Lib.ru/Современная:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Помощь]
Михаил Садовский
ЕЛКА
За пыльной портьерой, закрывающей вход, ему открылся полутёмный зал с ёлкой посредине. Игрушки поблескивали в лучах, пробивающихся сквозь французские занавески, и отражались в навощённом тёмном паркете. Он остолбенело застыл, так и не переступив порог, - запах мгновенно перенёс его на целую жизнь назад. Он не был здесь... Сколько? Может ли такое быть? Но запах... запахи - единственное в памяти, что не поддаётся никакому обману... их нельзя подменить или подправить, как любую полузыбытую картинку или сказанные слова. С запахами бесполезно спорить - они не могут ни лукавить, ни притворяться - исчезать только и, казалось бы, навсегда... Но даже через десятилетия - стоит лишь на них наткнуться, они не сфальшивят и не пропустят мимо себя, а только сквозь, потому что им не надо никакого посредника, они не рисуют образ и не запечатлевают картинку - они сами собой та стихия, которую называют память.
Он точно знал, что неведомо сколько лет, вернее, десятилетий (!) назад так же точно стоял именно на этом пороге, на этом самом месте, у этой обсыпающей пылью портьеры, пред этим залом, пахнущим воском с примесью амиака, хвои, изоляционной ленты из нагретого трансформатора и чудом вызревших на ветках ели мандаринов - совершенно невиданной в то время, с ног сшибающей роскоши... возможной лишь за стеклом недоступных витрин Елисеевского на Тверской...
Здесь, именно здесь, он стоял в матросском костюмчике с широченным воротником на плечах и в коротких штанишках. Дыхание его замирало от восторга перед такой же упирающейся верхушкой в потолок ёлкой. И мама ещё живая, куда там - почти молодая - сзади подталкивала его, чтобы он вошёл и слился с ребятами, что уже топтались по углам и вдоль стенок, ожидая начала праздника, волшебного "Ёлочка, зажгись!", счастливого смеха нарумяненной Снегурочки, всё время поправляющей свой кокошник, что запомнилось ему больше всего, потому что он очень боялся, что она потеряет его и пропадёт вся её волшебная сила.
Теперь же он невольно отпустил руку внука, а тот стремительно пронырнул внутрь и тут же остановился, не поражённый ничем в этом впервые виденном месте... да и чем можно было удивить мальчишку после всех волшебств и превращений ежедневно доступных и щедро высыпающихся на него из послушного одному простому нажатию кнопки ящика в углу комнаты...
А он всё стоял потрясённый, не понимая, что с ним происходит, не понимая, как можно равнодушно смотреть на всё это и не замирать от сковывающей радости каждого видимого огонька, гремящего звука музыки и фантика из оттягивающего руку подарка...
Стремительно перелетев назад и уже не в силах остановиться, память, толкаемая невероятной массой инерции целой жизни, уносила его дальше, дальше в те годы, когда до этого чуда было ещё полвойны, пол России и половина его тогдашней прожитой жизни.
Там из бредового непобедимого жара, как раз под Новый год вырывается вдруг и склоняется над ним человек, закрывающий бородой всё, что могли бы схватить его расширенные от испуга внезапного появления зрачки... и хриплое дыхание прерывается, кажется навсегда, потому что от боли в боку нет возможности вздохнуть уже несколько дней, а теперь от неожиданного пробуждения выдох замер в горле и сжал его таким дерзким спазмом, что он последними силами еле преодолевает его, и вопль вырывается наружу!
Но человек почему-то не сердится, и борода его трясётся от смеха вместе с нижней губой, щёки так подпирают глаза, что они совершенно смежаются, и на лицо, пылающее от жара, налетают порывы тоненького-тоненького хи-хи-хи, совершенно не соответствующего этому людоедски - гигантскому человеку!
- Чего испугался! Хи-хи-хи! - и вдруг над ним простираются две такие огромные ладони, которые бывают только у Джина из волшебной лампы! Они совершенно бесцеремонно выпрастывают его горящее тельце из - под одеяла, а потом просовываются под него, и вот он уже лежит на животе, перевёрнутый одним движением и прижатый огромной ладонью к матрасу. Нет сил отвернуть голову вбок, чтобы вдохнуть, потому что подушка забивает и рот и нос, и в тот самый момент, когда ему это наконец чуть-чуть удаётся, что-то холодное падает на его спину, конвульсия пробегает по всему телу, а этот желанный вздох втягивает в себя отвратительный удушающий запах, и сознание затуманивается от всего вместе: судороги, холода, запаха и обилия ворвавшегося в воспалённые лёгкие кислорода. Он пытается воспротивиться, выгнуться, выскользнуть, закричать, но две огромные ладони начинают свирепо скользить по его спине и бокам, под ними становится горячо! Тепло вливается в тело со всех сторон! Он чувствует, что уже не в силах вынести этого нового сжигающего жара, и в самый последний момент отчаяния могучие руки опять ловко переворачивают его на спину и накрывают плотно вместо одеяла какой-то тяжёлой шкурой шерстью прямо на тело и подтыкают её со всех сторон, так что никакая щёлка не пропустит к нему ни капли воздуха... а следом за этим огромная рука появляется перед его лицом и двумя толстенными пальцами начинает натирать ему нос с двух сторон - от межглазья до уголков рта. Глаза слезятся, едкий запах пробивается в нос и совсем уже замутняются остатки сознания. Но и это ещё не конец мучениям, потому что вторая огромная рука ко рту подносит кружку молока, тоже остро пахнущего чем-то необыкновенным, лесным, гнилостно-грибным и неотвратимым... И всё это помимо его желания вливается сквозь неумело стискиваемые губы ему внутрь. Чувствуется, как горячий поток проходит где-то рядом с сердцем, а потом заливает его всего изнутри - и тут он уже улетает навсегда из осязаемого мира, не успев с ним попрощаться и даже подарить ему последний вопль отчаяния и протеста!..
До него ещё несколько секунд доносятся воркующие над ним голоса, свет сквозь опущенные веки хочет убедить, что мир рядом, и он не улетел далеко... но это всего несколько секунд. Его хриплое дыхание успокаивается, становится размеренным, а потом всё более редким, тихим, бесшумным... пот обливает горящее лицо, и холщёвая тряпица впитывает его, поворачиваясь всеми сторонами, нежно касаясь то лба и надбровий, то запавших за время болезни глаз, то бледных стянувшихся щёк... потом свет гаснет... он остаётся один... один на один с жаром болезни, но теперь, с сегодняшнего вечера, за ним стоит огромный великан с ладонями, каждая из которых больше, чем вся его спина и грудь...
Когда он открывает глаза, солнце старается прорваться в комнату сквозь разрисованные морозом стёкла, но лишь больше подчёркивает их кружавность и глубину. Он прижимает подбородок к груди и обнаруживает взглядом, что лежит под лоскутным одеялом с наброшенным на него тулупом, потом сквозь поутихший, но всё ещё невыносимо тошнотворный запах, он улавливает другой необъяснимый... поднимает глаза - и вдруг всем телом следует за устремляющимся в угол взглядом к необыкновенной, пушистой красавице ёлке, стоящей в углу. Тело его окунается в холод барака после сброшенного тёплого покрытия, и он обнаруживает, что завёрнут в какую-то серую плотную материю, спеленавшую руки, и пока он пытается их выпрастать, открывается дверь, в ней появляется огромный человек с огромной, соответствующей ему бородой! Тогда он падает назад и вжимается от ужаса в подушку, в матрац и снова слышит тоненькое "хи-хи-хи", словно это смеётся не сам людоед, а кто-то специально прячущийся для обмана за его спиной.
- Ну, как дела, шлимазл?! - говорит гигант и снова смеётся. Потом подходит к нему и невесомо прикасается ко лбу тыльной строной огромной ладони. Мальчищеское лицо всё исчезает за ней, а ресницы при каждом моргании цепляются за чёрные густо растущие на чужой руке волосы... - Всё! Через два дня снова можешь бегать, но больше не катайся в эту речку... в речку ходят плавать летом... - оборачивается он к кому-то назад и рассыпает своё тоненькое хи-хи-хи, но теперь совершенно ясно, что никто за ним не стоит, а это он сам рассыпает такие звуки...
- Миша, тебе пора! - слышится мамин голос. Тогда гигант поворачивается к нему и протягивает руку. - Не болей! - он, как мальчишка, подмигивает: - Поправляйся!..
Закрывается дверь, и пустеет не комната, а мир так плотно заполненный гигантом в последние сутки. Он прислушивается ещё несколько минут к неясным звукам прощания, обессиленно падает назад затылком на промятую остывшую подушку и опять мгновенно засыпает.
Пробуждается он в полной темноте, долго смотрит на звезду, мелькающую в тонкой полоске незамёрзшего стекла верхней створки рамы, и обнаруживает вдруг, что она совершенно синяя... синяя звезда на чёрной постели неба. Тогда он вспоминает почему-то, что мама всегда говорит ему: "Ты совсем замёрз, у тебя синие губы!" И ему жалко эту замёрзшую звезду, и он думает что "людоед" разотрёт её тоже этим пахучим жиром, и она выздоровеет, согреется и засверкает, как всегда летом...
Потом, неизвестно почему, он спускает со своей постели ноги и нашаривает холодные твёрдые, с отрезанными голенищами колючие валенки и медленно, оглядываясь на мамину кровать, идёт к ёлке, присаживается около неё на корточки и протянутой рукой безошибочно натыкается в полной темноте на какой-то пакет, вытягивет его из-под ветки и возврашается в уже успевшую остыть постель. Он затягивает пакет под приподнятое одеяло и медленно, чтобы громко не шуршать бумагой, начинает его разворачивать... он уже знает, что Дед Мороз приходит к детям по ночам и приносит подарки... не всем, конечно, а только тем, что заслужили... и пока он осторожно, сгорая от нетерпения, растягивает под одеялом оберточную газету, мысль его так же неопытно и торопливо, как руки, пытается обнаружить, чем, чем заслужил он это... пока не останавливается на очень успокаивающем варианте, что он всё же выздоровел и не оставил маму одну, как обмолвилась соседка, а он услышал, как она говорила "как бы не помер" , зайдя его проведать в мамино отсутствие... А он вот "не помер" Значит, "людоед" не зря старался...
Наконец, ему удаётся освободить какую-то коробочку от навёрнутых на неё газет и бечёвки. Теперь он вынужден, чтобы не умереть от любопытства, вытянуть коробочку из - под одеяла, но в последний момент, когда она уже почти снаружи, угол её цепляется за край тулупа, и... она с грохотом валится на пол.
- А? Что? Что случилось? - вскакивает мама, измученная его болезнью. Тем более, что у неё не было никакой возможности хоть день не ходить на свой завод, где делают, что-то такое важноеи работают в три смены... - Что?! - она подбегает к его постели... и он готов умереть от стыда и тоски, потому что снова огорчает её, а у неё действительно "больше нет сил"... И опять как приговор её шопот "дос из нит фар мир". Мама стоит несколько секунд возле постели, и когда, наконец, сон окончательно покидает её, присаживается у его ног, поднимает коробочку и сама медленно открывает крышку... Он приподнимается на локтях, не в силах сдержать любопытства, и прежде, чем видит, что в ней лежит, слышит вырывающийся из маминой груди, сдавленный всеми силами и приложенной к губам рукой долго копившийся плач. Она сотрясается всем телом, падает на его постель, утыкается лицом в одеяло, и коробочка снова летит на пол...
- Мама, мамочка, прости меня, мама!.. - но она не в силах ничего произнести и только машет головой из стороны в сторону... а он босиком соскакивает на ледяной пол поднимает коробочку, снова ныряет под одеяло, и теперь они вдвоём медленно снимают крышку и находят там две совершенно удивительные вещи: перочинный ножик, такой, о котором можно только мечтать в непредсказуемых снах, и изящную, явно совсем недавно вырезанную из дерева, может быть, даже этим самым ножиком дугу с торчащими вверх палочками, очень похожими на свечки... тогда мама снова начинает тихо плакать, держа перед собой эту непонятную штуковину, а он настолько поглощён ножиком и открыванием всех его лезвий и штучек, что уже забывает о своей вине... - Ты простудишься опять, - говорит она, наконец, и подтыкает одеяло, - Укройся...
- Почему ты плачешь, мама?
- Он не забыл, что я родилась на третью свечку Хануки... представляешь? Он не забыл!.. - и она стала чуть заметно раскачиваться вперёд-назад и ладонью свободной руки оттирать слёзы со щёк...
- Сейчас, сейчас!... Мужчина опустил руку в карман, нащупал металлическую насечку на стенках ножика, горбинку торчащего из щели лезвия, и от этого прикосновения память его перескочила на целую жизнь вперёд из таёжной глухомани поселенцев, лишённых прав, в Израильский жаркий полдень, где из пролетающей мимо его сознания гортанной речи экскурсовода вдруг вырвалось режущее имя: Два Мойши.
- Его так странно звали? - Перебил чей-то голос?
- Да, потому что он был такой большой - просто огромный! Он руководил отрядом во время Войны здесь, в горах...
- И где он теперь? - Не отставал любопытный...
- Знаете? Всё в жизни кончается... - философски стал объяснять экскурсовод, - Кого это очень волнует, пусть подойдёт ко мне после, в автобусе, и мы поговорим на обратной дороге... - но он не хотел... он не мог пролистывать снова те годы, от которых остались только память запахов и две, непонятно как уцелевшие вещи: перочинный ножик с металлическими боками и вырезанная из какого-то крепкого дерева ханукальная минора...
- Ты всё ещё здесь, Малыш? - Он встретил удивлённый взгляд внука, и понял, что за эти мгновенья они прожили разное время...
- Там никого нет, дед! Только ёлка... а под ней подарки! Смотри!
- Знаешь, что? Мы, наверное,слишком рано пришли... я стал путать время...
- А почему под нашей ёлкой нет подарков?
- Под нашей? Нет?.. наверное, ещё будут...Просто, я думаю, Дед Мороз не успел в один день облететь все ёлки... ты проверь завтра, ладно... - он снова потрогал нагретое рукой тело ножика... и подумал... - надо рассказать внуку... уже пора, потому что все на свете кончается...
17 Декабря 2000 г. (C)
Чертёнок
Это не для меня...
6
Связаться с программистом сайта.
