Lib.ru/Современная:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Помощь]
Михаил Садовский
ЗАСАДА
Он сидел на краю обрыва на пыльном обломке большого камня и смотрел в долину, или, как называют в горах - ущелье. Крутые склоны были в таких обломках породы нежного, телесного цвета, и дома далеко внизу, и сзади -всё, весь город был такого нежного цвета. Это ему очень нравилось и успокаивало. Он любил приходить сюда в такой ранний час и сидеть здесь, будто совершенно бессмысленно глядя вдаль, где в лучах восхода постепенно из такой же розоватой, как камни, дымки, вырисовывался вечный город. Этот район, Гилло, очень нравился ему. Когда он врезал в склон свой дом, тут ещё только начиналась стройка, а теперь квартиры так подскочили в цене!..
Мысль никак не сосредотачивалась. Он бродил взглядом по склонам то вверх, то вниз и, наконец, зацепился за валявшийся метрах в сорока на бугорке холодильник. Вот хорошая точка, - подумал он, - дверца распахнута и держится на одной петле, а щель даёт обзор по всему сектору... Боже мой, Боже мой, зачем это у меня в голове? - Невозможно поверить, чтоб столько лет не выветривалось. Хорошо учил капитан Никулин. Может, я и уцелел поэтому. В разведке или сразу в расход, или навсегда... а как он попал сюда, этот холодильник? Наверное, уж совсем сдох... и давно лежит... в то время очень дорогая была вещь! Наверное, совсем... - Он повернул голову налево и наткнулся взглядом на силуэты Бетлехема, потом снова перевёл его вдаль на город и поёжился - солнце ещё не припекало, а из долины тянуло ночным холодом.
Если верить его теории, а он так привык за последние десятилетия, что попадал точно в цель, то он, пожалуй, и дотянет до двухтысячного года. И теория-то - в отличие от его математических идей - простая - прожить те годы, что не дожили мама и сестрёнка. Сначала он не мог простить себе, что бросил их. Ну, если не наговаривать на себя - не бросил, а сбежал добровольцем в Красную Армию, - это потом он понял, что случилось, когда случилось. Немцы так быстро заняли Ригу, что он и поверить не мог. В армию его не взяли из-за возраста, обратно через линию фронта он вернуться не смог, и как погибли мама и Эстерка, знал только с чужих слов. Тогда он подался в Курск к тётке, а оттуда уже через год, и опять "во время" ушёл всё же в Армию и то, потому что хорошо знал немецкий, и Никулин случайно зацепил его в призывном пункте. Правда, в первый момент он пожалел, что встретился с этим кривоногим квадратным человеком, когда тот переспросил:
--
Как, как тебя зовут?" - Поднял верхнюю губу, сдвинул брови и чуть повернул голову ухом навстречу его лицу, а он снова автоматически, но чуть медленнее ответил:
--
Абраша!..
--
Да-а, - протянул Никулин, - с таким именем только в тыл к фрицам лазить. Ну, ладно выбора нет.
Это потом они подружились. Капитан тогда ещё был лейтенантом. Он всегда звал его полным именем, как и всех остальных, с кем делил хлеб, водку и пули в чужих окопах.
--
Слушай, Абрам, - учил он его, - если будешь мстить, обязательно нарвёшься. Воевать надо без злости, тогда у тебя ещё одна степень свободы есть - ты поступаешь, как понимаешь, а не как ярость толкает, понял? За справедливость воевать надо... - иногда он добавлял ещё, - Я, конечно, коммунист, но Бог шельму метит! - Вот увидишь, когда мы доберёмся до их логова.
Как же он попал сюда, этот холодильник. Грязь такая внизу. Свалка что ли тут была... Он подумал, что пора возвращаться, но почему-то так и не тронулся с места, а торопилась назад его мысль в никак не остывающую память... Никулин после войны, когда вместе возвращались, звал его с собой на Тобольщину, но он поехал на пепелище - не нашёл ни дома, ни близких, ни друзей, опять подался к тётке, но и из её семьи никто не уцелел - всех евреев погрузили в эшелоны, и никто не знал теперь даже, где их пепел улетел в небо. Тогда он поехал в Москву в шинели, в сапогах, притащился в Университет на физмат, жил в общежитии за городом, в шесть часов утра ровно сорок минут досыпал в электричке, и когда через полтора года Гришка Гершензон потихоньку на улице, предварительно оглянувшись, спросил его, не собирается ли он в Палестину, чтобы строить новое государство, он совершенно ошалел от этой неожиданной идеи и смотрел на него не в силах ничего произнести. Но видимо свежее зерно проросло в его сознании, и когда началась борьба с космополитами, Гришку просто выкинули с факультета, он тоже подал заявление об отчислении. Его уговаривали остаться, профессора обещали, что ничего такого не случится, что он талантлив и грех бросать дело, которому он предназначен, что "талант принадлежит народу"... он пошёл на станцию к Рувиму и попросился в подручные в синюю палаточку чинить сапоги. Рувим имел свои виды на этого молодого человека и согласился ради своей Милочки, которую скоро уже надо было пристраивать в жизни. Ночами в своей комнатёнке он корпел над книгами и беззаботно радовался тому, что математику не нужен даже письменный стол, а только мозги и удача. Это несколько лет спустя он понял, что его уход из Университета никакая не хитрость и не расчёт, а настоящая удача.
В его документах стояло незаконченное высшее, место работы: "Соц. Быт. обслуживание", и ему удалось выскочить туда, куда звал его Гришка, так и застрявший на родине, если не навсегда, то надолго - с женой, тёщей, детьми и длинным языком. А он уехал, один, не оправдав надежд Рувима, но очень ему благодарный.
Чёрт возьми, этот холодильник - никак от него не оторвёшь взгляда... первый раз он пришёл в Гилло лет тридцать назад... ну, да...
То, что он сделал под Москвой в коморке, давило его тогда, и он не знал, как быть. Уравнение, которое он вывел, не давалось ученым уже не один век, и он не верил, что такая удача выпала на его долю. Да, и за что могла Удача так полюбить его. Да, уж. Отняла всех родных и оставила его мучаться угрызениями совести, что если бы он тогда не удрал от мамы, может быть, ему удалось бы её спасти. Он боялся сам себя опровергать, потому что это было очень легко и очевидно - погиб бы вместе с ними. Потом удача сохранила ему жизнь на войне и закалила. Она сберегла его и тут, когда он пришёл в университет со своим незаконченным высшим, без языка и английского, и иврита, а с ненавистным здесь для всех немецким и двумя сотнями слов на идиш. Кибуц - хорошее место, но ему виделись чёрная доска с математическими значками, накарябанными мелом и огромная ладонь вместо тряпки, стирающая на ней ненужное.
Его студенческую работу опубликовал солидный журнал Британского Королевского общества. Он досрочно окончил курс и получил направление на стажировку в Оксфорд, а там подстерёг делегацию с далёкой родины. Его учитель, университетский профессор, не побоялся написать о нём несколько слов своему английскому коллеге, несмотря на неусыпное внимание приставленного к нему "Иван Иваныча", именовавшегося официально младшим научным сотрудником... а потом два года Оксфорда, представшего совсем другим, чем виделся со стороны: с частными уроками студентам, едой всухомятку и курткой, которую уже нельзя было починить из-за ветхости, а сменить не на что.
Теперь солнце уже грело спину во всю. Он встал, потянулся, и его тень заколыхалась, обрываясь и обламываясь на камнях склона. Вот ведь застрял этот холодильник! Хоть бы его столкнули вниз!... он попросил у начальства разрешения на три месяца на поездку в Мюнхен к профессору в университет по дороге домой и, получилось, остался там на год с лишним. Опубликовал ещё одну работу, после того, как показал свои соображения ему, потому что знал, что они разрабатывали одну тему...
Незадолго до отъезда он зашёл в синагогу. Никогда прежде он не делал этого и на этот раз не знал, почему его туда занесло... он вообще не мог представить себе, что в Германии могли уцелеть евреи, или какому-то безумцу могла придти в голову мысль вернуться туда, где так глобально и детально решался "еврейский вопрос". Синагога оказалась реформистской - немногочисленные женщины и мужчины сидели вместе внизу, кантор пел надтреснутым голосом, и временами ему недружно, уткнувшись в книги, подтягивали с мест из зала. После службы он совершенно бессознательно пошёл за девушкой, и через несколько десятков метров она обернулась, внимательно посмотрела на него и спросила: "Вы приезжий!" - "Да!" - Удивился он её непонятной догадливости. Это Удача снова догнала его и осталась на долгие годы... Они вернулись в Иерусалим с Соней вместе. У неё тоже никого на свете не осталось, и она хотела уехать, потому что прошлое давило её здесь всё сильней и сильней.
Тогда ещё врачей не хватало, а немецкий диплом сразу давал право на практику. Его профессорское кресло в университете и её практика! В одно утро они проснулись состоятельными людьми и построили здесь на склоне простой и удобный дом.
Всё, - решил он, - проклятый холодильник! - И стал спускаться вниз по круче. Ноги срывались с камней, и он сразу ободрал до крови косточки на щиколотках, но не обратил никакого внимания. Он почувствовал вдруг, как втянута его шея, согнулась спина, а правый локоть придерживает автомат на боку. Достигнув цели, он, не выбирая места, рухнул на землю, ударил ребро о торчащий камень, передвинул туловище на локтях и уставился в щель. Потом он подтянулся к холодильнику, упёрся лбом в его влажный от росы бок и стал обозревать местность, методично разбивая её на квадраты и прикидывая, сколько кабельтовых до той или иной цели. Его глаз был натренирован и работал безошибочно, а память фиксировала всё с точностью до второго знака и оставляла навсегда, до тех пор, пока он сам не стирал эти цифры, как тогда профессор в Университете - ладонью с чёрной доски.
Два грузовика, автобус, четыре человека вверх по склону... он перевёл взгляд на другой сектор и снова стал фиксировать происходящее... но это же не то всё - это не то! Ему вдруг показалось, что перед ним выкопанный ров, а за ним колючая проволока и потом второй ряд с электрическим током, а там за ними дома гетто, и выход закрыт, и если он не точно зафиксирует их подходы и время смены караула, то "наши" могут не успеть... он затаил дыхание, всматриваясь в кривую улицу над дальним склоном, потом неожиданно сел, вытер пот с лица и почувствовал, как колотится сердце.
Солнце поднялось и выглядывало над кромкой склона, по которому он спустился. Машины бесшумно скользили, невидимые глазу, и точно сзади того места, где он недавно сидел, и дорога делала крутой поворот, чуть слышалось шуршание шин. Город внизу под лучами солнца приобретал притягательную нежную окраску незагорелого женского тела, и от него, как показалось ему, шли волны вечного еврейского терпения и молчаливого достоинства.
Он с трудом вскарабкался по склону и пошёл к дому.
--
Соня, я уезжаю, - крикнул он с порога.
--
У тебя же сегодня среда, то есть в среду ты дома.
--
Я еду не на кафедру.
--
А куда, если не секрет?
--
Я еду на родину.
--
Куда?
--
Я еду навестить маму. - Соня молча стояла в дверях и смотрела, как он бессмысленно мечется по комнате.
--
Абрам, ты сошёл с ума?
--
Там уже не сажают. Им надоело.
--
Разве в этом дело? Куда ты поедешь, ты подумал?
--
Поеду? Поеду. Ничего не бывает бесследно. Я три года был в разведке. Я виноват. Я их бросил дважды.
--
Скоро экзамены, студенты... виза... билеты...
--
Я ветеран войны...
--
Это ты здесь ветеран войны...
--
Война была одна... на всех... ты знаешь, я сегодня понял в засаде...
--
Где? - Изумилась Соня и присела на кушетку.
--
Сегодня, там, в засаде, за холодильником я вдруг понял, что война не кончилась...
--
За холодильником?
--
Там внизу...
--
Это правда... - подтвердила Соня
--
И когда Никулин говорил, что победа одна на всех, он и их имел в виду...
--
Кого? - не поняла Соня.
--
Кого? Если я их не найду, значит, не мы победили - ты понимаешь.
--
Не мы победили?! - Изумилась Соня.
--
А что, разве выжили те шесть миллионов! Одних только евреев... а ещё сколько!.. Разве мы смогли их защитить, разве они с нами сейчас?!
--
Ты сошёл с ума! Абрам!
--
Я сошёл с ума? Тогда объясни мне, в чём наша победа... Мы не успели! Понимаешь? Мы не успели... и они оставили свои корни. Метастазы. Там у них. Тут "соседи" никак не уймутся. Всё хотят решить тот же вопрос!.. понимаешь?
--
Я понимаю?
--
Ты понимаешь. Мы все понимаем. Но надо что-то делать. Они должны быть с нами. С нами. - Наконец, его движения приобрели смысл: он выдвинул ящик стола, достал паспорт, осмотрел комнату, сел, подперев голову руками, и снова заговорил:
--
Чем дальше время, тем яснее я слышу мамин голос по утрам. Человек не может исчезнуть бесследно, раз есть голос, значит, есть ещё что-то. Я должен найти их. Я должен.
15.07.00
1 августа 2026 года (C)
5
5
Связаться с программистом сайта.
