Аннотация: Два одноклассника живут в доме напротив друг друга. Один заходит к соседе и расспрашивает его - он летал в места заключения с целью поставить памятник на месте бывшего лагеря ГУЛАГа
Михаил Садовский
СОСЕДИ
Фельдман вернулся домой после долгого отсутствия и в первый же вечер напился, как давно не бывало. Выпил-то он не так уж много и, когда почувствовал, что хмель не берёт его, а только внутри всё сильнее и сильнее жжёт, будто кто-то влил в его сосуды раскалённого свинца, какой он вытапливал на углях в консервной банке, когда мастерил себе блёсны для рыбалки, тогда он надел белую беретку на бутылку, в которой оставалась ещё добрая треть, отставил её подальше на столе, потом ещё отодвинул, замер и уставился на неё. Он сидел долго, и вдруг явно послышались слова матери: "Еврей-алкоголик! Это что такое - стыд и позор!.." Даже воспоминания об этом было достаточно, чтобы он протрезвел мгновенно и тяжело вздохнул. "Стыд и позор!" - эти мамины слова были самым страшным, что можно было себе представить, - хуже ничего не было. В эти два слова входило всё неустройство жизни, от глупости до предательства, от невежества до насилия - всё, что не давало посмотреть любому человеку в глаза, потому что в душе какая-то грязь.
Он вздохнул, оглядел свою холостяцкую кухню, решил завалиться спать, потому что на службу только через два дня - завтра была суббота. Специально же так подгадал вернуться, чтобы успеть отоспаться. "Ладно, - заработала мысль, составляя расписание, - сейчас спать, а потом"... Но в это время в дверь позвонили. Он обернулся на звук и не двинулся. Позвонили ещё раз, тогда он сделал несколько шагов в прихожую и, как обычно, ничего не спрашивая, распахнул дверь.
- Ты бы хоть поинтересовался, кто! - в дверях стоял сосед по площадке.
- Кого мне бояться, - хмуро откликнулся Фельдман. - Тебе чего? Я устал. Только из командировки.
- Так у тебя и закусить нечем? - всполошился сосед. - Сейчас... - и он отступил назад, - дверь не захлопывай. Сейчас...
Чайник сипел. За окном смеркалось. Недопитая бутылка была отодвинута к стенке, а на столе толпилось "Жигулёвское", бронзово блестел боками копчёный линь, разложенный на вощёной бумаге, и свешивались со стола пряди зелёного лука...
- Я тебя, Исакич, просто не понимаю: ни хрена тебе не надо... Ты бы так и сидел голодный, если бы я не позвонил? Ну на хрена тебе холодильник - он всегда пустой, только свет жрёт, и всё... - Фельдман устало отмахнулся и продолжал медленно тянуть длинное волокно вдоль рыбного хребта. - Ни у тебя машины, ни дачи, ни бабы стоящей, чтоб тебя прибрала... ни хрена! - Он огорчённо вздохнул и стал пополнять стаканы. - Ну, чё ты молчишь? Несовременный ты какой-то! Все обарахляются, тащут в дом, в дом что ни попадя, кто от жадности, а кто по привычке. Особо старые, как моя тёща, она всё войну вспоминает и на чёрный день запасается... Знаешь, жуки по квартире ползают, из крупы вылупляются, и моль пищевая, говорят, завелась - по комнатам летает. А у тебя? Пыль только! Хорошо, что комната одна... Ладно, - вдруг обрезал он свою речь и спросил совсем другим тоном: - Ну что, осуществил?
Дмитрий поднял на него глаза, приложил стакан к губам, видимо, чтобы как-то заполнить паузу на раздумье, и кивнул сверху вниз головой:
- Уговорил местного одного показать мне, где всё было... ну, где их... и где хоронили...
- И что там? Ну кресты... или что? Ну как понять-то?..
- Ничего. Даже изгороди нет. Лес другой. Понимаешь, место накорчёванное было, а не заросло ещё по-настоящему... и холмики кое-где различить можно...
- А ты уверен, что там? Ну, что он тоже там?
- Чего ему врать-то, Петь, сам подумай... В такую даль тащились. Вертолёт нанял, так не доберёшься: там топь летом, мерзлота отходит...
Сосед сидел с отвисшей челюстью:
- Вертолёт?! - вырвалось у него. - Сколько ж ты забашлял ему? Вертолёт?!
- Пятьсот...
- Сколько? - привскочил сосед...
- Туда два часа лёту вышло, а он из пожарной охраны... ну...
- Да за такие деньжищи... Спятил ты, Дмитрий Исаакович, вот что я скажу тебе! Ё..! Спятил ты! Ну... ну что с того, что ты на могиле побывал? Да на какой могиле! Сколько их тыщ там? Ты что, точно отцовскую отыскал, что ли? Ну что с того? Ни знака какого, ни камня не поставил, и ещё будешь там когда разве...
- Кладбище там организовать надо, - тихо и уверенно процедил Фельдман.
- Чего!.. - возмутился сосед. - Какое кладбище? Кладбище! Рехнулся, что ли? Кто это позволит?! Кто это организует? На какие деньги? И кто там следить за ним будет, а? Да оно зарастёт - и с вертолёта не различишь! Кладбище! Может, ещё памятник поставить?
- И памятник! - откликнулся Фельдман и зло уставился на соседа, - Памятник на все времена...
- Кому памятник, ты подумал?..
- Да. Ты прав, - сник Фельдман. Они долго молчали, сосредоточенно драли рыбу и доливали пиво... Потом он будто проснулся, облокотился на ребро стола грудью, навис над бутылками, снедью и почти шёпотом заговорил: - Я всё гадал: что они делают, как правят, на что это похоже? Ну хоть чтобы себе объяснить. И понял: они вытаптывают! Знаешь... - он покрутил над полом кистью руки. - Землю вытаптывают, как собака, когда лечь хочет: ходит, ходит кругами на одном месте и лапы так плотно на землю ставит, что видно: это она траву вытаптывает, чтобы плоско было, чтобы улечься и ничего не росло под ней, не мешало покою. И эти так же, а ещё когда вытопчут, как молитву твердят свою партийную - одно и то же, одно и то же про свои захеры, будто этим мусором посыпают ядовитым, чтобы ничего пробиться снизу не могло. Так вот. Понял я это - так ясно увидел, что вся даль открылась, вся жизнь: пустыня впереди серая, ровная, и ни былинки, а только идолы каменные то тут, то там и вокруг них заборы - островки такие получаются, если сверху смотреть. А остальное - гладь земли вытоптанная - и не растёт на ней ничего, и не стоит на ней ничего, и реки пересохли, и горы скрошились в песок и слоем жизнь покрыли. Марс, только не красный какой, а серый и безжизненный! - он замолчал будто выдохся. Сосед тоже молчал, потом медленно навалился на ребро стола так, что их головы сблизились, потом упёрлись лбами, и они молча сидели долго и бездвижно.
- Я тебе так скажу, - ожил сосед и откинулся назад. - Очень я жалею, что не родился евреем. Хоть и гнобят вас, бывает, и называют неприлично, а зато у тебя хоть дверь есть, понимаешь? Дверь. А мне надеяться не на что...
- Петька, мы ж с тобой в одной школе учились...
- И что? - перебил сосед. - Чему учились? Про собаку ты это здорово измыслил, а вывод-то какой? А? Ну у неё понятно: у неё инстинкты, а у них? А у нас? Мы что, из разного теста сделаны?
- Из разного, Петька! Из разного... Рим тоже верил, что никогда не рухнет...
- Так чего же ты сидишь тут? Ждёшь? Не дождёшься - не рухнет...
- Я теперь не жду, Петька. Не жду. Только я сначала кладбище сделаю.
- Чего?! - вскочил сосед. - А ещё говорят, что вы - умные!..
- Сделаю, Петька, обязательно... а если нет, то ничего тут никогда так расти и не будет...
- А тебе-то что? Хочешь мир переделать!
- Может быть, и не переделаю... только я сорок седьмой хорошо помню... Маленький был, а помню. И главное, маму - как она в тот день жить перестала. Из неё будто вынули всё и только тоску оставили. Знаешь, говорят "от тоски сохнет" - это про неё. Они такая пара с отцом были! Это я теперь понимаю. Вспоминаю и понимаю. И мама потом никогда не жаловалась, она и об отце спокойно рассказывала... мне... ну, для примера. А когда останавливалась воздуха набрать, или вздохнуть, или припоминала что-то, я видел, как у неё губа нижняя дрожала мелко-мелко и часто. Ни слёз не было, ни голос не менялся - только губа дрожала. А я вот забыть не могу, как у меня от этого сжималось всё внутри и холодело, будто меня в прорубь окунали. Не могу забыть... никак... а ещё страшнее, когда мы справку получили через десять лет, что не виноват он... Никто не сокрушался, не извинялся - писульку прислали. Понимаешь? А это простить нельзя! Я не могу, потому что видел, как из человека жизнь уходит... У неё тогда инфаркт и случился, а я клятву себе дал. Может, по-мальчишески всё звучит это... Да я и не говорил никому, тебе вот сейчас... Знаешь, как говорится, ты в открытую рану заглянул. Может, теперь сообразишь: зачем все эти дачи, машины... Всё равно всё в эту топь уйдёт... И, не дай бог, дети... а память останется... на века... поверь! Память убить нельзя! Оболгать, изгадить... Только она стряхнёт это и жить будет... Сделаю, обязательно сделаю. А то и мне жизни нету, всё мамино лицо перед глазами и губа нижняя дрожит мелко-мелко...