Lib.ru/Современная:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Помощь]
Михаил Садовский
СТИХИ
амяти Льва Эммануиловича Разгона
В безлунные ясные вечера он приходил на берег реки, садился на вросшее в песок бревно и смотрел на звёзды. В воде. Здесь они казались живыми: качались, протягивали друг другу тонкие синие руки, а то и вовсе сходились и сливались, потом исчезали куда-то вниз, неожиданно возникали и расплывались в разные стороны. Он давал им людские любимые имена, чтобы можно было поговорить с ними, потому что больше ему поговорить было не с кем. Все ушли. Все. Это не страшно. Страшно, что он остался. Страшно и непонятно - зачем, почему? Казалось бы, после всего, что ему досталось, - наоборот, он должен был их всех встречать там... А что вышло?.. Что вышло, что вышло...
И зачем он читал ему стихи?! Ну зачем? Сказал бы: забыл. Отшибли память. И вообще молчал бы. Ну зачем он это сделал?! Он никак не мог успокоиться... Так часто переживают что-то страшное не в тот самый момент, а после, когда ноги становятся ватными и пересыхает во рту.
Но, в конце концов, какая разница теперь? Ну сделал. Ну читал. Но теперь-то, какая разница. И этого следователя Смирягина давно уже нет на свете... И не то чтобы жалко его, но эти дурачки думали своей жестокостью откупиться, а потом сами шли туда же, как лишние свидетели... Следом за обречёнными...
Если бросить камешек или палочкой побултыхать у берега, звёзды сейчас же заволнуются... Как хорошо, как послушно и тихо...
О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью - убивают,
Нахлынут горлом и убьют.
И ему за это ещё добавить хотели, потому что Смирягин записал, что "это бессовестные очернительские облечённые в зарифмованную форму намёки врага на то, что происходит вокруг в такое трудное для советской страны время...". Наверное, не успели... Со смертью главного вершителя всё разом оборвалось.
Когда начало светать, он поднялся, по старой привычке отряхнул полы длинного драпового лоснящегося от старости пальто и поплёлся к дому.
- Абрам! - раздалось у него за спиной, и он невольно втянул голову в плечи. Это имя всегда преследовало его. Теперь здешние сорванцы не давали ему прохода, дёргали за полы и плевали в спину... Но это была Клава, единственная уцелевшая соседка по улице. - Зайди, я тебе налью молока! - И он послушно завернул в калитку, дошёл до крыльца и остановился.
- Здравствуйте...
- А подняться на крыльцо ты уже не можешь? - Она говорила точно, как Сара. Тут все так говорили. - А если бы я тебя не позвала, чем бы ты завтракал сегодня?
- Мм... - Он посмотрел на неё и ничего не ответил. Вот бы тогда он так молчал!!!
- Ты можешь даже присесть... Знаешь, я ходила в церковь... помолилась за Николая, за упокой. Мне легче стало. Пей.
- Да... - Он поднял на неё глаза и не опускал.
- Может, тебе тоже помолиться? Станет легче... вот увидишь.
Он ничего не ответил, вытер ладонью губы, потом отёр её о бедро и только вздохнул.
- Что ты вздыхаешь? Ты думаешь, если мальчишки тебя дразнят, а ты трясёшь головой, как припадочный, так я поверила, что ты шамасшедший? Нет и нет. Потому что я же знаю, какого ты ума, что если бы тут на всех понемногу разделить, так они бы не жили так, как живут...
Он ничего не отвечал - это была привычка, но уже появившаяся потом. А сначала... Зачем он ему читал стихи? Купился. "Говорят, вы много стихов на память знаете! Я сам люблю..." - и попросил его почитать стихи... Кто стукнул, что он братве читал часами? И этот сытый по ту сторону стола сам, развалясь, закинув ногу на ногу, с папироской между пальцев, стал бормотать: "Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире прочнее гвоздей...". Ну и чёрт с ними с гвоздями! Так он должен был вставить ему:
От шуток с этой подоплёкой
Я б отказался наотрез,
Начало было так далёко,
Так робок первый интерес.
И главное, гад, слушал так внимательно... и вглядывался, аж сверлил глазами - он просто не знал, чьи стихи! Стихи сочинять не разрешалось... Если только для лозунга...
Они же, зеки, его сами заставляли читать, звали поэтом. Им всё равно, чьи стихи... Кто-то же стукнул. Он сам-то никогда не писал. Кто настучал? Застыдился он снова за кого-то неизвестного.
- Абхам, - прокартавила его память, - опять, бля, жидовская морда, воруешь - стихи чужие... - но тот, шустрый, не успел договорить. Сзади на его плечо легла тяжёлая рука, и тихий голос снизу приговорил в темноте:
- Позволь ему выйти! - И в бараке стало одним меньше. - Читай, Абрам, - теперь имя его уже прозвучало не как позорное оскорбление. Так потом и было до конца срока: Абрам - стихи... стихи, пойди сюда... Это значило уже: свой, они берегли его для утоления души...
- Знаешь что, ты всё же сходи помолись... - Вернула его назад Клава, - а не хочешь в церковь - тут, на иконку! - и она распахнула дверь с терраски в комнату.
- Нет, - он покрутил головой.
- А что? Ты думаешь, тебя за это теперь вызовут.
- Нет! Простите, Клава, я не могу... Вы же знаете: у меня другой Б-г.
- Бог у всех один! А если твой лучше, сходи к своему!
- Это только все гои (не евреи) рисуют идолов и украшают храм, а у евреев Б-г в сердце.
- Вот, вот. За это вас и не любят, - потому что вы гордые... чересчур...
- Спасибо вам...
- Спасибо. Что "спасибо"?
- Спасибо... - повторил он еле слышно.
- Ты совсем пропадёшь, Абрам. Николай, так хоть без вести пропал... Знаешь, что я думаю... Может, он ещё объявится, он ведь такой... - она замолчала и вздохнула. - Так, может, он ещё объявится где-нибудь... Может, в плену был и боится назад ворочаться, знаешь...
- Я пойду, да и вам пора на базар с молоком.
- Если бы твоя Сара посмотрела на тебя, она бы не была довольна. Ты зря так. Так не проживёшь. Ты же умный. Может, в школу обратно вернёшься? Учить? - Но он уже ничего не слышал. Имя жены увело его так далеко назад, что голос Клавы туда не доносился из будущего, и вся эта улица с кривыми заборами и заколоченными домами была совершенно холодной и не родной. Он её такой не знал. Пока на ней было пусто, он вернулся в дом, затворил двери, прошлёндрал в комнату и опустился на табурет. "Всё, - решил он, - больше здесь не могу, действительно сойду с ума".
Он снял со стены последнюю и единственную фотографию, запихнул рамку за пазуху, вытянул из заветной щели тонкий сафьяновый бумажник с писулькой вместо паспорта и посмотрел в окно.
К нему уже привыкли за несколько месяцев, что он вернулся. Величко, знавший его отца в двадцатых и с уважением отнёсшийся к справке о реабилитации, вздохнул: "Надо ж, как вышло, сколько невинных!". Он помог даже отыскать кое-что из бывшей мебелишки у соседей...
Абрам осторожно вышел на гнилое крыльцо, чуть притворив дверь, прошёл на зады к собачьей конуре, снял с крюка внутри Лиркин ошейник, затолкал его в карман, оглянулся, неожиданно ловко перемахнул закачавшийся и заскрипевший низенький заборчик из продольных ошкуренных кривых осинок и легко пошёл через луг наискось к ветхому мостику. Чужие никогда не ходили в эту сторону: тут можно было и не вернуться назад, с болотами шутки не шутят.
Он шёл споро, иногда подбирая полы пальто, и в такт своим шагам, перепрыгивал через кочки и с бугорка на бугорок, в нём проклёвывалось что-то свежее, крепкое и испытанное:
Но ста-рость - э-то Рим, ко-то-рый
Вза-мен ту-ру-сов и ко-лёс...
"Надо было Клаве сказать", - он не знал, зачем и что надо было сказать Клаве. Она была единственной ниточкой, связывавшей с прошлым, и казалось иногда, что вслед за Клавой из её дома выйдет Сара с блюдечком соли или стаканом молока, которого по-соседски...
Не читки требует с актёра,
А полной выкладки всерьёз.
"Зачем я ему читал Пастернака?! Зачем?! - разозлился он. - Впутал поэта в такую мразь! Этому подонку! Читал! Стихи! Не какого-то там Тихонова, а стихи! Зачем?... И когда их уводили всех, так она же спрятала нашу малышку...
...Но тогда доченька убежала ночью спасать маму. У всех, конечно, горе, но Клава ещё родить не успела... Николай... Кто его знает, всё может быть... Ну больше же никого... И где их расстреляли? Если бы хоть отыскать этот ров".
Когда он почувствовал, что не хватает дыхания и ноги не дают нужного толчка, чтобы перепрыгнуть трясину, он остановился и понял: уже вечер. Он оглянулся, и ему стало ясно, что крепко сбился с пути, - надо был взять правее, а теперь непонятно, как быть: идти вперёд - не видно куда, назад - далеко и невозможно, нельзя возвращаться. Здесь на месте можно только стоять и негде даже сесть - нет сухого и твёрдого места...
Нехорошее чувство вспыхнуло внутри и захлебнулось. Это не был страх, но инстинкт зверя, попавшего в ловушку, на мгновение возобладал над человеческим характером. Он огляделся по сторонам, прикинул, сколько времени ещё до темноты, и стал читать стихи вслух, громко, отчётливо, как делал это в карцере, чтобы не свихнуться и не сдаться:
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлёт раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.
"И никаких гвоздей из людей делать не надо! Не надо! - заорал он. - И не надо "Левой! Левой! Левой! ". Не надо. "Дышат почва и судьба..." Они дышат, дышат Сарой, и Ракелечкой, и стариками... Эта почва... и эта судьба... Эта их общая почва... и полная выкладка... всерьёз...".
Его мутило от голода. Голова кружилась от этого сумасшедшего слияния, от этих шуток с подоплёкой, окликающего человеческими голосами болота, где дышали все ушедшие без него навеки... и близкие, и чужие... все - почва... и судьба... в никуда... где-то...
И вдруг простая до оторопи мысль пронзила его - так просто: если нет сил вытянуть их оттуда, надо к ним! Туда! Вниз... и снова быть вместе... Ему надо, надо следом - это мгновенье!.. И звёзды будут опять стекленеть над нами!!!
Он наклонился над чёрным притягивающим блюдцем воды. Там был покой и ответы на все вопросы. Там было прошлое, будущее, которое не состоялось и которого он мог теперь достичь!
Нет! Нет! Не ради этого он столько дров нарубил!
Он рывком достал портрет из-за пазухи, протер рукавом и повернул к западу, чтобы рассмотреть при угасающем дне их лица. Вот они втроём. Он совсем молодой, в светлой косоворотке с комсомольским значком - вдвое моложе... Они ездили вместе в облцентр, и там фотографировались, и рамку там купили... вместе!.. Как её только не разбили... За печкой стояла у стенки. Вот так, говорят, некоторых не тронули - у них кто-то сидел, и таких не тронули... откупились вроде. И они сидели по домам... Сидели и выжили... Только не евреев - тех подряд гребли... Сидели и выжили... Может быть, тоже стихи читали?.. Он потом спрашивал как полоумный у всех, с кем возвращался оттуда, и выходило, что все читали стихи... Но они читали себе, как он в карцере, а зачем было читать стихи на допросе? Ну зачем? "От шуток с этой подоплёкой..." Он не мог себе простить этого... И он тогда ничего не знал о доме. Он валил лес. Все воевали, а он валил огромные деревья... И теперь сдаться?! Уйти в эти чёрные рамки?!
Он перескочил через два тёмных блюдца воды, поставил портрет на кочку, налегая грудью и ослабевшими руками, согнул одну осинку, потом другую, вытянул из-под пальто, не расстёгивая его, а запустив руку в полу, ремень из брюк, и связал им вершинки деревьев, потом наклонился за рамкой, лёг спиной поперёк на стволы, прижав их к трясине, положил на грудь рамку лицами вверх, и они молча все трое уставились на звёзды, как делали это часто, когда мир казался прекрасным, люди добрыми, небо высоким, а светила вечными.
пятница, 22 Сентября 2000 г. (C)
4
6
Связаться с программистом сайта.
