Аннотация: Рассказ о судьбе человека во время войны и после возращения домой
Михаил Садовский
ЗАЯЦ
Воздух был наполнен серебряной морозной пылью, слетавшей с веток от сотрясающего грохота дальней канонады. И вдруг на ровное пространство, простреливаемое с двух сторон противниками, выскочил заяц. Нелепый и трогательный, он замер и стал нервно оглядываться, примеряясь, в какую сторону безопаснее бежать. Откуда он взялся и как уцелел - невозможно было понять.
Стрельба из окопов мгновенно прекратилась, значит, его заметили. Заяц стоял, обалдев и совсем оглохнув от тишины. Трудно оценить, сколько она длилась, эта тишина. Потом с двух сторон над брустверами стали появляться макушки касок, раздался свист, крики. Заяц робко скакнул в одну сторону, снова замер. Скакнул под углом и опять остановился. В бинокль можно было рассмотреть его обалдевший глаз, обвислые вздёргивающиеся уши и смешной толстый зад с будто приклеенным хвостиком. Воистину, это была совершенно неожиданная, контрастная пауза в непрекращающемся уже почти четыре месяца затяжном кровопролитном противостоянии.
Этот чудом оживший персонаж детских сказок вдруг появился и как бы напомнил им, что есть мирная жизнь, она совсем рядом и может вернуться или закончиться навсегда в любую минуту, что там, в этой жизни, существуют затрёпанные книжки, которые читают дети, есть их смех, тишина, вечерние сумерки и слова "спокойной ночи", "спи, милый, завтра дочитаем"...
Никто не стрелял. Сердце стучало, и мысль пульсировала: "Молчит, сука фриц. Неужели пальнёт? Неужели убьют?" Этот живой комочек настолько не вписывался в военную бытность, так ясно беззащитен был и, как оказалось, необходим им, что никто не решился даже просто пальнуть в воздух, чтобы спугнуть и тем спасти его. А в окопе напротив у немцев тоже наверняка крутилась в головах мысль: "Неужели комиссары убьют своего?".
Было всё так, будто этот маленький комочек жизни, уставший от войны, решил прекратить её - просто не замечать - и всё!
Неожиданная и длинная получилась пауза. На фронте всё неожиданно: и смерть, и спасение. Заяц вдруг рванул в одну сторону, резко остановился, сиганул под прямым углом, потом ещё и ещё раз огромными прыжками он выписал на девственном снегу поляны полукруг, замкнул его концы диаметром, пересёк быстрыми мелкими шажками, снова на миг замер и припустил во всю прыть к ближним кустам, оставляя после себя на снегу странный четырёхпалый характерный след...
Ещё несколько минут было совершенно тихо. Наверное, с обеих сторон осатаневшие от войны люди обсуждали этого безумного храбреца, а потом начали палить без разбора в смеркающееся, наполненное снежной пылью и кажущимися нерезкими серыми тенями пространство. Все палили без толку, чтобы разрядить досаду и снять напряжение...
Сейчас ему казалось, что он тот самый заяц, мечущийся между своими и чужими на поле под Вязьмой в сорок первом. Тогда было совершенно ясно: вот рядом в окопе Ваня Бурмистров, потом новенький в роте лейтенант Никочухин, рядом с ним старшина Понькин, а за ним Набиуллин - и дальше, дальше грязные шинели, усталые лица... Свои... "А кто мне сейчас свои и кто чужие?" - эта мысль трассирующей строчкой пробежала в голове... Воспоминания, пробудившиеся, казалось бы, безо всякой связи с его нынешней жизнью, потянулись неуправляемым потоком... Когда нас с Иваном засыпало, всё чудилось, что этот заяц топочет и топочет по нам сверху... То ли затаптывает, то ли откапывает или, может, санитарам знак подаёт. И то - вот только что тут были и раз - нету, будто взлетели в небо с комьями вывороченной земли, а там ангелы подхватили обоих и прямиком в рай... Ну, ещё всякие глупости лезли в голову: обидно очень стало, что полбуханка хлеба за пазухой так и осталась нетронутой - съесть не успели, а теперь ни дохнуть ни охнуть, придавил её грудью. Иван всё требовал молиться... пока не затих, а мне не дотянуться было до него, чтобы потормошить, чтоб не сдавался... самому воздуха не хватало...
Он судорожно глотнул раскрытым ртом, как хотелось тогда...
- Вы что? - донеслось до него. - У вас дело ко мне? Что молчите? Эй, гражданин, вам плохо? Садитесь! - от приказа он будто очнулся, мотнул головой, стащил кепку и шагнул к стулу.
- Извините...
- По какому делу? - она упруго налегла на ребро стола, и грудь вздыбила халат до подбородка...
- Я насчёт работы, - произнёс он наконец.
- Работы? - удивилась она. - Какой работы? - он включился от её сиплого командирского голоса. - Какая у меня работа?!
- Любой... - процедил он медленно.
Видимо, его интонация, просящая и решительная, тронула её. Она откинулась назад к спинке стула...
- Любой? Грузчиком, что ли? - произнесла она иронически, оглядывая его внушительную, уже полнеющую от возраста фигуру...
- Грузчиком, - согласился он...
- Ну да! Ну да! Хм... грузчиком... Чтой-то не похоже по вас... - она не спускала с него глаз... - А док`умент у вас какой, где раньше-то работали?..
Он молча протянул ей паспорт и трудовую книжку. Она внимательно пролистала страницы, прочла место прописки, положила документ на стол, стала внимательно листать трудовую книжку, ещё не закончив и не поднимая глаз, спросила: - Что, все четыре года на фронте?
- Да. От и до... добровольцем ушёл.
Она перевернула страницу и даже крякнула...
- Научный сотрудник! Какая ж у меня научная работа тут?! У меня булочная... - и осеклась, взглянув на него...
- Любая... - он пригладил волосы от макушки вперёд ладонями, скользнул ими по лицу и попытался улыбнуться, но ничего не получилось. - Мне работа нужна. Срочно. На любую согласен.
Она опять навалилась на стол и тихо, по-женски ласково спросила:
- Только честно, за что уволили?..
Он молчал... Они смотрели долго в глаза друг другу, выражение их лиц менялось, и взгляды будто проникали один в другой. После нескольких минут такого молчаливого разговора ничего уже не надо было объяснять...
- Поняла. Только... если я тебя возьму, нас потом обоих заметут следом... сами знаете... с высшим... Да и остальное у вас в анкете тоже... - она вздохнула. - Ну, может, дворником?.. Там не так проверяют.
- Шутите! - возразил он, - уж как там проверяют! И на вокзале был, в сцепщики хотел... и электромонтёром, - вдруг прорвало его, - и в сапожную мастерскую ходил... Я умею... - он чувствовал, что ему надо поделиться, и почему-то легко было ей рассказывать. - Я всё могу... и починить, и посчитать. Баллистику преподавал...
- Слушай! - встрепенулась она, - а в бухгалтерии разберёшься?.. - и вдруг сникла, такие дела райком не пропустит... - Хлеба могу дать... Если плохо будет, приходи... Четыре года - и живой... Да всё я понимаю, - она покосилась на телефон... - А мой на заводе умер. Бронь у него была, а не выдержал... сердце... В момент, как от пули: раз, и всё...
Улица всегда успокаивала его. Не может быть, чтобы всё кончилось так вот бездарно и глупо... в таком огромном городе не нашлось бы хоть какой работы одному зайцу... "Хм, какому "одному"! Сколько, небось, вот так же мотается по всем улицам и ищет зацепки, чтоб не выслали... Уехать? Ну, месяц-то кончается... Вышлют, но в никуда... В другом месте так же ходят люди и ищут места приткнуться... Вышлют из жизни, а не из города, в никуда, как отброс, как мусор, как врага... Мало им и тридцать седьмого, и сорок седьмого... А ведь в сорок первом все мы были "братья и сёстры"... Лучше было остаться там, на опушке за полем, на котором метался заяц, чем дожить до такого дня, когда стал не нужен стране, которую защищал"...
Вечер уже спустился, огни фонарей и вывесок равнодушно и спокойно раскрашивали улицу, а он чувствовал страшное внутренне еле сдерживаемое напряжение и не хотел идти домой, чтобы не видеть страдающих глаз с немым вопросом... Какой-то мужчина прошёл совсем близко мимо, сделал несколько шагов и медленно обернулся. Под полями шляпы плохо было видно его лицо, но глаза смотрели прямо на него... Наверное, тоже ищет себе место в жизни или ищет кого-то...
"Нет, я не заяц под прицелом на расстрельном мёртвом поле, - подумал он. - Я человек, солдат. У меня награды. И я чист, как ангел перед выходом на работу. Кого это волнует, Боже! Какие люди сгинули там, когда мы погибали в окопах... Пусть мне скажут, за что или какая в этом необходимость... Я готов, только пусть скажут..." Он огляделся вокруг, потому что почувствовал вдруг, что выпал из времени, затаил выдох, будто перед снайперским выстрелом, и быстрым твёрдым шагом направился вниз по Тверской. Таким шагом, каким не ходят на марше, а только перед строем или на параде... До Камергерского улица шла под горку и сама будто торопила и подгоняла его, боясь, что решимости его хватит ненадолго, - так и случилось. Когда он свернул в переулок и проходил мимо театра, трусливая мыслишка: "Что я делаю?" - проскочила внутри и сбила ритм движения, но он, будто перескакивая через лужу, удлинил свой шаг и двинулся быстрее, чтобы слабость не успела одолеть его до подхода к цели... Кузнецкий мост, Пушечная... и громада всесильного монстра на Лубянке возвысилась перед ним, как неодолимая преграда. Так строили соборы, в которых входящий чувствовал себя ничтожной крохой пред всесильным Всевышним. Дверь поддалась удивительно легко, несмотря на размеры, и неожиданно он успокоился и почувствовал, что внутри осталось только любопытство - ни волнения, ни страха, только сосредоточенное напряжение и любопытство. И почему-то ещё в потоке мыслей промелькнул анекдот про грибы. Вопрос новичка, в грибной охоте нашедшего бледную поганку: "А эти можно есть?". И ответ приятеля: "Можно, только один раз!"
Время оказалось неприёмным, и дежурный офицер вежливо посоветовал ему повторить визит в урочные часы таким тоном, будто посетитель хотел войти в магазин, когда дверь только-только закрыли, а за ней ещё мелькали успевшие до означенного часа покупатели...
Теперь он стоял на площади спиной к страшному дому и не мог ступить ни шага. Ноги не слушались. Испарина покрыла лицо и тело. Он закинул голову назад и увидел недосягаемо высоко над собой козырёк фриза, преграждающий взгляд в небо. Всё закружилось вдруг. Он упал спиной на могучую стену, которая даже не почувствовала его прикосновения. Холод мёртвого камня сразу отрезвил его. Стоило огромного усилия оторваться от неё и сделать первый шаг, преодолеть себя, как перед атакой, а потом!.. Он почти бежал! Вниз мимо любимого музея своего детства, мимо тёмно-серых мрачных стен ЦК партии к набережной и дальше по ней... Вода свинцово сверкала, речной трамвайчик линовал её белой бурунной полосой... Трубы МОГЭС на другом берегу выпускали волны тепла, сквозь которые изгибались и волновались купола церкви... Жизнь шла мимо такая будничная и простая, что сдавило горло, и он понял, что теперь больше ничего не боится. Он не знал почему, но чувствовал это, как в сорок первом, после того как их с Ваней Бурмистровым откопал незнакомый солдат, зацепившийся за штык его винтовки, торчащий из земли. Он решил достать её, потому что у него не было никакого оружия, а надо же было чем-то бить фрица. Солдат тогда выковырял пальцем глину у него изо рта, плеснул из фляжки в его глотку живительной русской воды и, когда он прокашлялся и задышал жадно и глубоко, сказал просто и уверенно: "Теперя жить будешь, ага, а винтовку, браток, я те не `отдам! Вам обоим в медсанбат надо теперя - после контузии отлежаться, а потом уж видно будеть... Может, и подвезут оружие... А чё те моё фамилие? Помолиться хочашь? Дык пустое... забудяшь, небось... И прально, за всех разом лучша молица...".
На Спасской часы пробили четверть. За мостом пахло свежим хлебом. У церкви Всех Скорбящих толпились согбенные чёрные старухи. (C)