Аннотация: Рассказ о трудной судьбе еврейского мальчика
Михаил Садовский
В Н У К
Евреи. Евреи... евреи тоже разные. Что говорить - то Эйнштейн и Троцкий, а то Беня Крик, Мишка Япончик и Пинхус... ну, его Вы не знаете. Это не удивительно. Он ещё не успел прославиться на весь мир, но если так поёдёт дальше, то Это непременно случится.
Всё по порядку.
Есть такие люди, что идеализируют эту нацию. Про тех, что наоборот, я говорить не хочу - понятно почему: им итак слишком много Бог позволил, да простит он меня, этим антисемитам. Но если трезво разобраться...
Поженилась молодая пара, и оказалось через короткое время, что молодая жена скоро станет мамой - ничего удивительного. И она таки родила в положенное время, и обряд соблюли, - всё честь по чести. Но мальчику ещё года не было, как муж стал замечать что-то нехорошее в отношении матери и к нему и к сыну. Дальше больше - не буду рассказывать все гадости, которые женщина стала делать и своему мужу и, главное, ещё совсем беззащитному ребёнку. Тогда этот Шлёма, что так вляпался с женитьбой, потащил её к врачу насильно, потому что ни уговором, ни угрозами повлиять на неё не мог. А там ещё её родители - о, старое местечко, когда вырывается из своего круга, оно может многое! Оно так разгуливается. Ну, скрутили интеллигентного мальчика... впрямую скрутили и в милицию сдали... как положено - пятнадцать суток, на работу в институт рапорт, из зарплаты вычли... нарише, из его зарплаты вычли. Так что он принёс их дочери и внуку? - Ну, это им неважно, зато: свою правоту доказали!
Ох, вы бы видели эту правоту! Как радовались в милиции, что всё это с евреями происходит! Все же говорят, что евреи такие дружные, такие семьянины...
Да, так дальше! Этот несчастный всё же, когда пришёл домой не стал сводить счёты, а Милочку эту к врачу доволок. И врач таки сказал, что она немного не в себе, что это наследственное (и это потом подтвердилось), что сын его вполне нормальный - такое заболевание, если передаётся, то через поколение. Пусть, де, папаша не волнуется - сыну ничего не грозит.
Вот после этого визита к врачу совсем плохо стало. Милочка стала выживать этого Шлёму из дому. Он уже и решил уйти, потому что никакой жизни не получалось - ни днём, понятно, ни ночью... так зачем же тогда жена. Он нашёл себе другую и хотел уйти к ней с сыном - не тут-то было. За сына Милочка горой стала. Сын её и не отдаст. Ей сын нужен? Нет, жильё. Думаете люди выдумали?!. У неё была цель: выбраться из коммуналки... с её справкой из дурдома и сыном - двухкомнатную на двоих! Так потом и вышло. Дура, дура - а своё не упустит.
Когда Шлёма всё же ушёл - ну, не было жизни! Когда он ушёл, она, Милочка, пошла сдавать ребёнка в детский дом. Он ей мешал. Что мешал? Она же была молодая, красивая, любила себя... ну, разлюбила Шлёму... что делать... а может, может, и не любила. Она до него никого не имела. А когда попробовала, так ей так понравилось, что она решила: несправедливо такую красоту и плоть беречь только для какого -то Шлёмы! Её могут дороже оценить!.. но ребёнок мешал - от мужа она уже избавилась. Отца и его родственников к мальчишке не подпускала близко - с истериками, милицией, письмами на работу - по полной программе! Не знаю, может, у неё другие мысли в голове были, но если судить по внешним обстоятельствам - выходило именно так: остаться одной! Но от ребёнка избавиться оказалось сложнее. Упаси Бог, не думаю, что она его убить могла - только в детский дом сдать! Хотя бы на время. А ей говорят, что при живой-то матери? Как же так, мол? Она в один детский дом, в другой - никак. И родители ей помогают в этом деле! Что ж такое - все удивляются - ведь евреи!? Они мол, такие семьянины все...
Малыш то больно хорош был. Конечно, стал интересоваться, где папа. А ему в ответ: умер! Где бабушка другая, где дедушка - все умерли! Так и рос. Последнюю попытку мамаша предприняла, когда ему десять стукнуло. Выгоняла просто из дома! А он старался, как мог: и стирал, и убирал, и готовил сам! Нет. Она его в детский дом только хотела определить и всё.
В парке он сидел на скамейке с кляссером подмышкой и грустно смотрел на землю: там муравьи совместно, но не очень согласованно тащили высохший стебелёк травинки, и ему очень хотелось им помочь, потому что он завидовал им, они были вместе. Он рано ушёл из дома на целый день. Сегодня воскресенье, скоро здесь соберутся его знакомые и незнакомые - много людей. Они станут менять марки, обсуждать последние события политики, футбола и, конечно, филателии. И ему будет хорошо среди них, а пока он сидит один, потому что ещё рано, и эти работяги тянут и тянут травинку уже, наверное, с полчаса. Интересно, где их дом - он бы донёс им, как Геркулес. Геркулес, - подумал он, - и посмотрел на свои руки - в секции его не брали - ни в какие... только вот в филателистическую. Он там и начал... потом увлёкся марками... конечно с деньгами трудно, но сейчас уже ничего - наоборот, даже марки жить помогают - у мамаши карманных денег не выпросишь...
Он вспомнил, как в один из вечеров, Пинхус поманил его пальцем, отвёл в сторону в заставленном коридоре и сказал:
--
Витька, - он оглянулся, словно собирался доверить важную тайну, - Витька, у тебя марка есть?
--
Какая? - почему -то шёпотом ответил Витька.
--
Почтовая. Любая! Мне письмо послать надо! Тсс!..
--
Есть! Сейчас принесу!
--
Только ты тихо, чтоб никто не видел! Понял?
--
Понял... -снова прошептал Витька.
--
Вот сюда положишь, - и Пинхус показал на старый утюг, вечно стоявший на приступочке печки в коридоре. Он приложил палец к губам и пошёл на цыпочках.
Витька вернулся через две минуты, неся зажатую в кулаке марку. Он приподнял утюг, и оттуда пружинно выпрыгнула новая десятка. Такая новая, что от неё шёл запах краски, словно её только-только отпечатали. Витька растерялся, что делать раньше: поднять упавшие деньги или положить марку. Он положил марку лицом вниз, прижал утюгом, потом наклонился и поднял сложенную купюру. Так он стоял, не понимая, что происходит и зачем Пинхус положил столько денег, ведь он же знает, что марка стоит ровно в сто раз меньше. Когда сзади скрипнула дверь, и он услышал шаги матери, резко неуловимым движением отправил бумажку за пазуху под майку и стоял неподвижно. Мать проследовала сзади мимо и таким взглядом в вполоборота окинула сына, что для непривычного человека, - это могло кончиться обмороком от огорчения, но Витька привык. Он опустил глаза и поплёлся в комнату. Утром, когда начинался забег на работу, Витька подстерёг Пинхуса за дверью на лестничной площадке и молча протянул ему десятку. Тот внимательно посмотрел на него сверху, своей огромной рыжей рукой притиснул Витькину ладонь к его груди и тихо сказал:
--
Когда станешь знаменитым, вернёшь. - Откуда он знал, что Витька непременно станет знаменитым, когда это может случиться?.. Пинхус ушёл, и Витька в тот же день, чтобы не засветиться с деньгами, потратил их на блок, который давно мечтал заиметь. Ему ещё и потому хотелось купить этот блок, что на нём была фамилия Олимпийского чемпиона по филателии на Токийской олимпиаде. И он представлял себе, что это вовсе не однофамилец, а его родственник, ну пусть даже дальний... дальше фантазия так разыгрывалась и уносила его так далеко, что только марки, сами марки могли понять его, потому что на них была изображена не менее фантастическая даль, чужая притягательная земля, дивные виды, чудесные цветы, удивительные звери - жизнь, о которой можно только мечтать, как о полёте на луну. И вот эта знаменитая олимпийская коллекция: взметнувшиеся прыгуны с шестом, футболисты с кубками в руках, чемпионы и чемпионки, брусья, кольца, стадионы, самолёты, парашютисты, воздушные шары в небе!..
Куда же они всё же тащат эту травинку? - думал Витька... и как жить дальше? Мать он жалел, но больше не мог оставаться дома, а деться было некуда: удивительное дело - ему скоро четырнадцать, на всём белом свете родственников - одна мать...
--
Ну, что киснешь? - Услышал он голос над собой. - Послушай Витька, что бы тебе со мной на лето в лагерь не махнуть? Я тебе даже заработать устрою - будешь кружок филателистический вести!? Мать отпустит? Или ты в деревню куда - нибудь к родственникам?
--
Нет у меня никаких родственников, - вздохнул Витька
--
Да, это плохо, когда в деревне никого, - посочувствовал здоровый дядька с натянутой на пузе тенниской. - Ну, показывай богатства, пока никого ещё нет, побеседуем... - они разложили кляссер на столе и стали листать фантастическую летопись земли... - Послушай, Витька, сказал толстый, когда в руках его оказался знаменитый блок, - а твоя то, как фамилия, разве не такая же?
--
Ну, и что? - Спросил мальчишка, неудобно вывернув голову вверх.
--
А может, это твой родственник дальний?
--
Говорю же - нет, у меня родственников! - Зло возразил Витька и понурился...
--
Да ты не обижайся, - сочувственно вздохнул толстый и продолжил, как бы размышляя, - А я бы поискал всё же...
Так и кончился тогда безрезультатно разговор на скамейке в парке. Витька не то что бы забыл о нём. Он просто не придал ему никакого значения. В своей маленькой комнатушке в двухкомнатной хрущобе в девятиэтажной башне, он сумел создать собственный мир, подобный внешнему: с показухой для матери и тайными уголками для себя, которые изобретательно скрывал в очевидно плоских и однозначных, но только для непосвящённых, местах. Например, нижний ящик огромного старого комода вынимался, и в зияющей пещере при свете шести вольтовой лампочки открывалось царство диковинных животных и птиц в джунглях Индии и Памира, а если немного отодвинуть письменный столик от окна и втиснуться в образовавшийся угол, то сразу перелетишь в дикие пустыни Африки, а если...
Через две недели, когда уже совсем по летнему одетый Витька снова с утра сидел там же на скамейке, к нему подошёл Толстый, протянул бумажку и сказал однозначно:
--
Позвони!
--
Зачем? - возразил Витька
--
Пригодится! Позвони!
На следующий день, когда матери не было дома, Витька позвонил по этому номеру и на вопрос: "Какой Витя?" ответил, робко:
--
Боклевский!
--
Как фамилия? - Хрипло переспросила трубка.
--
Боклевский, - раздражаясь, повторил Витька.
--
А! - Обрадовался голос! - Боклевский! А тебе сколько лет? ... Четырнадцать скоро! И на метро сам можешь? Не заблудишься? - Приезжай, дружок, поговорим... - это уже пригласил словно другой человек - старый знакомый, который ждёт, не дождётся тебя...
И Витька поехал. В странной комнате с высоченными лепными потолками и обставленной такими же лепными шкафами, буфетами и письменным столом за этим самым столом сидел человек тоже словно вылепленный и с ещё не законченным лицом. Всё было крупное, рельефное, рыхлое, смачное. Толстые губы немножко шлёпали друг по другу при разговоре, и капельки слюны прыскали в стороны, сверкая в лучах солнца. Этот, за столом, долго и беззастенчиво изучал застрявшего у двери Витьку, и тот стал уже томиться и переживать, что зря потащился в такую даль, да ещё кляссер захватил зачем-то. Но человек вдруг заговорил глубоким и красивым голосом:
--
Проходи, проходи, ты Витя? Понял, понял, - он говорил чуть в сторону, потому что наклонился и что-то доставал из ящика стола. - Маша, Маша! - неожиданно закричал он. Скрипнула дверь и вошла Маша. - Маша, поди сюда, пожалуйста! - Он поманил её толстой кистью. - Посмотри. Только внимательно - он никого тебе не напоминает?
Теперь Витька уж точно жалел, что притащился сюда. Маша ему категорически не понравилась, и он сразу окрестил её: толстозадая, что было нисколько не обидно, впрочем, а лишь констатировало факт. Маша подпёрла рукой подбородок по-деревенски и стояла, склонив набок голову, всматриваясь в Витькино лицо. И вдруг она тихонько ойкнула и прошептала:
--
Юрка!
--
Точно! - громыхнул мужик за столом. Надо же, как похож. Мне когда Борька рассказал про конверт, я сразу подумал - это такие совпадения раз в сто лет бывают. Ну, теперь никаких сомнений. Покажи блок, - обратился он к Витьке и, рассматривая, радостно бурчал дальше, будто самому себе, - Сейчас всё поймёшь, Витька Боклевский! Боклевский! Это ж твой дед, понял? - Но Витька ничего не понимал и сидел молча, взволнованный каким-то необъяснимым предчувствием. - Маша, ну, скажи! Маша!
--
Юрка! - Повторила толстозадая и повернулась к двери. - Сейчас чай будем пить! - Уронила она на ходу и скрылась.
--
Вот! - Обрадовался, тот что был за столом. - Иди сюда! - И он поставил перед собой карточку. - Смотри на себя в зеркало, - указал он рукой назад, а потом сюда, на фотку! А? Похож! - И он так радовался своей догадке и удаче, что невозможно было не заразиться.
--
Похож, - подтвердил ошеломлённый Витька и замолчал. Он никак не мог оторвать глаз от фотографии, на которой точно был он только чуть постарше. Тогда мужчина, которого звали, как выяснилось, Иван Васильевич, протянул Витьке фото и сказал:
--
Возьми. Только с отдачей. Переснять можешь в ателье. Мы дружили очень. А когда он умер - все связи оборвались. Странная там какая-то история была. Мать пережила его. Пренеприятнейшая особа - хабалка такая, я её "газировкой" звал. И потому дома у него ни разу не был. Знаешь, раньше торговали на улицах газированной водой: тачка такая, два цилиндра стеклянных с краниками внизу, баллон с углекислотой - ну, пена на полстакана, и икаешь после первого глотка, а в носу такая щекотка, что уже пить неохота. Кино "Подкидыш" видел? Вот там Раневская - ну, вылитая "газировка", она там воду пьёт - "Муля, Муля," - Такая еврейка толстозадая, хабалка...
Всё оборвалось потом. Я справки то навёл... Был у Юрки сын. Ты то ему в сыновья никак не годишься, даже во внебрачные... а лицо одно... братьев у него не было... и марки он тоже, видишь, собирал... с медалью этой засада была страшная... его ж не пустили её получить на олимпиаду! Думали: сбежит! Ну, сам понимаешь, - он оценивающе посмотрел на Витьку - понимает ли, махнул рукой и продолжил: - Еврей, а там Япония, свобода, да с его коллекцией можно было по всему миру разъезжать, показывать её и всё - жить на это. Ведь он ее, поди, двадцать лет пестовал. Как же... и не пустили... потом здесь вручили... по почте прислали. Суки, - неожиданно добавил он и потом ещё смачно выругался вполголоса... Он снова замолчал, и слышно было, как Маша гремит чашками. Потом они молчали долго вместе. Витька - ошеломлённый предположением, Иван Васильевич - не в силах сразу перенестись из прошлого...
И пошла странная полоса Витькиной жизни.
--
Чтоб ты знал, - поучал Витьку Пинхус, крепко держа его за плечо своей рыжей огромной рукой, - у всех есть Родина. И у нас она тоже есть. Но они, - он обвёл рукой пространство, - не хотят, чтобы она была у нас у каждого. Я тебе больше скажу: они просто боятся этого. Потому что сейчас они могут мне сказать, что я беспачпортный, что я космополит, что я ем их хлеб и топчу их землю, и пошёл вон отсюда в свой проклятый Израиль, но и специально потому не пускают меня жить, куда я хочу. Я ж ведь уеду - тоже мне испугали. Я хочу этого. Ты понял. Они мне это специально делают, чтоб меня тут попрекать своим куском хлеба, который я, - он сделал сильное ударение, - им зарабатываю. А за ёр аф мир, гезунтер гейд... так что - кому повезло, а кому нет. Такая жизнь. Такая жизнь. А деньги... что ты так за них волнуешься... Знаешь, я тебе что скажу: эти деньги того не стоят, чтоб за них волновать своё сердце. Брось. Я рад, что тебе помогу. Когда ты станешь знаменитым... - И Витьке снова захотелось спросить у Пинхуса, откуда он знает, что Витька станет знаменитым... а тот продолжал своё, - Если б не их дурные порядки, так я бы им столько заработал, что накормил бы всю Россию... это разве дело, что у чужих людей хлеб закупать, когда свой гниёт -это их хозяйство, а за ёр аф мир... эх...
Они дошли до почтамта, и Пинхус заказал разговор. Потом они долго сидели, ожидая вызова, и когда Витька услышал в трубке рядом в ухе голос, который кричал ему: "Почему ты говоришь мне "Вы", родненький! Я твоя бабушка, слышишь, Витя! Я не умерла, нет, я жива!" И она закричала уже в истерике: "Я жива!" И слышно было, как кто-то её успокаивал... Трубка выпала из его рук, его затошнило, стало нечем дышать, и он вывалился из кабинки, а Пинхус кричал в трубку, хотя слышимость была великолепная: "Не волнуйтесь, я присмотрю за ним! Не волнуйтесь! Кто я? Ха! Я Пинхус Мордкович Цикович!"... И все, кто ожидал своей очереди, а это были такие же евреи, которые звонили к счастливчикам "на родину", восторгались молча в душе его смелостью. - Я уже три года в отказе, чего мне боятся, - он одной рукой держал трубку, а другой тянул за шиворот обморочного Витьку, - я присмотрю за ним... Да, пишите мне сюда на Почтамт до востребования прямо Пинхусу Мордковичу Циковичу! А за ёр аф мир!..
Так что?
Не надо говорить это ваше: евреи! Евреи!.. С таким это особым нажимом! Что с того? Я тоже еврей. Евреи разные бывают - вы же сами видите.