Аннотация: Рассказ про человека, который развозил керосин по посёлку, потом провели газ, и он подарил свою лошадь и телегу детскому дому
Михаил Садовский
ПАРНУСЕ
На земле были разложены картонные разобранные по выкройке ящики, газеты, клеенки, и на них грудилось все, что можно себе только представить в захламленном десятилетиями сарае из почерневших досок и с земляным полом, все что годами без прикосновения хранилось в ящиках под кроватью, в старом сундуке, в диване под сидением и на кухонной полке на самом верху, куда хозяйка заглядывает только при переезде... Трудно даже описать, что это было - от ржавых и кривых гвоздей до дырявого медного таза, в котором когда-то варили варенье, от ложки с мерными полосами-делениями по ее периметру в глубине до безмена без пружины, от старого тюбика резинового клея из велосипедной аптечки, в котором уже десять лет как ничего не было, до керосиновой лампы с отскочившим колесиком для регулировки высоты фитиля... Владельцы этих сокровищ стояли в ряд вдоль улицы, идущей к рынку, и как это ни странно, около них всегда толпились люди, потому что нет ничего интереснее этого добра для того, кто понимает в жизни и в драгоценностях...
- Я делаю парнусе? Я просто живу! - разговаривала сама с собой Дора, одетая поверх всего в плащ-палатку еще довоенного образца, потому что несмотря на жару, обещали дождь, у нее ломило поясницу да и не было на земле места положить эту гору брезента. "Ничего, еще не смертельно душно!" - она разговаривала в основном сама с собой, потому что считала - и достаточно справедливо - что ее не понимают. Она артистически расхваливала свое добро, лежащее на старой клеенке, состоявшее из множества полезных в хозяйстве мелочей и перевозимое ею многократно из дома сюда, и почти в том же, не убывающем, количестве, обратно. Когда заканчивался трудовой торговый день, она сгружала это все в старую детскую коляску, тяжеленную, на резиновом ходу с надувными, но давно спущенными колесами, везла, с трудом толкая по песку, свой лимузин домой и закатывала прямо в сарай, а назавтра снова появлялась с ним на своем обычном рабочем месте возле палатки, в которой торговали рыбой.
Сегодня Дора не пошла на свою торговую точку - она ждала керосинщика. Прогресс прогрессом, но за все надо платить. Когда стали устанавливать газ в огромных железных ящиках по два баллона на дом и устанавливать газовые плиты в кухнях, Дора загорелась. Целый месяц она мечтала, как наконец, хорошо у нее станет: она избавится от этой черной керосинки, которой, наверное, уже двадцать лет и которую невозможно отмыть, и воздух у нее в доме станет замечательный - без этого чада, который выветрить невозможно, хоть всю зиму двери настежь... Она мечтала и... одновременно считала. Что она считала? Сколько получает пенсии в месяц, сколько присылает сын с Урала, сколько стоит железный ящик, два баллона, газовая плита на две конфорки, труба, которая их соединяет, работа и выпивка рабочим... Получалось, что два года ей не надо вовсе готовить, и есть тоже не надо, потому что все деньги надо отдать за эти баллоны, ящики и плиты с трубками... Так какой же это газ и какое облегчение? Поэтому она так и осталась со своей керосинкой... Но Бог все же милостив, и когда соседке провели газ, та отдала ей свой почти новенький, может, всего пятилетней давности, керогаз.
Эта Марина вообще замечательная женщина: она прежде чем что-нибудь выбросить, всегда показывает ей, Доре, и, конечно, всегда находится место в сарае - пусть лежит, стоит, ждет своего часа - оно же есть не просит. Так Дора обзавелась керогазом, что по сравнению с керосинкой было несомненным шагом вперед. Во-первых, он не вонял и не коптил, как керосинка, во-вторых, он жег намного меньше керосина, и в-третих, он быстрее готовил, почти как газ... Так зачем ей два года голодать!
И сегодня, как раз должен приехать керосинщик, но никогда не знаешь, в котором часу, и дос из а вейток ин коп (и это головная боль)...
Но в это время послышался грохот пустого ведра за окном и сиплый зычный голос керосинщика:
- Каму карасину! Карасин!
- Вос шрайсте! Их гер!.. - прокричала Дора в ответ в открытую форточку, - Я слышу, - взглянула на себя в зеркало и засеменила на крыльцо. Там она подхватила уже приготовленный десятилитровый бидон и направилась, неспеша, даже важно к калитке. На улице, прямо на углу, через дом от нее стояла лошадь, запряженная в телегу, к которой обручами была прикреплена довольно большая горизонтально лежащая скорее бочка, чем цистерна. Рядом с ней стоял плотного сложения человек в прорезиненном, когда-то коричневом плаще и соломенной шляпе, но от старости цвета асфальта, на который пролили бензин или масло.
- А! - обернулся к ней человек и приподнял шляпу настолько, что обнаружились его поседевшие, но весьма густые и не свалявшиеся кудри. -Приветствую вас, уважаемая Дора Максимовна! Пожалуйте вашу тару, - он степенно взял у нее из рук бидон, неспеша отвернул крышечку, затем поставил его на землю, налил в свой небольшой бачок из цистерны шипящей и пенной струей половину, а затем огромным половником зачерпнул из него и аккуратно через черную воронку стал наполнять Дорин бидон.
Он уже и не помнил, сколько лет развозил керосин по поселку - может, двадцать, а может и все двадцать пять, но давно - поэтому его все знали. Он никогда не болел, никогда не пропускал назначенных улице дней и не путал их, всегда давал в долг, если не было денег, и ему всегда отдавали.
Его всегда угощали, кто огурчиками и редиской со своей грядки, а кто и пирогом или домашней колбаской. Он не отказывался, но никогда не ел при людях - все складывалось в аккуратный ящичек сбоку от цистерны на подводе.
И лошадь его была подстать ему - степенная, неторопливая и безотказная в работе и общении. Дети кормили ее падалицей яблок, которые она очень любила, и, когда смотрели, как Маня хрумкает ими и подбирает сочными мягкими губами выпадающие кусочки, у них у самих текли слюни.
- Так что, Дора Максимовна, дождусь ли я от вас ответа? - спросил он, глядя ей прямо в глаза, и ясно было, что продолжается давний разговор.
- Слушай, Семен, сколько лет уже прошло, как умерла Клава? - собеседник только вздохнул и пожал плечами.
- Я сегодня считала, так получается уже одиннадцать...
- Я же и говорю вам - пора решать.
- Решать, что решать? - она повторяла ему это двадцать четыре раза в году, не больше и не меньше, потому что он привозил керосин два раза в месяц, каждые две недели. - Что решать. Если ты один и я одна - это же не значит, что мы должны жить вместе!
- Нет, нет, нет, - возразил Семен, - тут, извините, другая арифметика. Вы одна, а у меня чувства - значит, нас двое, и это значит еще, что получается Семен плюс Дора, вот какая сумма!
- Сумма! Тебя можно разве убедить? Нет, же как отмыть от этого запаха. Как же можно жить с этим запахом?
- Это справедливо. Но мы проведем газ, а я пойду работать на газозаправочную станцию. Мне уже много раз предлагали - это преспективная работа! Идет же газификация села, вы понимаете?!
- Что идет, куда идет? Газификация... Если даже я тебя отмою от этого керосина, так как же я пойду за тебя - ты же крещеный, а я еврейка.
- Так что? - возразил Семен. - Что у нас таких мало? Даже в поселке я человек десять насчитаю!
- Это все молодежь. Они вообще ничего не знают и знать не хотят!
- И правильно, - подтвердил керосинщик.
- Правильно. Что правильно? Ты же не можешь стать евреем!
- Зачем? - искренне изумился Семен.
- Зачем, зачем? А что же мне на старости лет идти в церковь креститься?
- Не надо! - убедительно махнул рукой Семен, - не надо. Мы можем и в ЗАГС не ходить, будем жить гражданским браком.
- А что скажет мой сын?
- Что он скажет? - сдвинул шляпу на затылок керосинщик.
- Он скажет, зол эр зайн гезунт( чтоб он был доров): "Майн маме геворн мишуге!" Ду форштейст? Ду форштест нит!.. (моя мама говорила сошёл с ума! Ты понимаешь? Ты не понимаешь!)
Этот разговор продолжался много лет, и неизвестно, чем бы кончился, но после того, как во многих домах зажглись голубые подсолнухи на газовых плитах, загудели колонки и, как невиданная роскошь, благодаря им потекла из кранов горячая вода, в сельпо завезли маленькие газовые плиты с двумя пузатыми баллончиками, которых говорят, если умеренно жечь газ, хватало каждого почти на три недели!
Дора снова занялась подсчетами, и выходило, что теперь ей нужно не есть и не пить всего восемь месяцев, тогда вполне можно заменить эру керосина на газовый рай...
Но время шло... Однажды их видели в кино у станции. Многие проходили мимо и не узнавали: он в своей тройке стального цвета с галстуком оказался высоким и стройным мужчиной... а некоторые удивленно здоровались и даже останавливались... В ответ Семен кивал, и шляпа темного велюра, насаженная на макушку, заслоняла половину фотографически застывшего лица... Дора в это время шла по прямой, держа его под руку, не давая замедлить движения и уставив свои глаза в нечто только ей ведомое и, наверное, очень занимательное...
Весь сеанс они просидели молча, даже не поворачиваясь друг к другу. На обратном пути Семен не выдержал:
- Где они это видели?.. Я сам служил... старшим сержантом был...
- Там? - неуверенно спросила Дора.
- Ну, в армии... тоже на границе, - тогда Дора, помолчав, ответила совершенно уже уверенно и другим тоном:
- В кино... и видели...
Вскоре после этого похода на дверях поссовета в который раз вывесили огромное объявление о газификации, должность Семена сократили, а его самого перевели, как он и говорил, в новый трест... Люди потянулись за керосином к рынку, давно опустевшему. Позади заброшенной церкви в низенькой кирпичной постройке с новой силой закипела жизнь сельской керосинной лавки, в очереди невольно темы разговоров сворачивали на тяготы снабжения и, конечно, уж на то, что "при Семене лучше было".
Поселок пропустил момент, когда он вкатил два чемоданчика на двухколесной тачке в дорину калитку....
На вторую же ночь, когда еще и не начинало брезжить, он потихоньку выскользнул из-под одеяла, и когда Дора пошла взглянуть, почему он так долго не возвращается, обнаружила, что нет его сапог и старого плаща... а когда уже совсем рассвело, он вернулся и стал спешно собираться на работу. Дора молчала, но он сам произнес, не оправдываясь, а как бы сообщая о само собой разумеющемся:
- Маню ходил проверить.
- Так это надо ночью? - поджала губы Дора.
- Ее тоже сократили.
- А?! - Дора была возмущена. - И что она теперь будет делать?
- Лошадь? - удивился Семен.
- Лошадь, - практический ум Доры не давал ей покоя.
Через несколько дней Семен вернулся домой в неурочное время, переоделся и отправился в поссовет. С кем он там говорил, что делал...
- Надо из моей избушки все вещи перевезти, - сообщил он Доре, когда вернулся усталый и нахмуренный.
- А что такое? - поинтересовалась она.
- Я ее продал... Ну, зачем нам два дома?
- Да, - как обычно пожала губы Дора. - Зачем нам два дома?
- Я за эти деньги выкупил Маню... - сообщил Семен робко.
- Что? - удивилась Дора. - Лошадь?
- Да. Они бы ее на живодерню отправили... Она же старая... уже...
- На живодерню?! - возмутилась Дора. - А за ер аф мир!
- А я ее по живому весу выкупил...
- Как по живому весу? - совсем растерялась Дора. - Маню по живому весу?
- Нет, - оживился и осмелел Семен. - Я им по живому весу заплатил, а телегу они мне подарили - сказали: все равно списывать, мол, а тебе за отличную службу... ну, вроде премии... мол, пользуйся... Я ж последним возчиком то был... Все - газификация... - он устал от такой длинной речи и замолчал.
- И что? У нас теперь будет стоять лошадь??? - Дора совсем сбилась с толку.
- Ты знаешь, - робко начал Семен, - я, конечно, не посоветовался... это дело семейное... но я ее подарил...
- Подарил? Кого? Лошадь?
- Да... - потупился Семен.
- На день рождения?!
- Ну... Там на улице Льва Толстого детский дом... Понимаешь... у них же огромный участок и лес сзади... Они прокормят... А удобство какое... продукты привезти... молоко...
- И телегу тоже? -спросила Дора.
- Да.
- Слава Богу, хоть это догадался... И что?
- Вот деньги... что остались... Тут как раз на газ хватит... - Семен протянул стянутую резинкой скрученую пачку денег.
- Деньги... ейх мир а парнусе (тоже мне бизнес) - Дора даже не протянула руки... - И что?
- Теперь приглашают на торжественную передачу...
- Какую передачу? - не поняла Дора.
- В детский дом... лошади... честь по чести... дарственную... И вожжи вручить детям... - Дора опустилась на стул и тихо запричитала:
- Мишугенер, мишугинер... все сошли с ума... весь мир сошел с ума... - потом она встала и начала собираться.
- Куда ты? - остановил ее Семен.
- Как куда? Ты же сказал, что надо дом освободить.... Так пока лошадь еще твоя, надо это все перевезти... Там же в сарае наверняка столько добора, что на два газа хватит...