Аннотация: История о захоронении неизвестного солдата в огороде крестьянского двора
Михаил Садовский
КРЕСТ В ОГОРОДЕ
Время. Оно бесконечно в любую сторону: назад, в прошлое, вперёд - в будущее, да и сейчас его сколько угодно! У каждого к нему свои претензии, у меня тоже: почему же оно так скупо и неряшливо? Оно всё укрупняет и теряет самое главное - детали. Что, разве у него мало места сохранить их?.. Это потом люди: археологи, архивариусы, энтузиасты-кладоискатели и любители приключений копают, ныряют, ищут и восстанавливают по крошечным деталькам события и явления, которые так укрупнились, что им вроде и не надо подробностей. Потом с течением времени они начинают мельчать и сами становятся деталями эпохи или века. А может эры. И если правда что "Не умирает и реально, лишь то, /Что не материально!" Где же оно хранится это вечное и необходимое?
Вот так и получилось. Дом Анны Петровны, как всякий поповский, одиноко стоял на краю деревни после того, как порушили церковь и растащили по кирпичику на хозяйственные нужды. Справа поле. Слева земля скатывалась к речушке, а за ней луга до черного Осташковского леса. Летом, когда кончался сенокос, на этой плоской равнине стояли стога, и казалось, что это войска шеренгой движутся на деревню. Но вышло всё наоборот. Справа напятились солдаты, засуетились вокруг, стали рыть окоп вдоль забора прямо у её дома. Получалось так, что торчал он последним выступом на дороге, и если перегородить её тут никак не попадёшь в район. Такой приказ и поступил:задержать на этом рубеже фашста. Ито, сколько можно можно пятиться? Аккурат два года минуло. Пора его обратно двинуть, турнуть отсюда назад. Тогда ещё тарелка работала, слушала она про Сталинград. Дали ему под зад, да пора такого пинка добавить, чтоб долетел до земли своей, не очухался...
Солдат стукнул в дверь сапогом и сказала второпях сурово: "Уходи мать отсюда, здесь бой будет. Немца встречать будем, в западне он теперь. Уходи быстро! Бой скоро будет!" Она ничего не ответила, перекрестилась, солдата тоже перекрестила и пошла обратно в дом. "Куда ж я отсюда. Мне некуда. В деревне никого, и в партизаны не знаю, какая дорога. Не позвали, не доверяют, значит, церковь порушили, отца забрали, с огорчения дед и бабка друг за дружкой ушли... куда ж мне." Она с силой вдвинула угол топора в чуть видную щель, подцепила половицу, подняла руками соседнюю, опустилась в подпол и вернула на место две доски над головой. "Пересижу. А коли дом подпалят, на луга выйду," - думала она. "Ещё в детстве дед показал ей ход, который выводил из подпола прямо в кусты на берегу. "Не болтай много, про это давно забыли все, и ты помалкивай". Верно так и вышло, когда большевики подобрали у каждого до зерна во всей деревне, заглянули и в их подпол, что было всё забрали: живи, как можешь, помирай, как хочешь. А в ходу то этом глубоко мешки сберегли они, благодаря которым выжили. Лаз в ход был забросан мешками рогожными пустыми да мусором. Видно, ловкие люди прокопали его, когда супостата ждали, и не одна душа спаслась тут в хмурые годы, да имён не сохранило время.
Стреляли громко, да и взрывалось во дворе много, то-ли мины были, то- ли снаряды, она не разбирала. Даже танк наверное приезжал, так земля дрожала и со стенок сыпалась. Два дня и две ночи сидела Анна Петровна и слушала, а когда стихло, подняла секретную половицу, вторую сдвинула и увидела над гловой звезды сиявшие между стропил и торчащий черный силуэт печной трубы на тёмном ситце неба. "Это ничего, - думала она, - крышу-то перекрыть не великое дело. Лишь бы стены не пожгли, не порушили. - А сруб стоял, как ни в чём не бывало. - Растрясло его, конечно. Щели подконопатить маленько, и дуть не будет." Она ходила по полу, оскальзываясь на стреляных гильзах. Дубовый тяжеленный стол торчал вверх толстеными ногами. Щепа с крыши валялась на полу, потолок обвис, и одна доска раскачивалась и скрипела... "Ничего, ничего,"- бормотала она и крестилась.
Потом пошла по затоптанному огороду к белеющим в предрассветных сумерках сколам ветвей и стволов. "Вот тебе и Спас! О, Господи!" Она двигалась к своему любимому саду, узнавала рисунок знакомых с малолетства ветвей, на душе становилось теплее. И вдруг она застыла и охнула: под яблоней лежал человек в форме, руки его были сложены на груди и растянутая пилотка закрывала лицо. "Милый, - она опустилась на колени и приподняла пилотку. Лицо было хмурое и спокойное, - вона как. Значит спешили очень. Схоронить оставили, - поняла она, - Милый, сколько ж годов тебе?"
Могилу копать было трудно. Она принялась сразу прямо здесь, чтоб не таскать тяжёлое тело. Парень оказался рослый и плечистый. "А место замечательное, - рассуждала она, - земля-то, как пух, каждый комочек своими руками перебрала, а поглубже песок потом. И видно далеко отсюда за все луга до самого леса." Она рыла неспеша, всё выравнивая и выравнивая стенки, углубляла на штык лопаты с древком. Гроб-то сколотить было некому. Завернула солдата в холстину, переваливая с боку на бок, потом обернула рогожами, острожно спустила сверху его ноги, еле удерживая тело подмышки, потом спустилась сама, усадила его спиной к торцевой стенке и медленно растянула на сухом утоптаном дне. Когда закончила все дела, положила пилотку на холмик и придавила толстой веткой, чтоб, гляди, ветром не сдуло. Уже смеркалось. И она не поняла даже, что это со временем: начала в полутьме, и опять темно... то-ли время остановилось, то-ли она заблудилась в нем и теперь не распознать ей, в каком нынче оказалась: вчера это или завтра...
Да, и какое это имело значение. Дни одинаковые, дела одинаковые, мысли одинаковые, а всё вместе - это Время.
Оно шло. Для кого-то быстро, для кого-то медленно. У каждого своя мера и своя к нему претензия.
Ей теперь была ещё забота: она окопала могилку, цветы высадила. Ветками еловыми её покрывала, да беседовала с парнем, сидя на скамеечке, что рядом сама смастерила.
Когда мужики в деревне появились, как положено, крест на могиле соорудили.
Степан колченогий мастерил и всё допытывал Анну Петровну с пристрастием:
- Что ж я писать-то на дощечке буду? Ни имени, ни фамилии, ни должности? Ты жетон-то солдатский металический на шнурке на шее не видела?
- Не видела, - спокойно и без раздражения отвечала Анна Петровна.
- А в карманах, вот тут, - показывал на груди Степан, - документов не было?
- Не было, - повторила Анна Петровна.
- И бумажки никакой?
- Никакой, - подтверждила она.
- А сидора солдатского при нем не находилось?
- Не находилось.
- А как ты знаешь, что своего похоронила? Может, он вообще не нашей веры?
- Нашей! Что ж я своего от чужого не отличу, - она встала и направилась к дому.
Степан укоризенно смотрел ей вслед и бормотал: "Может, вообще фашиста хороним? Все, конечно, люди, И они своих хоронют тоже, а нам-то к чему это? Вот баба! Подождать не могла... А чего ждать-то? Тут никого и не было. Как она сама-то спаслась?
Незаметно поползла новость по деревне, по окрестностям, что, мол, у Нюры-то поповской мужик завёлся! Шутили так! Хороша шутка! Люди мимо редко проходили - на отшибе дом, а видно крест было. Сперва он белел сквозь ветки, и непривычно было, что тут крест, к чему бы, до клабища полверсты отсюда! Потом он посерел от времени и ветвями заслонился. Но пионеры приходить стали по красным дням. Цветы приносили. Спрашивали: помочь-ли что? Легенда поползла по округе, а сама-то Анна Петровна переживала: лежать бы солдатику-то с другими погибшими рядом на кладбище, все они там, или даже в районе в братской могиле! Перезахоронить его надо, ей так виделось, а и жалко было, что одна без него останется. Не запомнила она лица того, что велел уходить ей! Может, этот самый и остался здесь с ней навсегда. Как же она отдаст его.
В общем, рвали ей душу крест этот и разговор, мол, дом, где крест в огороде! Так вот, без её имени и без названия - ни деревни, ни улицы, а только по кресту, что для приезжего, кто интересовался, что для почтальона, хотя адрес-то на конвертах редко писали. Кто ей писать будет?! Одинокая она осталась.
Ну, всё же обратилась она в сельсовет и ещё к участковому. Даже сама в милицию сходила по такому делу: перезахоронить, мол, надо! С почестями с солдатскими! Герой ведь - не прошёл немец дальше, на её доме остановили его и попёрли, значит! Все только отмахивались, хотя соглашались: надо, но то страда, то посевная, то сенокос, а то удобрения на поля вывозить пора. Мол, потерпи маленько, вот управимся и тогда...
Она даже мужиков своих деревенских просила пособить ей это дело сделать - перезахоронить. Но и тут осечка. Говорили: "Что ты, Нюра! Это невозможно! Уголовщина получается, значит, как без разрешения мёртвого из могилы вынимать и уносить! Никак невозможно!"
А ей как же было терпеть! Она уже столько натерпелась, и такая её мука терзала, душу по ночам рвала, ну, и, окончательно осерчав и расстроившись, однажды враз села она и день потела от такой незнакомой работы - никогда ж не сочиняла ничего, а тут такую Сатиру выдала, что Сумарокову с Ломоносовым вместе впору бы, может, только осилить! Да и то врядли - завидовать бы стали! Прямо письмом в областную газету она свою Сатиру направила. И как есть всё её творчество опубликовали без единого изъятия, и редактор ещё свой комментарий добавил. Какой скандал пошёл! До обкома докатилось, а это уж не шутка! Тут политика! Креслица-то маленькие, уютные, а всё ж прибыльные,- закачались, выговора посыпались, увольнения, дело шить хотели, а кому?
И пошло-поехало. Анне Петровне, конечно, тоже докладывали, да как? Кто-то где-то сказал... ну, дела никакого не происходило.
И как был крест с серой прибитой дощечкой, на которой вкривь и вкось стояли степановой рукой выведенные и полууплывшие с дождями и снегами буквы из-под химического карандаша: "Неизвестный солдат", а чуть ниже приписка "Герой".
Подумала уже Анна Петровна, что, может, не права она. Сколько их по полям разбросано, раскидано - солдатиков, защитников Отечества!? Уж слова-то эти она, как хорошо выучила - круглый день радио бубнило и бубнило. Может, так малы они перед такой большой родиной и такой длинной войной! Ну, защитили и, слава Богу, вот сеять можно и урожай собирать, и Богу теперь молиться стало не страшно - ну, хоть не загребут, не посадят... чего, мол, в самом деле. Суетиться, людей беспокоить, всех не обмилуешь, всех не похоронишь.
Но однажды к дому подъехали две машины, из них вышли люди в костюмах - по лицам и по одёжке, явно городские. Сквозь калитку сразу направились к крыльцу, а двое к кресту в огороде - его хорошо видно было. Анна Петровна вышла на стук на крыльцо навстречу хмурая, как всегда, и даже не удивившаяся гостям. А чего удивляться?! В дом звать не стала, так и разговаривали на улице. Приезжие солидные, видно, люди при должностях, обеспокоились, значит, и не то что укоряли, но осторожно против шерстки слегка вежливо, мол, что ж вы- сразу Сатиру! Никто ж не против, всё правильно, спасибо что сигнал подали, и сделаем всё честь по чести, и перезахороним, а как же! Потолклись, посмотрели, обмеряли что-то и уехали...
Редактор один остался. Сказал, что статью написать про неё хочет, и про то, как всё было, потому что потом-то никто не расскажет! Она одна всё знает по-настоящему, и надо, мол для потомства сохранить это время.
Ну, оттаяла Анна Петровна, в дом его позвала, чай поставила, рассказывать стала. Да издалека начала... с того времени, как церковь крушили, как зерно вывозили, как отца забрали, мать померла, а дед за бабкой, от огорчения почившей, следом заторопился, и как не верила она, что фашист к ней в дом войдет... ну, всё, как есть, как было, чтобы сохранить всё, чтоб по-правде... и покаялась, что лица того солдата не запомнила, который её от смерти отводил, уйти просил, а когда хоронила - другой был показалось ей, хотя, может, и тот! От смерти так меняется лицо-то, не узнаешь вовсе иногда...
Долго они сидели, уж совсем смерклось, и ночевать она его уговаривала, да он сказал, что ждут его в сельсовете и устроят там...
Конечно, не знала она, что думал он по дороге: вот оно живое время, а сберечь я его не могу. Кто ж этому времени место даст, кто ж это напечатает, чтоб стало оно вечным!?
Вот про красных следопытов я материал сделаю! Эти если взялись, всё раскопают: и какая часть тут стояла, и командира имя, и бойца этого! Это точно...
Да останется ли это во времени? И кому оно сегодня нужно, прошедшее время?
И что это время вольничает так? Может, и его когда-то разложат по молекулам, атомам, квантам, и откроется в нём главное, о чём оно само позабыло: