Аннотация: Повествование о девушке, осуществившей свою мечту - стать музыкантом. но играть, петь ещё не значит стать музыкантом.
Михаил Садовский
ВИДАТЬ, НЕ НАПРАСНО...
Ей нравился их барак, стоящий на краю оврага: за окном было красиво, особенно зимой, когда склоны становились серебряными и позёмка, срываясь с верхних кромок, кружилась и летела, будто это сани Снежной Королевы. А ещё ей нравилось петь в такие морозные дни, когда школа и детский сад не работали из-за сильного холода, а дома всё надоедало, и только петь она могла часами. Сначала знакомые песни, которые слышала из приёмника, потом всякие, которые пели в праздники за столом и во дворе, а когда и эти кончались, она сама придумывала какие-то мелодии, пела их громко, во всё горло, и кружилась по комнате.
Но особенно ей нравилось "выступать" по вечерам, когда соседи возвращались с работы, потому что появлялись слушатели, которые говорили ей потом при встрече в длинном коридоре или во дворе:
- Танька, вырастешь - певицей будешь!
- Ага, - кивала она головой, - буду...
И в детском саду воспитательница повторяла: "Музыке тебя учить надо, Орлова!". В музыкальную школу её привели не вовремя - среди года, но учительница согласилась прослушать: "Песню спеть можешь?". И Таня, уверенная в своих способностях, так загорланила "Расцветали яблони и груши...", что учительница улыбнулась: "Ну молодец! А теперь я постучу, а ты повтори, и постарайся". Таня слушала внимательно, чуть наклонив голову набок: "А это опять "Катюша" выходит..." На этом экзамен и закончился. Учительница положила Танину руку к себе на ладонь, растопырила ей пальчики, помяла, похлопала легонько сверху другой рукой и сказала маме: "Посмотрите моё расписание и приводите девочку в любой день, в любое время, - и, видя, что мама мнётся и не решается спросить что-то, опередила её: - Приводите, приводите... не думайте об оплате, мы из этих перестроек никогда не выберемся... Приводите обязательно - я всё равно с ней заниматься буду".
Через несколько месяцев занятий Елизавета Михайловна попросила Танину маму зайти к ней и при встрече сказала: "В Москву надо ехать". И, увидев испуганные глаза женщины, повторила: "В Москву... учить как следует, в концерты водить, в музеи, хороших учеников в классе слушать... Да не беспокойтесь, ей семь уже - большая, а то поздно будет! У меня отпуск как раз, когда там приёмные, вот и поедем вместе..."
Теперь Таня два раза в неделю приходила в музыкальную школу, а по средам и воскресеньям домой к учительнице.
Дверь в квартиру была приоткрыта (Елизавета Михайловна никогда её не запирала), и оттуда была слышна мелодия, которую Таня сразу узнала: всего несколько нот, которые уже казались ей родными. Она представила, как учила Елизавета Михайловна, картинку: мокрый луг у бабушки в деревне, туман клоками перепрыгивает узенькую речку и зацепляется там за кусты, а солнце бьёт прямо в глаза! Зажмуришься - и так сладко становится... Попевку, эту фразу, за которой тайна, Таня любила! Эти такие знакомые ноты ей хотелось, но ещё не приходилось играть, и попробовать было негде, потому что дома пианино не было... Она переступила с ноги на ногу, противно скрипнула паркетина в тамбуре между двумя дверьми, музыка смолкла, и ей пришлось теперь медленно просунуть голову внутрь комнаты. Глаза упёрлись в чёрный выгнутый бок рояля, потом выше из-за нот на подставке показались седые волосы, один глаз, половина лица, и тихий голос позвал: "Заходи!".
- Ничего! - ладонью остановила сидящая за роялем учительница, - не извиняйся. Холодно на дворе? - и зябко поёжилась. - Тогда давай сначала попьём чаю...
- Я, наверное, слишком рано пришла... - залепетала Таня.
- Ничего-ничего, не рано, даже хорошо... совсем не рано... - Учительница обошла рояль с левой стороны, приблизилась к ржавой печке-буржуйке на растопыренных ножках в углу комнаты, взяла с неё когда-то белый чайник с обитой по бокам эмалью, чёрным, как у собаки, носиком, разболтанной ручкой и отправилась на кухню. - Пойдём! Там теплее! У меня сегодня какой-то странный день... Знаешь, я смотрела телевизор... почему включила днём - сама не знаю... Я его редко включаю. А там всё "Победа", "Победа", "Юбилей Победы", "Пятьдесят лет Победы!" И тут вдруг про Ленинград стали рассказывать, про блокаду. Ты про блокаду слышала, знаешь? Нет? Ну я тебе потом расскажу, обязательно расскажу. Вот увидела такие старые, серые кадры, и меня вроде толкнуло что-то, я уселась и смотреть стала... Документальные съёмки старые... смотрю не с начала, посредине передачи, не знаю, о чём раньше говорили, и всё разные люди, которые тогда маленькими были и пережили войну и блокаду, рассказывали... И вот одна женщина начала вспоминать о своей учительнице - соседке, она была одинокая, преподавала музыку до войны в музыкальном училище... а её, девочку-соседку, всё время к себе зазывала и даже иногда ей крошечный кусочек хлеба давала. Знаешь, так языком прижмёшь его к нёбу и сосёшь, как леденец, он тогда размокает, и очень вкусно становится... А эта соседка-учительница зазывала её, чтобы она не оставалась одна, пока мама уходила на работу... чтобы не заснула навсегда одна в ледяной комнате... и каждый раз с ней музыкой занималась! Представляешь! Блокада... ужас кругом... немцы по городу стреляют, по людям... голод, холод. А она каждый день играла Моцарта, очень Моцарта любила... Уроки ей давала, этой девочке, на рояле, и о композиторах рассказывала, и сольфеджио учила... А однажды в обычное время она не постучала к ней в дверь.... не позвала (они на одной лестничной площадке жили), и девочка забеспокоилась, сама пошла к своей учительнице - дверь, как всегда, не заперта, тихо, и видит, что учительница за роялем сидит, но не двигается... застыла так: руки на клавиатуре и не двигается, а слева от пюпитра совсем небольшой бюст Моцарта, который обычно на крышке стоял, и рядом с ним крошечный кубик хлеба...
Когда учительницу похоронили, эта девочка пошла в комнату к ней и решила на память взять этот маленький бюстик... Она села на стульчик, открыла крышку инструмента, а там слева от клавиатуры крошечный бумажный пакетик, и в нём точно такие же кубики засохшего хлеба, как около Моцарта... И она поняла, что учительница композитора тоже подкармливала. Она его так любила, что он для неё живым был, значит. И она боялась, чтобы он не умер от голода, а сама вот умерла... Она свой ломтик хлеба, который на день выдавали, с Моцартом делила... у неё от голода помутнение рассудка наступило, и она его спасала, своего любимого, а сама...
- Елизавета Михайловна!.. - Таня увидела слёзы у неё на глазах.
- Ничего, ничего... - учительница чуть отвернулась. - Я нормально, ничего, - она пригладила пальцами волосы с двух сторон головы... - Ты понимаешь... о таком... Я так волновалась, когда смотрела и слышала это! Такое не выдумаешь, не придумаешь - женщина же про себя рассказывала, не с чужих слов... И я сразу войну вспомнила... только - нет, я никому об этом не говорила... Почему буржуйка у меня, старые чайники железные, медные, я никогда никому не говорила...
Просто когда эта женщина рассказывала, я замерла вся, обомлела. Со мной тоже похожая история случилась, не такая страшная только...
- С вами? - удивилась Таня.
- Да, знаешь, на самом деле, почему я эту ржавую печку-буржуйку в комнате держу? Не на всякий случай, вовсе нет!.. Я же во время войны была в эвакуации... мне, как той женщине, что рассказывала, примерно столько же было, - как тебе сейчас. В доме, где нас, эвакуированных, разместили, тоже учительница музыки жила, тамошняя, местная. Она до войны в музыкальной школе фортепиано преподавала, а когда мы приехали, школа уже не работала, и ученики к ней на дом заниматься ходили. Так вот она с них "плату" брала - знаешь какую?
- Хлеб?! - подсказала Таня...
- Ну что ты, девочка! Нет, нет. Каждый, приходя на урок, должен был принести что-нибудь для печурки-буржуйки, потому что у неё в комнате очень холодно было, и пальцы у ребят застывали, не слушались! Так она просила каждого, что сумеет, принести: полешко, или ветки где-то найдёт, или торфа кусочек, а может, кизяк. Это моя первая учительница музыки была... с неё всё для меня в музыке началось, она меня благословила и наставила... И печка эта не её, не та, конечно... Это уж потом я сама её нашла случайно... Ребята металлолом собирали, видно, - куча ржавого железа огромная такая лежала на вывоз, машину, наверное, ждала... А я в ней эту печку углядела, вытащила и домой принесла... Представляешь, как я сегодня услышала эту историю... - она долго молчала, слегка поворачивая голову из стороны в сторону, - И дрова у меня в ней тоже есть... никто ж в неё никогда не заглядывал... Газета старая внизу, а на ней щепки и поверх несколько полешек... Хоть сегодня трубу наставь, выведи в форточку и... не дай бог, чтоб ещё раз такое случилось... - она опять замолчала и будто рассматривала что-то на дне чашки с чаем. - Вот хорошо, что ты пораньше пришла... по горячим следам я тебе рассказала, а потом, может, и не призналась бы... Вы ж молодые как? Подумаете: "Чудачка!", и все дела... Хорошо, что ты пришла... а мне после этого с Рахманиновым поговорить захотелось... и ты как раз заглянула... Ты эту мелодию наверняка знаешь, да?
- Вы же её часто играете...
- Правда. Если бы я музыку сочиняла, наверное, бы обязательно рассказала обо всём этом... а может, и нет... Зачем сочинять, когда есть уже такая музыка... Ты слышала, слышала? Это самый замечательный, мой любимый Второй концерт для фортепиано. Вот вырастешь - не забудь, что я тебе рассказала... Знаю, если постараешься - дорастёшь, чтоб играть его, но не в этом дело, просто дышать легче, когда знаешь, что он есть и внутри тебя звучит... Вот, а та учительница, что в Ленинграде, она Моцарта хранила...
Знаешь, когда такое пережить придётся, по-настоящему понимаешь, что такое музыка! Это самое главное, Танечка! Наверное, Дуров бы и обезьянку выучил на пианино клавиши нажимать, только она бы ноты играла, а надо музыку... которая дороже жизни, как Моцарт... понимаешь?
Как я сегодня на эту передачу наткнулась. Зачем телевизор включила - понять не могу... Но, видать, не напрасно.(C)