Ему было пятьдест три, двое детей, внук и внучка от разных дочерей, ей - тридцать, тоже двое детей от разных мужей, которых к данному моменту не было. Он тоже был одинокий, когда они случайно, если не считать судьбы, встретились по служебным делам на конференции, познакомились и разъехались по домам. Но её фамилия не давала ему покоя - он никак не мог припомнить, откуда она у него в памяти и почему хранится. Он промучился несколько дней, ничего не решил и, чтобы избавиться от навязчивой идеи, позвонил ей спросить, чем знаменит её род, что так втемяшился в его память.
Она сначала никак не могла понять, в чём дело, потом затруднилась ответить и сказала, что если уж его это так интересует и он три ночи не спит, пусть приезжает, посмотрит альбомы, может быть, мелькнёт знакомое лицо.
Он поехал. Без всякой задней мысли. Действительно, стал рассматривать альбомы и обнаружил знакомое лицо - сказочные дороги, - а следом вспомнил, что его отец сидел одновременно с этим человеком, оказавшимся её дедом, да и по их возрасту всё сходилось. Отец изредка ездил на встречи со своими выжившими солагерниками. Оттуда и фамилия осталась в его рамяти ещё с детства.
С этой встречи и выяснения почти родственных связей начался их бурный роман на глазах четверых детей и двух внуков, принявших всё происходящее очень неодобрительно с обоих сторон. Это ещё больше сблизило, кинувшихся навстречу друг другу людей, и сплотило.
В первую ночь он сказал ей, что дождался, наконец, своей женщины, и теперь, умирая, будет уверен, что ничего не пропустил в жизни. Она тоже не осталась в долгу и совершенно искренне поведала ему, что не предполагала, что может быть так хорошо, хотя у неё есть кое-какой опыт. Они жили, замечая только друг друга, и ничто им не мешало: ни дети и внуки, ни разница в возрасте, на которую он снасчала сетовал, ни бытовые неудобства, - всё оказалось переплавленным в их огне, и единственное, чего они боялись, будучи искушёнными в жизни, - зависти. Боялись суеверно и молчали, чтобы не сглазили их счастье.
Но страсть всегда качает на волне. Вверх - уткнулся макушкой в очередной потолок - снова на место, а вот, когда потянуло вниз - бывает, что не от чего оттолкнуться в глубине и впору захлебнуться собственным счастьем, что случается банально часто.
- Что, все евреи такие темпераментные? - спросила она его через несколько ночей.
- У тебя ещё будет время и возможность проверить. Набирайся опыта. - Но однажды она уронила нечаянно:
- Господи, ну, каждый раз одно и то же! Ты же умный - придумай что-нибудь! - Он придумал: уехал на следующий день в командировку и решил к ней не возвращаться. Она поняла, что ломает себе жизнь, душу, быт и стала искать его через общих знакомых, сослуживцев, газету, в которой он сотрудничал. Тщетно. Он был из тех, кто сначала думает, а потом - решает.
Он объявился сам, но даже не позвонил ей, а зашёл за некоторыми бумагами и застал её дома. Они ничего не сказали друг другу - не успели, такие размолвки и разлуки только разжигают страсть. Клясться они тоже не стали, но каждый, не сговариваясь, одновременно подумал, что такая глупость - потерять столько счастливых часов, которые можно было провести вместе.
- Я хочу тебе сделать подарок, - сказала она однажды в темноте.
- Сына или дочь?
- Нет. .. - она вытянула из-под подушки две перевязанные шпагатом общих тетради, очевидно, очень старые, потому что коричневые коленкоровые в мелкий рубчик обложки затвердели и края отгибались вверх, как у засохшего сыра.
- Что? - спросил он, ощупывая тетеради в темноте.
- Дедушка писал последние месяцы своей жизни. У него была потрясающая память, и он решил сохранить для людей свои страдания. Как он говорил...
- Что же ты столько времени молчала?
- Я и сейчас, - она зашептала еле слышно, - отдаю тебе в темноте, чтобы он не увидел. Он велел отдать их моим внукам, когда они закончат институт. Он верил, что тогда уже люди будут жить по справедливым законам.
- Что же ты нарушаешь его завет?
- Очень долго ждать. Я хочу, чтобы ты знал об этом раньше.
- Намекаешь на возраст - я же тебе говорил, что это неизбежно случится.
- Случилось то, что я не могу не показать тебе это. Вот моя единственная тайна. Во все остальные глубины, ты уже давно забрался, и - она счастливо засмеялась.
Только через неделю после тягостного чтения неустойчивого непонятного почерка с массой сокращений, намёков на само собой разумеющееся для автора и непонятное другим через столько лет, он смог оценить какую тяжёлую ношу ему предстояло теперь нести. Он думал, что и она хорошо не представляла себе, что ему подарила...
- Знаешь, что надо сделать с этим? - спросил он её тоже ночью, почему-то все серьёзные разговоры они затевали только по ночам .
- Тебе не понравилось? - огорчилась она, - Не интересно.
- Ты что в самом деле... или прикидываешься дурочкой.
- Тебе лишь бы получить своё, - обиделась она, сразу применяя запрещённый приём.
Конечно, что тебе может возразить оппонент, если ты ему в трудную минуту врежешь: А вы хромой! А?
- Зачем ты ?
- Это надо спрятать так, чтобы не нашли и не украли.
- Кто?
- Не будь дурой - это веский аргумент! Но перед этим надо скопировать и лучше не в одном экземпляре...
- Ничего не понимаю!
-Это потому, что ты не жила в то время, когда такое никто никому не показывал и не рассказывал.
- Да.
- Так не гордись - эти времена не кончились!
- Ты просто слишком напуган!
- А мне кажется, что ты просто дура!.. - ссора, как всегда перешла в другую сферу, где слова жестоко болезненны, а примиряющие аргументы безмолвно категоричны.
На следующий день он притащил домой пишущую машинку, стопы бумаги и копирки. Она поинтересовалась, зачем ему ещё машинка - одной мало? И он вполне резонно ответил ей: "Другой шрифт? И ничейная" . -Так, постранично меняя шрифты на бумаге, начал он гигантскую изнурительную и сладостную работу.
- То,что произошло с нашим народом, на совести всех людей, и корни злобы проросли все слои, классы, вершины и впадины. Этот грех невозможно ни искупить, ни простить, ни скрыть ложью или благополучием, и каждому ясно: все беды второй половины века оттого, что люди, все люди допустили этот грех и участвовали в нём. Такое поле зла нечем аннигилировать.
- Ты не преувеличиваешь? - с тревогой и тоской спращивала она.
- Преувеличиваю? Я жалею тебя и не говорю всего, что мне открылось. Но ещё одно: теперь каждому понятно, что это избранный Б-гом народ. Только поэтому Яхве послал ему такие испытания в доказательство верности ему. Он был уверен, что мы выстоим! Только мы.Ты понимаешь? Понимаешь? Нам кричали: у нас нет родины, мы космополиты, мы предатели, нам нечего терять!... мы потеряли столько, что ни один народ бы не выстоял. Но Он верил в нас и был с нами. Поэтому теперь мы должны быть с ним! Мы выстояли и не потеряли самого главного, с чего вообще всё начинается в мире... - она прислонялась к нему щекой, потом, когда глаза просыхали смотрела на него и шептпла: "Боже, каой бы ты ни был, Боже, спасибо тебе, что я не прошла мимо такой боли и поняла, что всегда есть высота выше и глубина глубже, но никогда не сравнить, что больнее... но... зачем ты это сделал, если это правда? Разве любимых так испытывают?
- Ты - гойка, и поэтому не поймёшь. Вы, гои, говорите только с сыном его... да и то... в оправданье безверья... поэтому вы так украшаете храмы, чтобы заслонить правду... - и она ничего не отвечала, потому что чувствовала, чо все её доводы -только слова... может быть, слышанные где-то.
Когда через несколько месяцев его труд превратился в стопы листов, он вдруг стал заядлым собирателем марок, открыток, конвертов. В его речи стали попадаться незнакомые слова, все деньги уходили транжирством на непонятное увлечение. И разными путями люди, отъезжавшие навсегда с этой земли с уговорами и мольбами получали от него по одному обычному почтовому конверту с одим листочком внутри. Если кому и взбредало в голову: не анти советскую ли пропавганду подсунули ему, чтобы в последний миг скомпроментировать, ничего подозрительного из печатных строк не выходило... то про лесоповал, то про какие-то прививки, то вообще описывается мирный милиционер, наверное, это тыл во время войны... короче говоря, "Почему не взять, если просит человек? - Ни марку не клеить, ни звонить никому - пересечь границу - так всё равно её пересекать, что с конвертом, что без, а там просто бросить в ящик. Дела! Кто это видит, что это значит. Бросил, и свободен! Так в одном месте и в другом, и в третьем сложились одинаковые книги. И если в одной не хватало страниц, то их пересылали из другого места...
Говорят, ко всему можно привыкнуть, даже к боли - это неправда... ни к радости, ни к боли... но когда приткрылись ворота, он пришёл к ней и сказал:
- Давай уедем... распишемся и уедем...
- Зачем? - спросила она. - Здесь - родина, а там мы чужие. Чужой язык. Чужая земля. Чужая вера...
- Вера?.. - ночи уже давно перестали быть острыми и короткими. И он сказал: - Тогда я один. Прости. Дети не в счёт. Я один... и она стала умирать. Вдруг почувствовала бессилие ходить по земле. Врачи сначала ничего не находили, а потом сказали, что это бывает редко, а потому и лечить не умеют... так только облегчают долю... и тут он понял, что никуда не уедет и вообще не знает, чего теперь стоит день, и что он будет стоить там.
- Нет! - сказал он. - Так не бывает. Ты не умрёшь.
- Знаешь, о чём я думаю? - ответила она, - Как хорошо, что я вовремя отдала тебе дедушкины дневники... теперь эта книга придёт сюда... значит...
- Нет, ответил он... ты только потерпи немного. Потерпи, я прошу тебя!
Теперь эти конверты со страницами, вложенные в новые конверты, пошли обратно. Он достал тоненькие кнопки иголки с разноветными пластмассовыми головками и стал прикалывать конверты на стены, и они покрылись чешуйками, как броневыми пластинами. Этот непробиваемый панцирь нечеловеческих страданий должен был стать непреодолимой преградой для той, что должна была придти за ней. Разноцветные головки кнопок торчали из стен в тех самых метах, где боль была непереносимой - это была карта борьбы и каждая цветная точка - флажок вечного сражения и испытания духа. Потом конверты стали ложиться всюду в её комнате: на тумбочку возле кровати, на комод старой работы и ценный только тем, что это её комод, на журнальный столик и подоконник, на полку с книгами и саму кровать, в которой она проводила теперь большую часть времени... они стали принадлежностью и наполнением дня, пространства и существования.
- Уезжай! Не смотри на меня, - просила она, - да ещё в этой комнате. Я не хочу. Я хочу, чтобы, когда ты будешь с другой женщиной, помнил меня. Уходи. Почему ты не делаешь то, что я прошу? Ведь приговорённый имеет право на последнее желание!
- Ты обманываешь меня!
- Я?.. С тех пор, как ты появился, я не видела ни одного мужчины - они все потеряли пол!
- Нет. Никто не видел приговора. Ты слышишь? Никто не видел. Я не верю.
Часами она рассматривала эти конверты с марками и вложенные в них другие, свои привычные почтовые значки с крошечными гербами, серпами и молотами по три копейки... она научилась так отделять их от бумаги, что оставались целыми все зубчики и тревожный и неожиданный удар штемпеля вываливался из разорванного кружочка...
Так прошёл месяц. Дети перестали с ним разговаривать, поняв, что он остаётся. Её дети стали обращаться к нему с просьбами, видя бескорыстие недоступное их пониманию... и она... однажды перед его приходом спустила ноги с кровати и по стенке потянулась в ванную - привести себя в порядок.
- Не смей, не смей! - бросился он к ней с криком, - это плохой признак!
- Плохой признак? Дурачок! - рассмеялась она. Рассмеялась! - Мне не страшен теперь никакой признак!
- Ложись! - И она направилась к постели, переступая разложенные даже на полу конверты.
Через два месяца самый главный профессор, подписавший приговор, признался, что это пртив всех правил, чтобы такой больной не умер! А приборы... что ж приборы, если у них не хватает чувствительности... может, болезнь и осталась, но спряталась до поры.
- Нет! - сказал он. - Никуда она спряталась. От этого спрятаться нельзя - и он показал пачку писем, аккуратно перевязанных пеньковым шпагатом. - Это само по себе теперь тоже книга, потому что мы народ книги, и против этого устоять ничто не может. . .
Когда её не стало, он прикрепил к стене последний, не тронутый пером конверт и вложил в него листок с её последними словами: "Твой Б-г прав. Теперь он испытывает тебя... мной... но за что?.."