергало в катящийся с ускорением ком сомнений наоборот, неизвестность эта и давала крылья. Хотелось лететь, лететь и увидеть: ну что же там дальше, как и почему?!

Она была благодарна Сергею. Не так определённо, как человеку, который помог сделать очень необходимое, а просто за то, что он есть на белом свете и повстречался совершенно случайно на её дороге, за то, что он такой, какой есть.

Она не искала в нём ни ответной благодарности, ни особой признательности, потому что не ставила ни себя, ни его в исключительное положение. Иногда только до боли в горле от набежавшего комка ей становилось жаль, что она настолько старше, почти на десять лет, но тут же она подавляла в себе это и с раздражением думала о бесполезности переживаний и ещё о том, что всё равно не сменяла бы прожитых лет на неизвестные, данные вместо них. Была у неё и любовь, и радости, и такие потери, на которые не согласишься вторично. А может быть, не будь всего этого, она не умела бы теперь любить так, как любила, и быть такой, какую любил Сергей.

Она рассеянно писала отчёт и нехотя готовилась к семинару, её постоянно тянуло к Сергею, она привыкла к тому, что он рядом, под боком, и теперь постоянно отвлекалась из-за его отсутствия.

Семинар прошёл спокойно. Сергей напрасно нервничал и ждал каверзных вопросов. В присутствии Бороды никто на это не решился, более того, чувствовалось внимание и доброжелательность начальника, и это утихомирило разъярённых и настроило равнодушных.

Сергею тоже пришлось выступить. Борода просил его рассказать о методике расчёта, о самом процессе и коротко о языке программирования.

После семинара Вера Николаевна ещё долго просидела в кабинете и разговаривала с Бородой о дальнейшей работе, о том, что необходимо поскорее оформить отчёт и выступить с результатами работы на научно-техническом совете.

И странным казалось им обоим, сидящим по разные стороны большого, видавшего виды стола, что всего лишь совсем недавно они вот так же сидели здесь друг против друга и разговор шёл о том же, но совсем в другом плане. И оба они неожиданно подумали об одном и том же, что если бы не Шаров, то кто его знает, как бы всё обернулось, но оба ничего не сказали об этом.

Вечером Сергей и Вера Николаевна вместе возвращались домой. Давно уже они не ходили здесь вместе, и какая-то особая новизна бросалась им в глаза. И подтаявшие сугробы по краям чистого тротуара, и раскрошенный буксирами лёд на реке, и почерневшие от влаги деревья, сохранявшие свою прелесть даже здесь, среди кирпича и асфальта.

Они шли молча под руку и не обращали внимания на обгонявших и оборачивавшихся сотрудников. Уже зажглись фонари и окна автобусов. Они положили портфели на парапет набережной и долго-долго смотрели в воду, стоя рядом плечо к плечу.

Вера, я давно тебя хотел спросить, когда мы распишемся?

Это ты мне делаешь предложение?

Ну, серьёзно?

Вполне!

Да.

Может, завтра, а может, никогда. Какое это имеет значение?

Большое!

Для меня нет. Тебе что, плохо так или

Я хочу на тебе жениться!

Она тихонько засмеялась и уткнулась в его плечо:

Чудной ты, ну что изменится? Или я слаще тебе стану?

Я должен на тебе жениться!

Да ты и так женился! Хочешь, перетаскивай ко мне свой чемодан и всё, она замолчала. А расписываться нам ни к чему. Я думала уже об этом. Не сердись, ты ещё повзрослеешь, всё поймёшь и уйдёшь от меня. Не перебивай! Обязательно уйдёшь. Зачем я нужна тебе буду старая и без детей? Не надо, Серёжа, она отстранила его рукой, только ты не ходи, пожалуйста, хмурый. Я знаю, что это будет ещё очень не скоро. Слышишь, Серёжка!.. А иногда мне кажется, что мы умрём в один день. Вместе

После этого разговора, которого Сергей так ждал, а Вера побаивалась, ничего, конечно, не изменилось, но будто какая-то тяжесть свалилась с обоих.

Всё осталось по-прежнему. Поутихли страсти в институте.

Отчёт лежал на столе у Бороды и ждал своей очереди для прочтения. Взятый взаймы осциллограф стоял на стенде, и вся группа собиралась получить первые точки с помощью этого нового прибора на старых моделях и сравнить с ранее полученными результатами. Валька готовился к выпускным экзаменам. Он успокоился, и теперь иногда они собирались все втроём дома у Веры, и старшие по очереди экзаменовали его или натаскивали в трудных разделах.

Впереди было лето, и каждый мечтал о своём. Валька о поступлении, а Сергей и Вера о том, как наконец останутся вдвоём на целый месяц и смогут отдохнуть. Они ещё не знали, куда поедут, но это было всё равно, главное, что вместе.

Больше месяца прошло в тихой неприметной работе. Оформляли отчёт. Перепечатывали. Строили промежуточные графики. Фотографировали. Правили машинописный текст и синили. Потом пошёл переплёт и подписи начальства. Ничего примечательного за это время не произошло, если не считать драки, которая чуть не кончилась большими неприятностями для Шарова.

Он и драться-то не умел по-настоящему, а тут с одного удара уложил здорового детину у входа в кафе, когда тот как-то прошёлся по адресу Веры.

Конечно, собралась толпа, и драка бы только разгорелась, не вмешайся Вера. Когда прибежал милиционер, оказалось, что никто ничего не видел, а на старушку, ставшую тыкать пальцами, так набросились, что она сама перепугалась и постаралась поскорее ретироваться.

Вера втолкнула Сергея в подвернувшееся такси и до дома не произнесла ни слова. Нельзя было понять, то ли она сердится, то ли просто сильно перенервничала.

Это было необходимо? спросила она за ужином. Сергей пожал плечами. Ему было неловко. Что ты молчишь? Давай я перетяну тебе руку шерстяной ниткой. Я же вижу: растянул.

Ты помнишь, как у Хэма: Главное в драке победить, остальное неважно.

Драки-то не получилось. Может, он встал бы и ответил.

Наверняка, усмехнулся Сергей.

Ну, и что тогда?

А что тогда я бы ещё раз его уложил.

Хвастаешь?

Нет.

Она посмотрела на Сергея и поняла, что не стоит больше говорить на эту тему.

Ты злой, Серёжка. Почему ты злой?

Я не злой. Правда, перетяни запястье. Злые для себя ищут выгоды.

А если ты на меня разозлишься?..

То наверняка сегодня!..

Технический совет был назначен на середину июня. В повестке было два вопроса. Первым стоял доклад В. Н. Степновой.

Борода заметно волновался. Учёные обменивались рукопожатиями и с таким интересом говорили на отвлечённые темы, будто действительно ничто в мире их больше не занимало.

Сергея подозвал к себе его бывший профессор и стал расспрашивать о работе и о планах. И эта беседа со Штаммером, на которого все оборачивались и которого показывали друг другу, с уважением добавляя какую-нибудь подробность, эта беседа неожиданно смутила и сбила с толку Шарова. Он отвечал невпопад и, так и не сказав ничего толком, извинился и отошёл, сославшись на то, что должен помочь докладчику.

Заседание проходило гладко, будто было заранее отрепетировано, Анна Васильевна с очаровательной улыбкой умела заставить говорить или молчать членов учёного совета, тем более что в общем все сходились на том, что работа действительно получилась и что её стоит оформлять как диссертацию.

Выступил и сам Борода, рассказавший немного о том, с чего всё начиналось, и отметивший, что Степнова проявила тут свои лучшие качества, как исследовательские, так и человеческие, и вот налицо результаты. Он не забыл и Шарова. Всё кончилось прекрасно.

После заседания Штаммер снова подозвал Сергея, и теперь они смогли поговорить более обстоятельно. Сергею пришлось под вопросами рассказать о своей доле в этих результатах. Он по-прежнему чувствовал себя учеником и никак не мог отрешиться от этого ощущения. И ему казалось, что сегодня, сейчас, профессор обязательно задаст ему такой вопрос, на который он, Шаров, наверняка не сумеет ответить. И действительно, такие вопросы оказались совсем рядом, но только экзаменовал его профессор совсем в другой области и, так и не добившись толка, наконец попросил Сергея записать его новый домашний телефон и позвонить непременно, не откладывая.

Если бы Сергея тут же спросили, что было на техсовете, он вряд ли смог бы толком объяснить всё как-то смешалось и потеряло последовательность, а вместе с ней и смысл.

Этот шумный день потом ещё долго откликался отголосками, как раскатистый гром, и Вере всё казалось, что он не кончился, а должно ещё что-то произойти, что и поставит окончательно точку.

После напряжённых дней отчёта, семинара и техсовета наступил холодок в работе, они позволили себе расслабиться, тем более что дни становились всё длиннее и теплее, и уже появились в лаборатории пустые столы с цифрами на столе, означавшими, до какого времени пустовать этому месту.

Сергей и Вера тоже заготовили себе такие бумажки. Валька красивым почерком написал им на ватмане полуторамесячное освобождение от всех забот и, не опасаясь их суеверных предсказаний, такую же табличку вывесил и на стенде.

Обязательно накаркаешь что-нибудь на нашу голову, говорил ему Сергей, а так уехать хочется! Исчезнуть! Раствориться!

У меня глаз верный вовремя исчезнешь! Главное вернуться вовремя!

А ты когда экзамены держать собираешься?

Не знаю ещё, как получится, мялся Валька.

Может, остаться? Помочь тебе надо будет?

Нет уж, давай без всяких жертв! Сам должен выкрутиться, да потом тебе и не разрешат остаться, я думаю, усмехался Валька.

И ты туда же!

Нет, я так, не сердись, Серёжа.

А может быть, завидуешь?

Может быть, прямо глядя Сергею в глаза, ответил Валька.

Может, и злишься?

Нет. Вот злиться не злюсь.

Ну, и на том спасибо. Тогда и я не стану. До чего же человек завязан-перезавязан. Всюду не один, а копни везде одинокий, если сам на груди рубаху не рвёт. Ну, да хватит про это. Поступишь и доложишь по форме, иначе ведь мне твоя мама ой-ой-ой!

Постараюсь не подвести. Только ради твоей шеи и буду стараться.

Доставали палатку и портативный приёмник. Бегали по магазинам в поисках концентрированных супов и каш, и каждый раз Сергей убеждался, что в этом деле он совсем не чувствует себя так свободно, как на стенде, и что у Веры всё это получается не только ловко и быстро, но изящно и с видимым удовольствием.

Ему было приятно наблюдать, как она возится с покупками, прикидывает, что дешевле и выгоднее, и раскладывает по полочкам ещё не произведённые расходы. Всё это у неё получалось не менее серьёзно, чем, скажем, обсуждение результатов или проверка опыта, действительно: ловко, быстро и толково.

Вот в этом, наверное, и есть женщина всё делать основательно и до конца. А может, в этом мудрость природы. На мужчин она не положилась.

День отъезда приближался и, как приближающийся поезд, заслонял собой всё в мире и приковывал столько внимания, что его не оставалось ни на что другое.

Самым трудным во время отпуска оказалось выполнять своё же обещание не говорить о работе.

Ещё в вагоне, стоя у окна, Вера первая нарушила уговор.

Хотела бы я посмотреть на этот совет со стороны. Дорого бы дала.

Зачем?

Чтобы узнать правду!

О себе? Не слишком ли ты честолюбива?

Надо же знать, чего ты стоишь на самом деле!

От этого не станешь ни лучше, ни хуже. Всё было прекрасно, и ты получишь три месяца отпуска, а потом пропьём твоё кандидатство.

Не знаю.

Ты что?

Всё слишком гладко получается, и Вера отвернулась к стеклу.

Последнее время какая-то тревога не давала ей сосредоточиться и привычно, как она умела, анализировать события. Вот и сейчас всё мелькало, мелькало за окном, как продолжение упорной гонки этой трудной и радостной зимы. Хотелось задержать взглядом что-нибудь, хоть вон то одинокое дерево, и пристально вглядеться в него, понять что-то такое, что не видно сразу, с налёта.

Это от переутомления, говорила она себе не очень уверенно, должно пройти. Но тревога не покидала её. Она всматривалась в лицо Сергея и старалась разобраться, а не то ли чувствует и он, но ничего не могла определить. Это раздражало её, казалось плохим предзнаменованием. Необычные и вроде никчёмные вопросы занимали её: почему вот они живут рядом, и работают вместе, и видят многое одинаково, но что касается каких-то мелких жизненных событий, которые задевают порой только их двоих, видят совсем разное. Почему им проще найти общий язык по поводу истолкования эксперимента, чем о любом житейском пустяке, хотя, казалось бы, это окружающее так однозначно очевидно. Уж не потому ли так происходит, что мы к работе более равнодушны, чем к самим себе? Нет, отвечала она, за себя могу поручиться. А Сергей? И он тоже.

По мере того как они отдалялись от последних событий, Вера всё острее переживала их. То ей казалось, что в работе ещё слишком много недочётов, чтобы её можно было представлять на столь высокий суд, и что если бы учёным была предоставлена возможность поближе познакомиться с работой, они наверняка бы её забраковали. То ей казалось, что они и так поняли, где в исследовании белые пятна, но из уважения к институту и к Бороде не стали об этом говорить открыто, а вот теперь, за спиной, конечно, не преминут вздохнуть: мол, незрелые плоды выпускают на широкое обсуждение. Сколько раз уже ей самой бывало стыдно за других на этих советах, а всё проходило благополучно.

Но больше всего этого ей казалось несправедливым, что теперь, когда самое трудное позади, Сергей, сделавший большую часть самой черновой работы, вовсе остался в тени, и нет никакой возможности исправить что-либо. Ей казалось, что он обижен на неё за это и только не подаёт вида, и ожидание справедливого упрёка с его стороны держало её непрерывно в напряжении. Вот будет хоть малейшая размолвка, повод упрекнёт. У неё не было никаких поводов так думать, но с той самой секунды, как Борода на техсовете в своём выступлении сказал о том, что Степнова умело построила работу и обнаружила свои организаторские способности, с той самой секунды мысль о какой-то моральной ошибке не покидала её. Не помогло и то, что Борода назвал фамилию Шарова, и то, что потом в лаборатории, когда они отмечали такое важное событие, как одобрение техсовета, снова вроде бы воздали должное Сергею.

Сам Сергей будто бы никак не реагировал на происходящее всё принимал как должное. Он вообще не был общительным человеком, но теперь скрытность его стала так велика, что никто о ней даже не догадывался. Когда Вера попыталась объяснить ему свои сомнения, она начала откуда-то издалека и так долго продиралась к своей мысли, что он не выдержал и рассмеялся. Это больно задело её, а смех Сергея показался ненатуральным и обидным вдвойне. Ей показалось, что он прекрасно всё понимает и только не хочет ничего говорить из-за их отношений.

А почему бы и нет? спрашивала она себя. Разве он не мог бы помочь мне? Разве не имел на это права?.

Возражений находилось достаточно, и главное, что узловые моменты он чаще решал один на свой страх и риск, а она только не возражала. Это уже не помощь. В этом основное. Она опять чувствовала себя стоящей за чьей-то спиной, и пусть всё произошло бессознательно, и она, сколько могла, старалась этому помешать факт оставался фактом. У неё хватило мужества сознаться себе в этом. Сознание собственной беспомощности и невозможности исправить события не давало ей радоваться по-настоящему.

Ночью она часто просыпалась и лежала с открытыми глазами. В эти часы одиночества она становилась своим неспешным рассудительным судьёй, пыталась всё определить и разграничить, но потом вдруг вздрагивала ей казалось, что снова к ней прикоснулись руки Сергея, и всё пропадало, и ненужными становились доводы и волнения, ненужными и мелкими, и ей хотелось только одного, чтобы он был рядом, сейчас, а всё остальное пусть будет как будет, и ей всё равно.

Она никогда не говорила об этом Сергею, но он и сам догадывался, тоже томился и не умел ничего изменить.

Поэтому они старались не разлучаться, и Сергей нервничал. Ему казалось, что все смотрят на них не так, как прежде, и усмехаются за спиной.

Он стыдил себя, называл трусом и в глубине души плевал на этот всё же долетавший до него шепоток, но оказалось, что не так-то просто действительно ничего не замечать.

Дни проскальзывали, как песок между пальцев.

Им было хорошо вместе. Но то, что они не расставались ни на секунду, не мешало порой то одному, то другому исчезать невидимо и переноситься в мыслях в области, где не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Там был только бесплотный и беспощадный собеседник, которого, может быть, и можно было назвать совестью, но лучше было никак не называть, не окликать и со стороны наблюдать и слушать, что он говорит.

Сергей думал совсем о другом. Его не мучили сомнения по поводу работы. Он каждый раз как-то невольно удивлялся тому, что происходит с ним. Здесь он так привязался к Вере, что не мог себе представить, как сможет опять жить с нею врозь. Ему хотелось видеть её непрерывно, и всё, что она делала, казалось таким ладным и красивым, что он не мог не восхищаться.

Эх ты, дурачок, влюбился в старую дуру!

Сергей начинал сердиться, а она, будто дразня его, вскакивала и с разбегу бросалась в воду.

Иди сюда! кричала она, плавно и неприметно отдаляясь, и в этот момент Сергей чувствовал, что буквально готов за ней и в огонь и в воду.

В последнее время он стал замечать, что порой делает какие-то серьёзные вещи, совсем не подумав об этом, как бы экспромтом. Потом ему трудно даже было объяснить, почему и зачем он это сделал.

Так, вернувшись после отпуска, он сразу же позвонил Штаммеру по домашнему телефону. Подошла жена, стала допытываться, кто просит Илью Марковича, и Сергею вдруг стало мучительно стыдно, что он должен сам про себя говорить каким-то ненатуральным голосом, и захотелось немедленно бросить трубку и бежать. Но он сдержался, ответил на все вопросы и был вознаграждён за это. Профессор, что-то дожёвывая, уже быстро-быстро говорил:

Сергей? Прекрасно! он словно не был удивлён звонком, больше того, он говорил так, будто только вчера они условились созвониться. Очень вовремя позвонил. Завтра у нас семинар по новой тематике, и тебе неплохо будет послушать, а потом мы посидим, попьём чайку и всё обсудим.

Сергей не знал, что они должны обсуждать, но привык верить, что раз Штаммер говорит, значит, это чего-нибудь стоит.

Итак, до завтра. В три. Паспорт не забудь. Пропуск будет готов, можешь не звонить.

Неудобно было отпрашиваться в первый же день после выхода на работу, но, к счастью, Бороды не было в институте тоже совещались.

Вере Сергей сказал, куда он идёт. Она странно усмехнулась.

Ему почему-то стало обидно сначала, а потом, раздосадованный, он со злостью сказал, что не может жить одной только её работой.

Почему же моей? наигранно спросила Вера. Охотно отдам её тебе. Общественное мнение к этому уже подготовлено за время нашего отсутствия. Мне в первый же момент доложили. Или и тебе тоже?

Сергей почувствовал, что говорит она так неспроста.

Что Галочка натрещала?

Какое это имеет значение? Я весь отпуск только об этом и думала так и вышло по-моему.

Что же, собственно, вышло?

Говорят, что не мною работа сделана. Анонимку написали Анне Васильевне

Откуда такие исчерпывающие данные? усмехаясь, перебил Сергей.

Друзья, друзья! Они позаботились!

Брось! Это всё завистники!

Теперь мы поменялись ролями! Ты меня начал успокаивать. Зря! Лучше поискать тихой пристани у твоего знаменитого Штаммера.

Ты с ума сошла! Что ты говоришь? удивился Сергей, он ещё ни разу не видел Веру в таком состоянии.

Ладно! Не стоило тебе, действительно, так стараться ради меня!

Перестань! Я не для тебя старался!

А! Вот оно что! Так бы и сказал сразу! Видишь, как ты долго молчал! Я бы только помогла тебе!

Ты меня не поняла, Вера! Перестань! Что с тобой?! На тебя плохо действует эта атмосфера? Ты привыкла за время отпуска к свежему воздуху.

Возможно.

Они достигнут своей цели. Их радость наша ссора.

Ты стал необыкновенно прозорлив.

Под твоим началом.

Хватит, Серёжа! Может быть, я и не права, но три месяца мне уже не дают и не объясняют почему, но ведь это и так ясно.

Ну, чёрт с ними, с тремя месяцами, что ты так не сделаешь, что ли!

Чтобы потом мне тыкали в глаза, что я защищаю не свою работу и не свои идеи? Зачем мне это нужно?! А по-моему, они правы!

Нет, с тобой положительно нельзя сегодня договориться! Ты переотдыхала. Ладно, мне пора идти. Вечером поговорим.

Но Вера уже не могла остановить себя. Её сдержанность будто прорвало, и все чувства, долго скапливавшиеся и искавшие выхода, вдруг хлынули наружу.

Вечером меня не будет! выпалила она и сама удивилась тому, что говорит.

Тогда завтра! Привет!

Раньше бы Сергей очень нервничал после такого нелепого, неожиданного объяснения, но теперь он только пожал плечами и отправился к Штаммеру. Наврали ей, наверное, про анонимку, и с отпуском тоже какая-то ерунда ведь записали в протоколе, значит, перерешить не могут. А она клюнула на удочку. Это всё Галочкины дела, больше некому. Точно.

Случайности последних дней вдруг приобрели вид стройный и связанный после разговора со Штаммером. Обстановка семинара повеяла чем-то очень понятным, радостным и далёким на Сергея, хотя прошло всего-навсего около двух лет с тех пор, как он последний раз был здесь. Уже ушли из института многие сотрудники, но оставшиеся знакомые встретили его приветливо и тоже, как их шеф, так, будто они вчера виделись.

За видимой разбросанностью и кажущейся недоговорённостью в обращении при более пристальном рассмотрении чувствовалась привычка понимать друг друга с полуслова и не тратить зря времени на пустые объяснения.

Речь действительно шла о новой тематике. Шеф получил дополнительные деньги на новые темы, и теперь трудно было уже представить, какие темы дополнительные. Получалось так, что всё, чем они занимались до сих пор, отошло на второй план, а новые темы уже обсуждались так конкретно, будто над ними по меньшей мере основательно помудрили, вооружившись цифрами и карандашом. Впрочем, что касается Штаммера, так оно и было. Остальные слушали и на ходу вникали в суть дела, не тратя времени на преодоление того, что уже было сделано до них. Сергей снова услышал скороговорку у меня нет на это времени, и ему как-то уютно стало здесь и не хотелось уходить.

Вопрос упирался в недостаточное количество людей на одну новую тему, связанную с теплообменом. Именно людей, а не единиц, как это обычно бывало.

Говорили долго. Ожесточённо чертили на доске, кроша мел и доказывая свою точку зрения. Валя старательно пыталась вести протокол семинара, но писала мало больше слушала. Шеф внимательно смотрел на всех и лишь изредка почёсывал макушку лысеющей головы большим пальцем, растопырив остальные.

Сергей ловил себя на том, что часто отвлекается и следит лишь за внешней стороной, но он оправдывал себя тем, что это ещё отпуск даёт себя знать, и не огорчался.

Ну как? Понравилась идея? А? спросил шеф, когда все разошлись. Он сидел теперь в своей любимой позе на столе и болтал ногами, как маленький. Для человека, увидевшего бы его впервые, это могло показаться странным или наигранным, но Сергей по старой привычке даже не замечал. Он стоял и будто пытался что-то прочесть на стене. Заглянула Валя.

Шеф сделал ей знак не мешать и крикнул вдогонку:

Меня нет сегодня! потом посмотрел на часы, подошёл к двери и, приоткрыв её, попросил: Валечка, умираю, как хочется чаю! Ладно! Теперь мешать не станут. Ну, так что? Великий молчальник? Неужели вам не понятно? Мне нужны люди! Чем вы там занимаетесь, я уже знаю, но согласитесь, что ступени существуют для того, чтобы по ним подниматься.

Если я вас правильно понял, Илья Маркович, вы мне делаете предложение

Ну да, правильно! рассмеялся Штаммер. Наконец дошло! Я делаю предложение! Великолепно! Вы оригинал!

Но я же там

Ясно! снова перебил Штаммер. Ясно. Начнём, однако, с другого конца.

Ну, хорошо, а что я здесь буду делать?

Вот это другой и серьёзный разговор. Я хочу, чтобы вы вели эту тему.

Наступило молчание. Сергей не ожидал такого оборота, а Штаммер сидел и в упор разглядывал Шарова: какое впечатление произвели на него эти слова? Уже то, что шеф говорил с ним на вы, настроило Сергея на серьёзный разговор, он помнил эту особенность Штаммера.

Теперь Сергей, совершенно ошарашенный, действительно не мог ничего ответить.

Он внимательно смотрел на шефа и не мог заметить ничего, кроме очень напряжённого ожидания.

Не знаю, наконец выдавил Сергей. Не могу ничего сейчас сообразить.

Сейчас не требуется. Есть время подумать, но, к сожалению, не очень много. Думайте. Звоните домой. Если будут вопросы, звоните раньше. Что касается материальной стороны, постараюсь не обидеть. Сколько ты получаешь сейчас?.. Не густо. И квартира, конечно, нужна? Женат уже?

Сергей смутился и не знал, как ответить.

Понятно. Оставим эту научную тему. Ну, хорошо, Сергей Алексеевич, думайте!

Сергей удивлённо поднял глаза на шефа: откуда он мог упомнить ещё и отчество?

Илья Маркович, вы мне сегодня столько загадок задали, что, пожалуй, на неделю хватит!

Договорились! Значит, сегодня среда в понедельник жду звонка!

Ладно, согласился Сергей и улыбнулся.

Ну, а чай надо всё же выпить, хотя бы для того, чтобы Валя в следующий раз поверила.

Сергею казалось, что ещё никогда в жизни он не чувствовал себя таким маленьким, как теперь. Столько вопросов окружило его, что он не знал, с какого начинать. Он позвонил Вере, но действительно никто не подошёл к телефону. Значит, дома. Если бы ушла мамаша бы взяла трубку. Он шёл и машинально повторял весь разговор. Не знаешь, где найдёшь, где потеряешь! Нет, он положительно не чувствовал в себе сил для того, чтобы идти в новый коллектив и сразу руководить людьми. Как бывало в школе и ещё в институте перед экзаменом, ему казалось, что он ничего не знает, не помнит, и сразу все увидят его беспомощность. Его бросило в жар. Хотелось немедленно позвонить шефу и сказать, что он не согласен, что ему ещё рано и так далее. Но он будто явственно рядом услыхал немного скрипучий голос, возражавший ему насмешливо и категорично: У меня нет времени выслушивать ваши переживания. Нет.

Надо было с кем-то посоветоваться. Сергей позвонил Виктору.

Он машинально зашёл в телефонную будку, хмурясь и усмехаясь: Всё к моим услугам и набрал номер телефона.

Вики нет дома, ответил женский голос. Это Серёжа?

Да! А вы меня узнали по голосу?

Узнала, узнала! Тебе очень нужен Виктор?

Очень, признался Сергей.

Тогда приходи и жди. Он всегда звонит перед концом работы. Я скажу, что ты уже ждёшь его.

Спасибо! Я бегу!

Он действительно выскочил из автомата и вприпрыжку, улыбаясь, побежал.

Ха, Серёга! Да ты вроде даже подзагорел?! Виктор разглядывал его с порога. По твоему виду я могу определить, что состоялось по крайней мере второе открытие Америки или ты женился.

Сергей досадливо махнул рукой.

Давай раздевайся и не болтай! Может быть, и ты когда-нибудь женишься!..

Возможно, возможно!..

Идите обедать, мальчики, а уж потом будете решать свои мужские важные дела, вмешалась мама.

Разговор вертелся вокруг всяких мелочей. Виктор чувствовал, что у Сергея что-то случилось, но не мог никак определить горькое или просто что-то важное, и не знал, как себя вести. Наконец, когда мама вышла из комнаты, он спросил напрямую:

Серёга, в чём дело?

Знаешь, усмехнулся Сергей, когда я шёл к тебе, мне казалось, что произошла мировая катастрофа, а теперь вот посидел и даже не знаю, в чём дело, он пожал плечами.

А всё же? Поссорился с Верой?

Вроде.

На работе же ничего не могло случиться, если ты всего первый день работаешь?

Представь, могло!

Ну?

Надо уходить с работы

Ты когда это придумал? Сейчас?

Только что, серьёзно ответил Сергей.

Серёга, не дури, я чувствую, не до шуток.

Не шучу. Гениальные идеи рождаются, как великие импровизации.

Может, хватит?

Ладно. По порядку!

С Верой встретились как ни в чём не бывало. Она казалась совершенно спокойной. Сергей не стал ей рассказывать о вчерашнем визите, боясь, что это вызовет снова громкий разговор. Но Вера сама спросила его совершенно спокойно, как всегда, что было вчера на семинаре.

Это долгой разговор. Пойдём на стенд. Там никого нет?

А кому там быть?

А где Валька? в свою очередь спросил Сергей.

Валька? А почему ты не поинтересовался раньше? Его больше нет.

В каком смысле?

В прямом уволился!

Уволился?.. протянул Сергей. Он что, не поступил в институт?

Не поступил. Только не в тот, какой ты имеешь в виду.

Что значит не в тот?

Он поступал в литературный, мой мальчик, и, конечно, провалился.

В литературный?.. Почему в литературный? Неужели это было так серьёзно?!

Слишком много вопросов сразу. Ты же хотел сделать из него человека!

А откуда ты узнала?

Что, думаешь, это тоже утка?..

Оставь

Впрочем Возможно, он сам на себя наговаривает. Но на тебя не обижался.

Ты с ним виделась!

Представь себе! Всё! Ну, вот видишь, здесь действительно никого нет, и мы можем обсудить положение в нашей группе, Вера сделала ударение на последнем слове и усмехнулась. Чем же порадовал тебя шеф?

Напрасно язвишь. Он отличный мужик и умница.

Эти излияния я уже знаю наизусть! Первая любовь!

Он мне предложил работу Сергей смотрел на Веру в упор.

Она явно не ожидала такого оборота дела. Хотела что-то сказать, но губы ей не повиновались. Растерянность длилась мгновение, но чуть дольше того, чтобы можно было её скрыть шуткой. Вера почувствовала это и уже другим голосом спросила:

Что же ты не пришёл вчера? она смотрела прямо Сергею в глаза, и он вдруг впервые увидел, как много морщинок бежит от переносицы к нежному веку и теряется где-то в пушистых ресницах. Ему стало стыдно и жаль её почему-то.

Я звонил

Я была дома, тихо созналась Вера.

Я знаю, тихо ответил Сергей.

Эх ты

Они сидели, потупившись, и ничего не говорили.

Где же ты был?

У Витьки.

Ну, и что?

Он говорит, что надо соглашаться. А ты что скажешь?

Ничего, потому что ничего не знаю.

Сергею стало вдруг легко, и он начал рассказывать подробно и со своими комментариями всё, что произошло за эти, такие долгие, часы. Казалось, пролетело много-много времени. Он подумал на ходу об этом и ещё о том, что человек взрослеет не по годам, а от события к событию, и он вот тоже повзрослел опять. Такой уж выдался год.

Ну, что ты скажешь теперь?

Очевидно, Виктор прав: надо уходить к Штаммеру.

А я вот ещё не знаю, кто прав.

Почему?

Видишь ли, нельзя подчиняться только собственному хочу. А смогу ли? Ведь дело-то какое! Вдруг не потяну?!

Ну и что?

Ты шутишь!

Нет! Твоё дело маленькое, тебя пригласили ты не навязывался.

Но так нельзя! Это нечестно!

Нечестно? Ишь ты! А что ты предлагаешь? Сидеть здесь? Только не подумай, что я боюсь за свою работу, пожалуйста, не подумай!

Вера, у тебя всё перепуталось в голове. Ты перегрелась на солнце!

Ничего не перепуталось! Я знала, что уйдёшь от меня, рано или поздно!

Дурочка! Он мне и квартиру обещает, честное слово! Ты с ума сошла просто-напросто. При чём здесь ты? Это же работа!

Здесь тебе больше делать нечего, Серёжа!

Почему вдруг всё так переменилось? А вдруг я и там не к месту?

Наверное, твой шеф не такой простачок, чтобы наобум приглашать человека. Он, очевидно, навёл о тебе справки, как ты думаешь?

Да, знаешь, я удивился, откуда он мог и моё отчество запомнить.

Вот видишь! А рисковать стоит! Помнишь, у Чернышевского что об эгоизме сказано?

Прошлый век, и не помню, и не то это всё романтика! А тут мне тему дают и людей. А людьми руководить надо! Ну, какой из меня руководитель Сергей замолчал. Вон Вальку и то не мог разгадать за целый год!

За целый год! Да тебе некогда было! Вспомни! То работа, то на меня глаза пялил!

Вера улыбнулась, и Сергею вдруг очень захотелось обнять её сейчас же, а она, почувствовав его порыв и зная, что он может выкинуть вдруг какую угодно штуку, тихо сказала:

Серёга, не смей! Здесь я тебе не жена она запнулась.

А там? Ну, скажи же, скажи!

А ты ещё

Вера! Всё мучаешь?!

И что он, правда обещал квартиру?

Правда!

Всё равно, хоть и ничего не обещал, уходить надо всем польза! И тебе, и мне, и Штаммеру, наверно, тоже, а может, и науке.

Ха! Сергей Алексеевич Ломоносов!

Не корчи дурачка!

А что же ты так переживала вчера насчёт всех этих дел? Наука явно не пострадала ни от Галочкиной анонимки, ни от твоего отпуска!

Может быть ты и прав. Но никто ещё не защищал чужие работы!

Ты в этом уверена? Не только работы, даже премии получали, вспомни

Не будем спорить. Бог с ними. Скажи мне лучше, что же ты решил?

Не знаю.

Сейчас и момент благоприятный. Из отпуска только что вернулись, дела ещё не начали

А как же ты?

А что я Вера казалась совершенно спокойной, как раньше, так и потом.

Я думал, что тебе всё же легче будет, если я помогу

Конечно, легче, перебила Вера, но тебе лучше уйти, не стоит дразнить псов.

Может быть, ты и права, но помнишь, как у Хэма

Это у Хэма, а не у нас с тобой.

Ты сильно переменилась, Вера.

Они замолчали.

Скажи постарела. Постарела, а потому поглупела, и ещё я очень боюсь потерять тебя, а потому уходи нам легче станет.

Может быть, ты и права, в который раз повторил Сергей. Люди не хотят простить того, что ты от них отличаешься.

Не возомни

Зачем? Знаешь, я тоже ну, не постарел, а

Возмужал, возмужал. Мужчины не стареют, глаза её заблестели, и она отвернулась. Бросим этот разговор. Всё уже и так ясно. Зачем эта пустая болтовня?

Нет, не пустая! Ты мне сегодня сказала больше, чем за всё прошлое время. Я знаю, что тебя просить нельзя ни о чём, но пока ты сама соблаговолишь, так ведь и не дождаться можно.

Горишь нетерпением? Тебе некогда? она говорила зло. Губы сжались в тонкую ниточку, и вдруг стала подёргиваться щека. Так разве я держу? Мало ли чего кому хотелось бы! Уходи и заодно можешь со мной не видеться смотри, какой удобный повод!

Сергей встал, похлопал трубу, словно лошадь по боку, и пожал плечами, будто говоря: И чего городит?.

Ему вдруг самому показалось, что это совершенно ясно надо уходить. Ещё вчера он не был не только в этом уверен, но и вообще не думал ни о чём похожем. Потом он вспомнил снова про Вальку и решил, что сегодня после работы надо бы сходить к нему или встретиться где-нибудь, может, ему помочь надо.

И так неудобно ему стало перед его матерью, словно он обманул её или провинился, набедокурил, как маленький мальчик. А чем я ему помогу? Да он больше меня, наверное, понимает в жизни! Может, наоборот, пойти к нему посоветоваться, как мне теперь быть?! Сергей улыбнулся. Смешно получается. Вот тебе и утро вечера мудренее!

Настроение, конечно, было скверное. Сергей уселся поудобнее на своём стуле и раскрыл журнал испытаний. Чем-то родным повеяло от этих страниц, исписанных ровными строчками синих цифр и залитых местами красными чернилами потенциометров. Будто какое-то детство, не младенчество, а детство его работы снова вернулось с его наивными увлечениями, простыми каждодневными радостями и удобной ясностью. Сейчас забылись все прошлые огорчения.

Вот и эта строчка, вторая сверху строчка как строчка, а ведь сколько в ней радости было для всех для них, когда наконец получилось подряд три сходимых опыта! Или вот эта, на предельном режиме, когда они и не думали получить с первого раза хорошую точку. Он листал и листал журнал испытаний, как дневник своих переживаний, удач и промахов, и так обидно было со всем этим расставаться вдруг, неожиданно, и не очень понятно для него, почему. Но всё складывалось так, что он ничего не мог уже поделать. Ему казалось, что он падает на вираже, на крутом склоне, и лыжи уже под таким углом, когда даже теоретически невозможно поставить их параллельно склону, а потому остаётся думать только о том, чтобы сберечь ноги, и надо, как учил тренер, напружинить все мускулы и ни в коем случае не собираться в клубок, а то вконец переломает. Он должен был распластаться и скользить по склону, пока скорость не упадёт и можно будет осмотреться и вновь встать на ноги, а уж куда бы ни занесло скажи спасибо, что цел. Такое состояние раздражало Сергея. Он не хотел пассивно смотреть, куда кривая вывезет, но он и не знал, что предпринять, Пробовал разобраться, и получалось, что и оставаться здесь ему нет никакой охоты, и уходить, да ещё к Штаммеру на такие условия он тоже вроде не должен.

А что же ты хочешь? задавал он себе вопрос и не мог ответить. Тогда не бунтуй! Пусть всё идёт как идёт! Да и люди, слава богу, неплохие советуют!. Но и это его не убеждало. Ему до всего надо было дойти самому, а уж тем более в таком деле.

Журнал испытаний стрелял в него знакомыми цифрами, пленял графиками, начерченными от руки, для характера кривой, и он никак не мог отделаться от какого-то розового налёта. Так ему всегда почему-то казалось, что на заре наука была вообще куда романтичней и интереснее даже с житейской стороны, чем теперь, когда занимаются ею просто-таки миллионы людей. Он понимал, что не прав, смеялся над своей сентиментальностью, но не мог себя переубедить, что вот уже в течение такого короткого периода испытывал теперь то, о чём раньше мог судить только понаслышке или по книгам.

Жаль было всё это бросать. Хотелось увидеть потом машину, в которую были заложены твои данные, а если они вдруг подведут, то биться снова и найти всё же верные. Герой! иронизировал Сергей. Мечтатель. Но этот азарт снова охватил и его, и он думал: А как здорово всё было! Не зря ведь говорят, что всё хорошее быстро кончается!.

Как же быть? Сергей задавал себе этот вопрос по сотне раз на день, но ничего решить не мог и не мог ничего ответить: ни за, ни против. Он устал за эти несколько десятков часов так, будто только теперь ему предстоял отпуск после тяжёлого года работы. Но как из всякого положения есть худой ли, хороший ли выход, так и здесь явилось нечто: позвонил Виктор и сказал, что сегодня они идут на футбол.

Сергею самому показалось подозрительно странным, что он так обрадовался.

Хороший он друг, думал Сергей по дороге, это он меня отвлечь хочет. Правильно делает. А что, собственно, произошло? Горе, что ли, у меня? Идиот! Мне предлагают хорошую работу, интересную наверняка Штаммер не станет возиться с дрянью, а я устраиваю мировую трагедию! Кто это сказал, что нельзя делать из своих несчастий мировых трагедий? Не важно, кто-то сказал и наверняка так сказал только потому, что ему надо было сказать. Ему, а не кому-то другому надо было.

Сергей ухватился за эту мысль, и вдруг всё стало поворачиваться совсем другой стороной.

Собственная необходимость вот ведь что он хотел увидеть в этом, почувствовать совпадение двух необходимостей. Это было захватывающе интересно! Он даже остановился, пытался тут же на ходу всё проанализировать сначала, но потом весело подмигнул сам себе и быстро пошёл к стадиону. В нём жило теперь лихорадочное стремление довести эту мысль до конца, но настолько сильное, что он никак не мог уравновесить его и ввести в какое-то логическое русло. Мысли били без промаха, перепутывались с радостью, вдруг нахлынувшей потоком, и уже никак невозможно было найти в этом хаосе хоть малейший порядок. Но главное что мысль нашлась. Он чувствовал, что нашлась, и не мог обмануться! Интуиция. Интуиция исследователя. Пока ведь она его не подводила, хоть и мало он успел ею попользоваться, но ведь не подводила, и он верил ей.

С Виктором разговор начался, будто и не кончался. И будто подсмотрев или подследив мысли Сергея, он сразу же сказал:

А знаешь, Серёга, тебе это больше всех нужно. Просто, считай, счастливый случай. Пользуйся им! Счастливый, поистине, ну, такой, когда говорят: вот повезло!

Телепатия!

Что? не понял Виктор.

Я только что об этом думал, а ты сформулировал. Хорошо вдвоём работать!

Ну, тебе-то это известно! съязвил Виктор.

Принимаю, хоть ты и гад, конечно! Змею я пригрел, змея, вернее! Сергей картинно вознёс руки.

Очень складно, очень.

Разговор шёл теперь как-то естественнее и проще, и, хотя перескакивал с одного на другое, чувствовалось, что оба думают об одном.

Послушай, Серёга, я тебе вот ещё что хотел сказать: ты когда у Штаммера обживёшься, забери меня к себе. Конечно, туда нужны будут разные люди. Ну, для науки я не гожусь. Подожди, мы же не в школе, он остановил возражения Сергея жестом, а как инженер пригожусь, пожалуй, да и мотаться надоело, старею, что ли.

Несомненно. Нет, именно что стареешь, потому и глазеешь по сторонам! Я знаю, что ты высматриваешь!

Смотри, смотри!

Ну, что ещё там? Не мешай смотреть!

Да не туда смотри! Там интереснее!

Сергей обернулся в ту сторону, куда указывал Виктор. Под самым козырьком сидел Валька, обняв за плечи девушку и ни малейшего внимания не обращая ни на поле, ни на шум и соседей.

Пошли к нему, Сергей решительно встал.

Неудобно, тем более твой подопечный.

Был!

Как?

Был, говорю же!

А теперь?

Ты поглупел это точно! Как тебя на работу-то брать?

А всё же?

Я сам не знаю!

Воспитал, значит

Вроде, но тебе стоит помолчать! разозлился Сергей.

Слушай, ну тебя к чёрту, к такому начальнику не пойду на службу орать ещё будешь, а я этого не люблю, ворчал сзади Виктор, поднимаясь за Сергеем.

Валька заметил их, когда они пробирались по проходу между рядами. Он не проявил ни беспокойства, ни смущения, только опустил руку.

Привет, поздоровался он первым.

Здравствуйте, Сергей протянул руку.

А это Нина, познакомил Валька.

Приятное имя!

Это к слову или правда? поинтересовалась Нина.

Правда! серьёзно ответил Сергей.

Затираешь друга, запротестовал Виктор.

Где ты пропадал и что делаешь, если не секрет? спросил Сергей.

Не секрет! усмехнулся Валька.

Нет, друзья мои! Вы меня просто поражаете! Так невозможно встречаться и расставаться только и делаем, что встречаемся да расстаёмся, и вот на тебе! Мы сейчас пойдём в кафе, тут же, под трибунами, и не дожидаясь конца игры, а то потом ведь не попадём! Возражений нет?

Нина смотрела на Вальку, а тот чуть заметно пожал плечами.

Ясно: сомнение насчёт металла, не беспокойтесь всю ответственность я беру на себя! И никаких возражений, я только недавно из длительной командировки, а вы все ещё только после отпуска, Виктор был теперь в своей тарелке и не умолкал ни на секунду. Я сейчас расскажу анекдот-быль. Слушаете? Ай, оставьте футболистов в покое. Смотреть противно: они же не играют работают, Пусть сами трудятся.

Да, так вот. У нас на работе один товарищ поехал в отпуск. Ты его должен знать, Сергей Епишин, он на соседнем потоке учился, ну, ладно, неважно. Поехал и просил выслать ему премию так рассчитал, что тогда ему хватит. Премию не дали, а я получаю телеграмму: Ну и всё, больше ни слова. Тогда я ему тоже телеграмму: Премии нет, на обратный билет заложи скелет, привет!. Отсмеялись? Пошли!

Сквозь закрытое окно приглушённо долетал шум трибун, и не было той противной тишины за столом, когда боишься нечаянно громко стукнуть ложкой.

Так где же ты теперь?

В газете, Серёжа, на самой первой ступеньке в отделе писем.

Давно?

Почти месяц.

Вера сказала, что ты поступал в литературный

Не совсем так. Я ещё в мае послал на конкурс произведения, он сделал картинно напыщенное ударение на этом слове, там такой порядок, но на экзамены меня не вызвали, тогда я в газету подался.

А зачем?

Каждому своё.

Это верно, вмешался Виктор, к тебе тоже в данный момент относится, он мотнул головой в сторону Сергея.

А что? поинтересовался Валька.

Да так, ответил Сергей и выразительно посмотрел на Виктора.

Ну, хорошо, хорошо, не свирепей, не буду говорить, что ты тоже покидаешь насиженное место.

Правда? очень удивился Валька. Непохоже было вроде.

Да, это совсем неожиданно. Скоропостижно.

А Вера Валька запнулся и добавил: Николаевна?

А она остаётся. Ну, ты лучше про себя расскажи.

Всё. Больше рассказывать нечего.

А вы тоже в этом году кончали школу? спросил Виктор у Нины.

В этом!

А теперь? продолжал допытываться Виктор.

А теперь учусь опять.

А где, не секрет?

Почему же, засмеялась Нина, в Гнесинке.

Фью, присвистнул Виктор, и на чём жe? На этом? он очень похоже взмахнул рукой, будто провёл по струнам смычком.

Нет, вот на этом! Нина тоже взмахнула рукой мягко и уверенно, а потом плавно её опустила, и показалось, что звучит целый хор.

Здорово! искренно восхитился Сергей, и все засмеялись.

Почему здорово? удивилась Нина.

Это очень трудно, по-моему, и действительно здорово, всё же музыка даётся избранным.

Ну, вы не правы, какая я избранная! А мне вот Валя про вас рассказывал много, и вы, получается, не такой, как все. Ведь учёный это человек, который влияет на мир, он его может улучшить или погубить, а музыкант? Ну, что, мы об этом только рассказываем, мы вторичные. Я не права?

Ха! снова удивился Сергей. Это он опоэтизировал.

Совсем нет, вмешался Валька, поэзия тут есть, конечно, но я тебя не опоэтизировал. Даже наоборот, может, наклепал, сказал, что ты стихи не любишь.

Это страшный порок! вмешался Виктор насмешливо.

Конечно! совсем серьёзно добавила Нина.

Я плохие не люблю. Только не всегда, возможно, плохие могу от хороших отличить. Сейчас как-то больно замысловато пишут.

Тогда за стихи или лучше за поэзию прозы, давайте, хоть по первой опрокинем. Это вам можно, это сухое, а мы больше ничего и не пьём, правда, Серёга?

Точно, и не пили никогда!

Уже зажглись люстры, и в кафе не было ни одного свободного места, а вокруг разговор не смолкал, и спор, чья защита надёжнее, за соседним столиком грозил перейти в серьёзное разбирательство, но вдруг все сошлись на том, что лучше Шестернёва защитника нет, и поэтому все примирились.

Сергею показалось, что они здесь сидят так давно, что за это время произошли грандиозные события. А на самом деле за окном крапал дождик, и ещё не все разошлись со стадиона.

Нина поглядывала на часы, а Вальке явно не хотелось уходить.

Вы спешите? спросил Виктор.

Нет, ответила Нина.

Тогда закажем ещё вина.

Нет, больше не надо.

Валь, а ты прочти что-нибудь нам потихоньку.

Валька не смутился, только оглянулся по сторонам.

Ничего, мы так вот нагнёмся к тебе поближе, и всё.

Своё?

Ну конечно! подтвердил Сергей.

Валька нахмурил лоб. Пожевал губами и вдруг начал сдавленным голосом:

Пылает в городе сирень.

На Карла Маркса,

На Басманной,

Уже пропах бензином день,

А здесь торжественно и странно

Пылает в городе сирень.

Они все подались вперёд и склонились над столом, так что Сергей ощущал на своей щеке Нинино дыхание. Она слушала внимательно, по-детски чуть приоткрыв рот и не спуская глаз с Вальки.

Как странно, думал Сергей, надо же, такие в жизни совпадения: опять Нина. Она его любит, наверное наверняка.

Дотронуться её боюсь

А вдруг исчезнет это чудо

Валька читал, ни на кого не глядя и не обращая внимания на шум. А в голове Сергея будто повторялись только что упавшие слова: исчезнет это чудо, и он уже протестовал, он уже чувствовал, что не хочет, чтобы оно исчезло, что он готов за него постоять. А Валька читал, не прерываясь, стихи текли, и Сергей пропустил что-то, он тряхнул головой, задев выбившийся Нинин локон, и снова включился.

Она талантлива и вечна

Ей так назначено пылать!

Своим теченьем скоротечным

Взрывая каменную кладь,

Ей так необходимо лично

Пятнадцать дней в году пылать,

Что эту вечную привычку

Ничто не может оборвать!

Сергей боялся поднять глаза. Все молчали. Так просидели несколько минут, пока Нина, ни к кому не обращаясь, не сказала тихо:

Нам пора идти

Почему я так нервничаю и переживаю? думала Вера. Наверное, старею. Точно, старею, уж хотя бы потому, что всё время думаю и думаю об этом. Но он не должен знать, что я трушу, как только узнает, уйдёт точно!. Она убеждала себя, что ничего странного нет в том, что она так нервничает. Вспоминала свой переход из КБ в лабораторию, но всё равно выходило так, что раньше она была менее чувствительна к переменам, а это и было, по её мнению, признаком старости тяга к оседлости, устроенности и гладкости.

Она не говорила о своих тревогах Сергею, может быть, правда, ещё и потому, что не знала, как выразить, сформулировать их. С одной стороны, ей хотелось с жадностью последней любви видеть его непрерывно, быть рядом с ним каждый момент, с другой стороны, эта постоянная близость, да ещё когда оба они вынуждены были сдерживать на людях свои чувства, непрерывно терзала их мелкими незначащими обидами. Они бы и проходили бесследно, если бы при этом не было чужих, а потому кажущихся необыкновенно зоркими глаз. Эти взгляды и шепоток были как соль на свежие раны. Они заставляли натужно улыбаться и быть ровными, когда естественнее бы просто отреагировать так, чтобы потом не осталось ни следа в душе, ни обиды в сердце.

Она понимала, что Сергею надо уйти. Уйти не только потому, что тогда неожиданное подводное течение смешалось бы в сутолоке дней и всё постепенно стало бы на свои места, но и потому, что она видела впереди снова тупик в работе она просто кончалась, эта работа. Следовало начинать другую, а как всё это получится, неизвестно. Можно, конечно, пойти напрямик и оставить всё как есть, и доказать свою правоту, но ведь тема-то всё равно кончается, а если даже и надо ещё испытать пять десять моделей для других машин, всё равно это не может уже удовлетворить Сергея. Она очень отчётливо видела это и чувствовала, что разочарование в работе неизбежно перебросится на неё. Нет, она не хотела, боялась этого и даже из чисто эгоистических соображений толкала его на уход.

Она прикидывала на разные лады, но выходило одно и то же ему там будет лучше: и руководитель его любимый профессор, и работа новая, и личных возможностей больше, а если уж паче чаяния ему там станет плохо, то опять же он не проиграет, хотя бы в том, что останется с ней и ещё сильнее к ней привяжется. Она даже, пугаясь этой мысли, хотела, чтобы у него были какие-то неприятности, преходящие, над которыми потом можно просто посмеяться, но чтобы они непременно были и привязали его ещё сильнее к ней, потому что она хорошо знала, что ничто так не связывает и не сближает людей, как участие и ласка именно в ту минуту, когда они всего необходимее.

Сергей не заглядывал так глубоко. Он тоже чувствовал, что уходить надо, но никак не смешивал свои отношения с Верой и уход из института. Он понимал, что ему у Штаммера будет интереснее, и, хотя его пугала неизвестность и ответственность новой работы и нового положения, он уже смотрел на всё это не такими расширенными от неожиданности глазами, как в первый день. Жаль ему было неоконченной работы, но, с другой стороны, он уже и сам чувствовал, что накапливание данных это не по нему, а пока нового ничего не предвиделось. Да и для Веры, честно говоря, лучше, как он считал, самой закончить работу и, таким образом, заткнуть глотки всем этим тихим крикунам.

Что же ему за толк сидеть снова без темы? Очень это интересно быть перспективным молодым специалистом.

Неделя. Сначала это казалось так мало, но уже на третий день Сергей не мог дождаться понедельника, чтобы позвонить Штаммеру.

Суббота и воскресенье пролетели как один миг, и они даже не успели ещё раз поговорить о том, что их волновало. Но им и не нужно было уже об этом говорить, они и так чувствовали, что всё решено.

Моросил дождь. Тянулась электричка, протыкая серую мглу, и только казалось странным, что колеса её не разъезжаются по жёлтой жиже дороги. Невозможно было представить, что в мире есть что-то твёрдое рельсы. Но ничто не могло испортить им настроения: ни эта осенняя погода, ни скверная столовка у станции, в которой они обедали, потому что были вдвоём и целый день бродили по старинным залам, смотрели старинные полотна и незаметно перестали спешить, успокаивались и наполнялись какими-то объёмными просторными мыслями.

Сергей всё время повторял про себя: Ей так назначено пылать! и на душе становилось как-то очень легко.

Они мало разговаривали и лишь изредка разнимали руки, чтобы подойти поближе то к одной, то к другой вещице или бюро и рассмотреть поближе.

Он всё время думал о том, что не напрасно эта строчка так запала ему в душу, удивлялся своей неожиданной податливости стихам и радовался какому-то пока ещё непонятному, но явно логичному порядку событий, свершившихся за эти дни после отпуска.

Вот и Валька тоже нашёл ведь себе место. Может, ему там и назначено пылать. Надо, конечно, не просто сгореть, а именно на том месте, где твоя зола пригодится как удобрение, а не будет мусором, с которым опять возня.

На обратной дороге, когда они сидели в электричке, Сергея прорвало, и он стал рассказывать ей, теперь уже подробно, а не как вчера, о Вальке, о встрече и о стихах и перемежал всё это своими соображениями, тут же приходившими, а она только слегка поддакивала и тёрлась щекой о мокрое плечо, покачиваясь в такт поезду, и теснее засовывала руку к нему за тёплый отворот пальто. Потом Сергей замолчал и долго искоса глядел на её спокойно-тихое лицо.

Я всю жизнь занималась не тем, глухо сказала Вера. Мне бы детей рожать, как всякой бабе она говорила очень тихо, и он скорее угадывал слова, чем слышал их, много детей, и целовать их в розовые попки, и молится, молится.

Сергей чувствовал, что она сейчас заплачет. Но она замолчала. Вздохнула и уже по-другому добавила:

Я бы и тебя, может, не полюбила, если бы не это, материнское. Эх, Серёжа

Сергей заметил, что так складывается в его жизни: ничто в ней не происходит бесследно. Я как хранилище. Каждая встреча, более или менее серьёзная, всегда за собой влечёт другую и третью, и он не делает для того ровным счётом ни малейшего усилия.

В то время как он находился в таком состоянии и наконец пришёл к какому-то решению, объявился Лёнька Левин. Он позвонил на работу, и поэтому разговор как-то не получился, но главное было совершенно ясно: Лёнька приглашал Сергея на работу к себе, в свою группу.

Сергей не был мягкотелым или нерешительным, можно назвать это по-разному, но он растерялся от такого стечения обстоятельств, потом рассмеялся. Это неожиданное предложение заставило его посмотреть на все последние события совсем другими глазами. Он рассмеялся, потом усмехнулся, потом изобразил на лице важную гримасу и произнёс театрально: Сергей Алексеевич, а не соизволите ли вы стать президентом Академии наук? и уже совершенно серьёзно подумал: А что? Не махнуть ли к Лёньке Левину?! И работать легче, и привыкать не надо.

Это было опять-таки заманчиво. Во-первых, конечно, это был не академический институт: в смысле работы он знал достаточно хорошо то, что ему следовало делать, и чувствовал бы себя намного уютнее, чем у Штаммера, где уровень был несомненно выше; в смысле денег: опять же перевес был не в пользу Штаммера.

Но было и во-вторых, которое никак не сбрасывалось со счёта: Штаммер ему предоставил возможность проверить самого себя, на что ты годишься! Штаммер шёл на риск неужели Сергею отступить?! Да и будет ли ещё в жизни такая возможность!

Он колебался недолго, хотя даже после того как решил, что кто долго целится мимо попадает, в душе всё же осталось сомнение: а не делает ли он ошибки? Потяну ли я у Штаммера?

Он задавал вопрос этот сотни раз кстати и некстати, но никак не мог себя убедить ни в том, ни в другом. Когда в тысячный же раз наконец, будто впервые, вспоминал свой единственный спасительный довод: хоть себе цену буду знать настоящую. Но чем больше времени проходило, тем яснее росла в нём уверенность, что всё получится хорошо: Не такой уж простак Штаммер, чтобы доверять любому встречному такое дело!. Выходило, что он верил Штаммеру больше, чем себе. Пусть так! соглашался Сергей. Лишь бы это было ближе к истине!.

Вера тоже усмехнулась, когда Сергей рассказал ей про звонок Лёньки: По рукам пошёл!.

Она немного завидовала Сергею: вот у него всё впереди, и ему интересно, и у него азарт, а она смотрит на всё, как на давно известное, и ничего вроде бы ей не нужно, но она тут же себя обрывала: Кокетничаешь?!. Нет, она не кокетничала, но ей действительно было завидно, и в то же время она радовалась, что всё складывается как нельзя лучше. Ведь он стоит этого, значит, талант всем виден.

Она нисколько не сомневалась, что уходить надо, и именно к Штаммеру. Она была уверена, что всё у Сергея получится хорошо, потому что, действительно, там он будет на своём месте. Она нисколько не идеализировала ни его, ни того, с чем ему придётся столкнуться, пусть даже и в академическом институте, но всё же, что ни говори, а там о науке думают больше, чем здесь, у них в отраслевом, где главное это выдать данные и рекомендации для расчёта. Может быть, это и правильно, не в этом дело, главное, что Сергею там должно нет, просто будет лучше, там его место, там его будущее, будущее исследователя.

Разговор со Штаммером был коротким. Он пробурчал: Я нисколько не сомневался. Не в этом дело. У меня нет на это времени. Приходи сегодня заполнить анкету, ну и прочее. Да, пропуск я закажу. Потом загляни ко мне.

Надо идти к шефу, сказал Сергей Вере, что же я теперь только бегать буду, а кто работать станет? И лаборанта у тебя теперь нет.

Будет. Снова Зину дадут. Она меня очень любит.

А как быть с Бородой?

Сказать ему надо.

А может, рано? Вдруг там не возьмут!

Не возьмут уйдёшь к Лёньке!

Ты так говоришь будто хочешь непременно меня отсюда выпереть.

Так и есть!

А почему?

Боюсь, как бы ты у меня свою работу не отнял!

Опять! тоскливо протянул Сергей. Ну, сколько можно? Тебе ещё не надоело?

Нет.

Ну хорошо, так сейчас идти к Бороде?

А что откладывать? Мучиться будешь, интеллигент!

Но вроде как неудобно

Иди, пока Галочка не разнюхала и не накапала раньше тебя тогда неудобнее будет. Иди!

Это верно!

Сергей уже привык слушаться Веру, привык к тому, что дни стали калейдоскопичны, и неизвестно было, кто поворачивает всю эту гигантскую машину, для того чтобы показать неизвестному новую картинку. Он не сомневался в том, что он есть самая маленькая песчинка в этой картине, но всё же песчинка, а если бы не было его

Борода встретил его приветливо. Он будто ждал Сергея, и поэтому разговор сразу нашёл нужную тональность: они, пожалуй, разговаривали не как начальник с подчинённым, а как два старых знакомых, которые долго не виделись, и вот одному из них есть что порассказать.

Когда Сергей, путаясь и запинаясь, изложил, зачем он пожаловал, Борода захватил свою небольшую, наполовину седую бородку в кулак.

Я вообще давно ждал, что вы придёте. Всё равно вам, батенька, тут не житьё, да и лучше это для всех будет.

Я доставлял много беспокойств? спросил Сергей, раздражаясь.

Не стоит нам так говорить! Борода посмотрел на него в упор. Вы же знаете, о ком я говорю. Вы поступили как мужчина, наплевали на всё, так и не следует отступать надо идти до конца, Борода помолчал. Положил две больших руки на стол, крепко прижал ладонями листик бумаги к плексигласу, будто хотел его ещё сильнее утоньшить. Я теперь могу это вам сказать, потому что вы всё равно уйдёте. Отпускать мне вас жалко я ведь, извините, пожил уже, слава богу, и каждому цену знаю, но как старший вам говорю: правильно. Только не тяните, чтобы неприятностей меньше было. Оформляйтесь быстрее. Я вам подпишу заявление, а Илье Марковичу привет передайте.

Сергей совсем не ожидал такого поворота. Он будто стал невесомым и, может быть, впервые почувствовал, как любит Веру, именно в эту минуту. Он именно не понял, а почувствовал это, потому что ему так захотелось рассказать ей всё и смотреть в её глаза, что он не мог ждать ни минуты. На лице бродила глупая улыбка, но он и не пытался стереть её теперь вдруг ему показалось, что самое главное позади, а впереди остались только приятные и радостные дни.

Кто знает, возможно, он был и прав. Разве не меняет день свою окраску от того, какими глазами на него посмотреть? И разве сменяет охотник тяжелейший переход по тайге в мороз и без ночлега на спокойное ничегонеделанье дома в натопленной избе!

Но говорят, радость потому и сверкает, что её оттеняют неприятности.

Когда вроде бы всё сложилось удачно, Сергей натолкнулся на параграф, а параграф говорил, что он молодой специалист и ещё не отработал своего срока. Пусть и осталось всего несколько месяцев, но начальник отдела кадров сказал ему недвусмысленно, что подписывать заявление не будет, и никто его не сможет заставить это сделать, потому что закон на его стороне, а ему и так достаётся за текучку. Без его подписи Сергея не могли ни рассчитать, ни выдать ему документов. Нельзя сказать, чтобы они были до того момента в плохих отношениях с начальником отдела кадров, но несколько раз случалось им сталкиваться по общественной работе, и они не нашли тогда общего языка.

Сергею не нравилась его манера разговаривать и смотреть будто мимо собеседника, а сейчас именно так и было.

Второй раз он сидел в этом кабинете, с дверью, обитой жестяным листом, окрашенным серой краской, и второй раз чувствовал, что пришёл сюда напрасно.

Тогда я уйду без документов, когда пройдёт две недели.

Дело твоё.

Моё, конечно, а что же вам за польза меня держать, если начальник меня отпустил?

Твой начальник не мой начальник, а мой начальник вот он, и он похлопал по толстой папке с приказами. Зря ты ко мне, Шаров, ходишь ничего не выйдёт.

Больше не приду. До свидания!

До свидания, он поднял голову и смотрел на Сергея совершенно стеклянными глазами.

Дверь парткома находилась через одну от той, из которой Сергей вышёл, следующая была комитета комсомола эта, привычная для него, была приоткрыта. Сергей просунул голову в комнате никого не было. Тогда он остановился на мгновение в коридоре, досада разъедала его.

Он безотчётно сделал несколько шагов и приоткрыл следующую дверь.

В комнате сидело несколько человек около стола против Ивана Николаевича. Он что-то говорил негромко и спокойно.

Не прерывая разговора, сделал рукой Сергею знак зайти, но Сергей будто и не заметил и тихонько прикрыл дверь.

В коридор вышёл незнакомый парень в синем замасленном халате.

Вы Шаров?

Да

Иван Николаевич просит вас зайти.

Спасибо

Садись, пожалуйста, не оборачиваясь, бросил Иван Николаевич, так вот я и говорю, продолжал он без остановки, что сделать это необходимо, но как ваше дело, проявите смекалку, посоветуйтесь между собой. Надо чем помочь? пожалуйста.

Сергей смотрел на своего бывшего шефа, он до сих пор не таким его воспринимал, ему приходилось с ним сталкиваться в другой обстановке, и он невольно замечал, что Иван Николаевич постарел, а может быть, просто устал. Сергею, пока он ждал, уже досадно стало, что он так вот с бухты-барахты пришёл сюда, а теперь не знал даже, о чём и говорить.

Но ему не пришлось долго терзаться. Все встали и дружно вышли. Они остались вдвоём в кабинете. Было тихо. Иван Николаевич тоже поднялся, перешёл через красную дорожку и сел рядом с Сергеем.

Я вижу, что хорошего ты мне ничего не скажешь!

Да нет, вроде бы всё ничего

Полно. Кое о чём сам догадываюсь, а остальное выкладывай проще говорить будет.

Сказать, конечно, есть что, Сергей огляделся

Непривычно? Я уже скоро перебираюсь обратно.

Обратно?!

А что ты удивляешься? Думал, я тут навсегда? Нет. Тянет вот обратно, помолчали. Ну, ладно это обо мне, а теперь о тебе.

Я тоже перебираюсь.

Не понял, Иван Николаевич повернулся на стуле.

Ухожу из института!

Уходишь?

Хотел раньше вам сказать, да видно, правда, что

Брось каяться! Когда же надумал и почему? Выкладывай, выкладывай!

Сергей не умел долго рассказывать, да, собственно, долго рассказывать и нечего было. Иван Николаевич сидел вроде бы грустный, опустив голову на грудь, и не шевелился.

Когда Сергей закончил, он встал и начал ходить по кабинету Кто-то заглянул в дверь, но он сделал жест, чтобы не мешали, и снова ходил взад и вперёд. Потом остановился против Сергея:

Это уже окончательно? и сам себе ответил: Да, окончательно. В этом возрасте всё проще. Жаль, он снова походил вдоль стены, задевая всё один и тот же стул, очень даже жаль. А я рассчитывал с тобой поработать. Парень ты с головой, да ты и сам это знаешь, что тебе говорить, но жаль.

Последние слова он произнёс как-то отчуждённо, и Сергей подумал, что зря сюда пришёл и что теперь он никакой помощи здесь не получит, да, собственно, он и не знал точно, за помощью ли сюда шёл.

Но чем я тебе могу быть полезен? спросил Иван Николаевич сухо.

Два вопроса, ответил Сергей, злясь, во-первых, меня не отпускает наш кадровик, а во-вторых, я не хочу убегать трусом.

Поясни!

Это правда, что на меня написали анонимку?..

Иван Николаевич подошёл вплотную к Сергею и встал напротив. Сергей тоже поднялся со стула. Теперь они стояли лицом к лицу.

Тебе это очень важно знать?

Да, очень! После меня здесь остаются люди и тема

Люди и тема, повторил Иван Николаевич. Да, ты прав, люди и тема остаются, но пусть это тебя не волнует

А меня волнует! загорячился Сергей.

Иван Николаевич тоже вспыхнул, было заметно, как ему трудно сдержаться.

Знаешь что, сказал он совсем тихо и взял Сергея за локоть, я старше тебя, я видел и пережил то, о чём ты только слышал. Думаю, что ты мне веришь, пусть это тебя не волнует, договорились?

Сергей пожал плечами и сел.

Ну, а что касается другого, то ты, конечно, опростоволосился надо вот и было прийти пораньше, посоветоваться. Не с того конца ты немного начал, теперь исправлять придётся. Жаль только, что уходишь ты, Серёжа! Я, честно говоря, на тебя рассчитывал. Но не подумай, я не уговариваю. Штаммеру привет передай, я у него лекции слушал, он славный человек и большой учёный, конечно. Это хорошая школа.

Сергей посмотрел на него снизу вверх, и ему вдруг почему-то очень жало стало этого человека. Он даже не мог объяснить себе этого чувства. А может, не его, а себя стало жаль ему. И вдруг со всей остротой он почувствовал, что должен окунуться во что-то новое и совсем неизвестное ему. И какой-то тайный страх сжал вдруг голову, и сделалось жарко, и захотелось броситься отсюда вон, и бежать, бежать или забиться на стенд в дальний угол, прислониться к тёплой гудящей трубе сброса, смотреть оттуда из-под опущенных ресниц на Веру и тихо чему-то радоваться, Ему вдруг так больно стало сознавать, что это кончается, что даже глаза повлажнели и на одно мгновение мелькнула мысль: Остаться!, и всё снова с бешеной скоростью завертелось и оказалось на своём месте.

Сергей помедлил, встал и, не прощаясь, направился к двери. Иван Николаевич провожал его взглядом.

Подожди.

Сергей обернулся в самых дверях и вопросительно посмотрел: Иван Николаевич стоял и будто что-то рассматривал на столе.

Скажи честно, по-мужски, только не обижайся, если хочешь, ничего не говори: ты уходишь из-за Веры Николаевны? Иван Николаевич поднял глаза и посмотрел на Сергея прямо.

Ни любопытства, ни даже вопроса не было в его взгляде. Какой он усталый, снова подумал Сергей.

Нет, не из-за неё, а для неё, он помедлил, может быть и вышел.

Какой чёрт занёс меня к нему? ругал он себя. Очень мне нужно было это объяснение!.

Веру Николаевну он встретил по дороге и, предупреждая её вопрос, сразу же сказал:

Нет, не отпускает! И вообще, не надо, пожалуйста, об этом. Если у тебя есть настроение, пойдём на стенд, я хочу тебе рассказать, что я придумал, и пока я ещё здесь, может, успеем что-нибудь попробовать.

Она хотела перебить его, спросить, чем всё же закончился разговор и что теперь делать, но Сергей уже ничего не слышал, он уже говорил совсем о другoм.

Понимаешь, если поставить осциллограф, то можно намного уменьшить ошибку при отсчёте времени и даже вообще не производить никаких замеров вручную, а после опыта выбирать наиболее стабильные места по ленте и рассчитывать потом их прямо с листа на машине.

Вера смотрела на него и завидовала. Она видела, что все эти неприятности, хотя и не забылись, но отошли далеко на задний план, и она понимала, что, очевидно, он прав, потому что по-другому устроен, и ему трудно понять, что она сейчас ничегошеньки не соображает после такого утра, когда ей пришлось столько поволноваться за него, а он пришёл и на тебе совсем о другом. Нет, это не эгоизм, повторила она про себя.

Ей очень хотелось, чтобы это было так.

А Сергей ничего не замечал. Он рассказывал ей, как надо приспособить осциллограф, и где заказаны уже переходники, и какие необходимы штуцера для датчиков, и как потом, если удастся, можно будет легко на машине всё это прогнать и ничего не считать вручную.

Он говорил долго. Набросал целый ворох эскизов здесь же, на обороте диаграммной ленты. Потом безо всякого перехода, мельком взглянув на Веру Николаевну, сказал:

Это хороший способ рассказывать до тех пор, пока сам не поймёшь. Мы ещё так к экзаменам готовились

Сколько Сергей ни старался себя успокоить, но чем ближе подходил злополучный вторник, в который ему предстояло последний раз прийти в институт, тем больше он нервничал. В лаборатории все, разумеется, знали уже об его уходе, и чего только не говорилось ему в глаза и за спиной.

К тому же неожиданно позвонила секретарь Штаммера и сказала, что ему надо зайти в их отдел кадров и переписать автобиографию, а впрочем, он может написать её сам, только осветить все вопросы, которые положено, а та, которую он написал, совершенно не годится.

Сергей поехал в отдел кадров и с недоумением смотрел на листок, который ему вернули, и на вопросы, которые дали.

На листке было всего тринадцать строчек. Несчастливое число, так решил Сергей. Было бы четырнадцать не вернули бы!.

Он сидел перед листом бумаги и тупо смотрел на него писать было явно нечего. Ну, добавить, на каком языке кроме родного он может ещё изъясняться Сергей усмехнулся, вспомнил свою рыжеволосую англичанку и даже улыбнулся, но быстро стёр улыбку место не располагало к таким проявлениям Потом он почему-то вдруг вспомнил Нину и то, что она собиралась сама изучать французский язык хотела читать в подлиннике Золя и Бальзака. Всё это было так давно! И сколько всего уже было в его жизни! Но к автобиографии для отдела кадров это не имело никакого отношения здесь нужны были цифры, даты, факты, а у него всё больше были планы, мечты и переживания! Какое дело им до этого!

Всё неслось мимо Сергея с космической скоростью и непонятностью, но стоило ему на чём-нибудь задержать взгляд, как это вдруг останавливалось, и время останавливалось тоже. Поэтому Сергей старался ничего не замечать и ни на что не обращать внимания.

Он не страшился ни новой работы, ни нового коллектива, потому что знал, что идёт работать, и всё остальное отошло уже на задний план, не имело ни контуров, ни вспышек это было фоном. Он чувствовал, что потом будет всё: и своя новая Дробышева, и свои лаборантки Зины, и своя бесцельная трата времени ради каких-то мелочей, но всё это он только подспудно чувствовал. Он стоял перед отвесной скалой, и верх её был закрыт туманом. Неизвестно, ни как на неё лезть, ни сколько придётся потратить на это времени, но обхода нет, и нечего заранее травить себя трудностями подъёма и высотой надо лезть, а там будет видно.

Вера переживала значительно больше и острее его уход, переживала так, будто ей предстоит завтра встретиться с новыми людьми. Она не говорила Сергею, но страшилась того, что ему будет нелегко не только с людьми при его далеко не ангельском характере, особенно когда надо ими руководить, но что ему придётся там туго и по работе, потому что ребята туда приходят подкованные, с университетским физматом.

Сама она уже получила под своё начало Зину и дивилась тому, что ей теперь ничего не стоило разговаривать с ней, совершенно не вспоминая о том, что эта бедная Зина говорила всего каких-нибудь два месяца назад, а может, и сейчас говорит за её спиной. Ей бы дырку просверлить у нас в комнате в стене потайную вот она была бы на своём месте. Но ни раздражения, ни обиды не было не только в словах, но и в сердце она просто её жалела и думала об этом, наверное, потому что старалась чем-то отвлечь себя.

А почему мы должны так нервничать все? спрашивала она себя. Надо пить транквилизаторы это, говорят, медикамент двадцатого века, нервы не в порядке чего тут нервничать? и сама себе отвечала: Всё сразу!.

Вечером позвонил Валька, и она страшно обрадовалась, стала звать его прийти немедленно, но он сказал, что звонит из редакции сегодня ему всю ночь дежурить, и вот решил позвонить. Они говорили долго. Oбo всём сразу, как обычно разговаривают по телефону, особенно после долгого молчания и когда трудно было после этого первый раз поднять трубку.

Вера расспрашивала его о работе, о планах, о девушке, которую видели все, кроме неё, она даже обиделась на него за это!

Валька рассказывал ей обо всём, рассказывал так, как ему давно хотелось кому-то рассказать, и если бы она сидела напротив, он, может быть, многое бы пропустил, а так казалось проще, когда он не видел её глаз. И он говорил ей, что скоро понял, что место его совсем не там, что Сергею всё это по нраву, а ему нет, но всё равно куда было уходить среди года? И не говорил он им ничего не потому, что не верил, а чтобы не стали его разубеждать и уговаривать, дошло бы до мамы, а она стала бы волноваться. И что девушку он ни от кого не скрывает, а просто ему очень трудно почему-то прийти с ней к Вере Николаевне, и, может быть, она сама догадается, почему

Ей стало грустно после этого разговора, и она тихо вытирала щёки от слёз, чтобы не заметил Сергей.

Потом они допоздна читали, как это часто теперь случалось по вечерам, стихи Вера просвещала Сергея. Читали и молчали, и снова читали и молчали. Они никогда не говорили о том, что только что прочли. Бывало, через несколько дней возвращались к этому, но не перечитывали, а обменивались несколькими строчками вслух или короткими замечаниями. Спорить им было трудно Сергей не умел здесь отстаивать то, что чувствовал, а порой стеснялся сказать то, что думал, чтобы не попасть впросак. Ей так назначено: пылать иногда повторял он. Вспоминал Вальку и думал, что, возможно, у него талант, которому ещё труднее не зачахнуть, а найти место под солнцем.

Из всего, что произошло за последнее время, Валькины стихи произвели на него самое сильное впечатление. Он не брался судить, хороши ли они или плохи, да и послушал-то он всего одно стихотворение, но он чувствовал в них неосознанно истинность то, чего он добивался всё время в своей работе. Он не знал, как к этому шёл Валька, но сам мог представить, что даётся это непросто. Что найденную им, Сергеем, истинность в лучшем случае оценят сто, ну, двести, ну, триста специалистов, и что Валька может рассчитывать на то, что его поймут все. Он завидовал ему, как завидуют тому, кто умеет делать нечто необыкновенное, что тебе не дано и чему ты никогда не научишься, как завидуют фокуснику, гипнотизёру или восточному факиру, заставляющему змею раскачиваться в такт изнеженной и изломанной мелодии, это была зависть, рождённая не злобой и корыстью, а радостью удивления и восхищения.

Во всяком случае, я не ошибся в этом парне, радовался Сергей, он время даром не терял! Сразу никто ничего не находит! Что, его в литинституте стихи научат писать, что ли?

А что, ведь в этом есть что-то непознанное то, что называют от бога точно иначе бы у нас был миллион поэтов, а так, слава богу, их сотни три, не больше, да и то, говорят, больше половины никуда не годится!.

С Верой о предстоящем переходе они больше не разговаривали. Сергей видел, что она переживает, но не умел её успокоить и поэтому старался перевести чуть возникавший разговор на другую стезю.

Дай-ка, что ли, молочка за вредность, говорил он иногда, и она понимала, что не стоит опять начинать всё сначала.

Он часто теперь оставался ночевать у неё, она радовалась и не старалась скрывать этого. Дома догадывались, что происходит, но не тревожили его расспросами, а сам он не решался сказать. Так всё и продолжалось, и неизвестно сколько ещё должно было тянуться. Но Сергей точно знал, что пока какое-нибудь событие не поможет ему, он не сумеет объясниться со своими родителями. Это раздражало его. Если бы Вера согласилась с ним расписаться всё было бы просто и ясно, а так что он мог сказать дома? Но она не хотела даже слышать об этом. Зачем? спрашивала она. Тебе плохо? Уходи! Я ведь не могу тебя привязать, да и нечем! А вдруг тебе станет плохо со мной, и ты меня жалеть начнёшь! Ну, что молчишь?.

Он уже и не пытался заговаривать об этом.

Ему было хорошо. А счастье плохой советчик.

На новую работу он шёл по новому, только что выпавшему снегу.

Он послонялся минут двадцать и теперь не спеша шёл по ещё не истоптанному белому покрывалу, оборачивался назад и на ходу рассматривал, какие остаются следы. Вот здесь, сразу позади, они были чёткими, а там, чуть дальше, уже не такими резкими, а затоптанными, перекрытыми другими отпечатками, более свежими, последними

Настроение было приподнятое. Он немного волновался, как если бы ему сейчас идти сдавать экзамен, не сложный и не решающий, но экзамен, каких уж немало ему пришлось сдавать.

Он шёл и по привычке думал не о работе, не о новом начальстве своём, ни о чём, связанном с этим. Всё как-то настраивало его на необычный, несколько торжественный и потому поверхностный образ рассуждения.

Он перескакивал с предмета на предмет, вспоминал вдруг и некстати совершенно пустяковые мелочи и по непонятным законам ассоциации переходил к не связанным, казалось бы, с предыдущим серьёзным темам.

Он уже в тысячный раз задавал себе вопрос, на который ответа не было. И эта отрицательная однозначность раздражала его. А если бы я не был инженером, исследователем, ну, хорошо, учёным, кем бы я мог стать? Его волновала не та случайность, которая заставила бы добывать хлеб насущный любым способом, а та закономерность, которая должна была обязательно привести его на то место, которое он должен занимать в жизни. Именно на то и ни на какое другое. Его мучил вопрос соответствия каждого его назначению.

Ведь это должно быть! Ну, скажем, то, что говорят: на роду написано! Как узнать, что мне на роду написано?! А может, я могу писать стихи не хуже Вальки! А ему вот как раз и следовало бы заняться вечным теплообменом! Вполне! И как довольна была бы его мама! При чём здесь его мама?.. Ах, да, возможно она знает истинное назначение и призвание своего сына? Да. Да Возможно.

Он не чувствовал никаких угрызений совести, и всё же его терзала мысль о том, что вот он, ещё без году неделя прописавшийся в исследователях, должен теперь уже по-настоящему назвать себя таковым и отвечать на всю железку не только перед людьми, но и перед собой. Другие могут в меня поверить, и я могу оказаться таким, что эту веру оправдаю, но, чтобы не спятить, надо ещё и самому поверить в то, что они все не ошиблись, иначе каюк. Иначе моя драка кончится самонокаутом.

Себе соврать невозможно Впрочем, иногда невозможно и признаться самому себе, что ты обманулся

Он шёл теперь совсем в другую сторону от дома, чем раньше. Не было прежнего автоматизма, когда он мог стоя ещё подремать несколько остановок в троллейбусе и выйти точно на своей.

Он невольно обращал внимание на всё, что происходит по сторонам, и это нисколько не отвлекало его мыслей. Ему всё было любопытно: и эти развороченные жёлтые глиняные губы траншеи под газовую трубу он на ходу прикинул, какого она диаметра и на какое давление потянет, и этот недостроенный дом, уродливо торчащий среди низких соседей, теперь и церковь не смотрится, а раньше было как-то уютнее

Новый пропуск неприятно отдавал не то столярным клеем, не то какой-то пластмассой и оттопыривал оторванный, как у всех мужчин, угол карманчика слева на груди

Валечка, секретарша Ильи Марковича, встретила его в дверях и проводила в лабораторию.

Вот ваш стол, Сергей Алексеевич, она показала на огромный двухтумбовый новенький стол у окна, а в верхнем ящике записка от шефа.

Спасибо, Сергей уселся. Блаженно вытянул ноги, как после десятикилометрового кросса, и потянул верхний ящик.

Шеф просил явиться к половине одиннадцатого в комитет.

Было полчаса десятого только что начался первый рабочий день на новом месте.

Он встал и снова направился к двери. Валечка предупредительно выросла на его пути, и ему показалось, что она насмешливо улыбается, даже трудно было сказать, почему он так решил, может быть, потому, что она умела нравиться и всем немножко улыбалась, но так, что в любой момент улыбку можно было или проявить, или перевести в услужливую мину.

Я поехал в комитет.

Хорошо, если будут звонить, я передам, слегка кивнула головой и подождала, пока он скроется за дверью.

Кто же мне будет звонить! ему стало вдруг ужасно тошно. Захотелось обратно в свою нору, на стенд, усесться на крышку самописца и опереться спиной на тёплую гудящую трубу сброса. Ему захотелось вдруг хоть на секунду заглянуть туда Он лихорадочно нашарил двушку в кармане и ринулся через дорогу к автомату. Трубка попалась простуженная, она издавала неправдоподобно хриплые гудки, и ему не пришлось изменять голос.

Степнова у начальника ответил голос, и он даже не мог определить чей.

Он представил себе Веру, сидящую напротив Бороды. О чём они могут говорить? О чем? Конечно, о плане и о том, как вовремя закрыть тему!

Чему радуешься! оборвал он себя, вот уже едешь в комитет! А зачем? Ясно зачем утверждать свою тему.

Он шёл и думал о том, что снова начались накладные расходы. Но кто же это сказал, что самое лучшее в жизни это путешествовать? Какой-нибудь бродяга, Миклухо-Маклай или Пржевальский, а может быть, Арсеньев? Так бог с ним, с накладными, а что, в пути их нет разве? Да здравствуют путешествия!

Пожалуй, всё же энциклопедистам легче жилось, прямо сказать, зато какое чистое поле: хочешь иди в эту сторону, надоело поворачивай

Он подошёл к ещё одной телефонной будке. Набрал номер.

Я слушаю, раздался Лёнькин голос.

Что ты слушаешь, старик? Я звоню с новой службы, так вот получилось, что раньше и позвонить не собрался. Да нет, не в этом дело, Лёнька, шеф толковый А телефон запиши

Вера Николаевна рассеяно смотрела на зайчик зеркального гальванометра и думала совсем о другом.

Здесь, на стенде, был микроклимат. От нагретых труб шло приятное тепло, а ноги обдувала струя воздуха из отвода, сделанного Сергеем. Без этого зимой кафельный пол так холодил ноги, что не помогали даже валенки.

Она сидела на стуле, прищурив глаза, и за жёлтой точкой зайчика видела солнечный берег, жёлтый-жёлтый песок и ленивые всплески волн.

Когда это было? Она мучительно вспоминала и не могла вспомнить, когда ещё такое было, именно это ощущение. Сначала её раздражало такое бессилие, но потом сквозь какую-то полудрёму она почувствовала себя совершенно маленькой. Тогда с ней случилось нечто подобное: будто однажды всё это уже было точь-в-точь как сейчас, будто она уже была в этом месте, и всё совершенно повторяется, словно ещё раз прокручивается лента кино. Какое самое счастливое для неё время?!

Наверное, детство, каким бы трудным ни было, всё равно самое счастливое время! Вот будто так лежат тетради на столе, и подружка кричит в окно: Верка, Верка!, и нет никакой охоты сдвинуться с места сто раз так повторялось!

Или ложишься спать, и ползут по потолку огни, таинственные и такие притягательные, что стоит прищурить глаза и уже несёшься с ними, легко перелетая крыши и провалы улиц. И сон наступает безо всякого перехода, и невозможно отличить и провести ту черту, найти ту точку, которая укажет момент перехода.

Можно, прерывает себя Вера, надо продифференцировать функцию. При чём здесь производная?.

Она снова смотрит на зайчик гальванометра и снова будто углубляется в него и по лучу, столкнувшемуся с экраном, вновь туда, в повторение, в бесконечное повторение.

Ей хватает опытов. Она не может совладать с обобщениями, и ей надо накопить ещё данных. Ещё одна кривая, и ещё, и ещё а потом получится само собой: чтобы расширить границы и ничего не решать это же природа, и теперь нужна только аккуратность.

Это не так элегантно, зато наверняка, и никто не станет оспаривать выводы, потому что они уже подтверждены.

Она думает о том, что Сергей не стал бы так делать, что, конечно, красивее дать обобщённое уравнение, решить его и потом подтвердить для убедительности несколькими разбросанными произвольно точками или по крайней мере уж рассчитать спланировать эксперимент и наверняка знать, что нужно исследовать поле именно в этих и никаких других точках. Она это знает, но не хочет сознательно так делать, потому что потом начнутся бесполезные доказательства в КБ. Они ничего не знают про планирование эксперимента и понимают его в чисто организационном значении, и им очень непросто доказать, что совсем не обязательно исследовать именно тот образец, который поставят в машину, если есть уравнение, достоверно распространяющееся на всё рабочее поле.

Она всё это знает, эта мудрость ей сегодня нужна для того, чтобы проще жить, и это она знает. Сначала ей становится стыдно: Какая ж это научная работа?. Потом она успокаивается тем, что в интересах дела такой способ вернее и, как это ни странно, быстрее. Так её данным сразу поверят и возьмут их в работу, и если машина не пойдёт, будут искать причину в каком-то другом месте и не тратить напрасные усилия на то, чтобы проверить по сути правильные данные, положенные в основу расчёта. Она знает это, она успокаивает этим себя, и только одно не даёт ей поставить точку: Сергей бы не стал больше никаких данных собирать. Он бы составил уравнение и решил его, так как он уже это сделал, решил бы его на основе полученных данных для всего класса и потом проверил бы. Сергей не стал бы обращать внимание на реплики невежд и пошёл бы дальше: вот уже и осциллограф для более тонких замеров. Он был уверен и берёг время, а она сидит и делает ненужную работу, делает только потому, что не имеет силы доказать её ненужность и переломить общее мнение в необходимости такого исследования.

Не я одна, успокаивает себя Вера. И от этого ей становится невыносимо тошно. Хочется вскочить, и выключить все приборы, и побежать на компрессор, и сказать Георгию Степановичу, заорать во всё горло, что ей больше не нужен воздух! Не нужен!!! И броситься назад, и задраить модель заглушкой, и снять её со стенда, и спустить со второго этажа в тёмную кладовку, чтобы она там ждала своей очереди на списывание по инвентаризации

Нет, она ведущий теперь специалист в институте в этой области, и госкомиссия следит за выполнением работ, и к её мнению прислушиваются, и никуда она не побежит, и ничего не включит, и не переменит

Зайчик уже подбирается к нужному делению скоро надо будет делать замер, записать ещё одну строчку в журнал. А когда снова наберётся этих строчек тридцать или сорок, то есть примерно через два два с половиной месяца, отдать всё Сергею, и он посчитает и старые и новые данные вместе, и получится отличное уравнение.

Он посчитает у Лёньки на работе на его машине, по новой программе, которую теперь сам составит в Алголе, или нет, даже эта программа уже готова, это стандартная программа, ну да, ведь Лёнька ей сам рассказывал, что такая программа уже готова, а за основу взята составленная ещё Сергеем.

Красота, чёрт с ними, с этими двумя месяцами работы, получится красивое уравнение! И эта милая машина выдаст ей совершенно точно и интервал каждого коэффициента по заданной вероятности, и

Она приоткрыла один глаз и оценила сразу по привычке, что ещё минут сорок или час можно сидеть вот так: спокойно, не двигаясь.

Он наверняка звонил, когда я была у Бороды.

Поломать! Всё поломать! У меня нет судьи! Но я должна эти данные, я их задолжала!

Она остановилась и посмотрела на себя, опустив голову.

Ничего я не поломаю!.. А его-то всего первый день нет!

Она вспомнила, как он сегодня уходил и она сказала ему:

Не сутулься, ладно, не забудешь?

Ладно, мамочка! он улыбнулся как-то грустно и пожал по обыкновению плечами, но всё не уходил и держал её под руку.

Нет, Серёжка, ты уже вырос, она почувствовала, что глаза опять повлажнели, и опустила ресницы

Я тебя люблю, и он дотянулся до её губ, а когда Вера подняла глаза, впереди уже в нескольких шагах сутулилась его спина.

Не обернётся, подумала Вера. Она стояла, и ей очень хотелось, чтобы он обернулся. Не обернётся! Не обернётся! твердила она. Потом наконец не выдержала сама и быстро свернула в переулок.

1. Этот роман был написан в конце 60-х начале 70-х годов ХХ века, когда компьютеры ещё не были в обиходе, а со счётными машинами надо было разговаривать на специальных языках, одним из которых был Алгол.