Аннотация: Что значил велосипед в жизни мальчишки послевоенных лет, и какую память и любовь по себе оставил это старый поржавевший , но дорогой его руг
Михаил Садовский
ВЕЛОСИПЕД
У Петьки в жизни была такая фенька, как теперь говорят, забабона, примета, что-ли... Когда утром в темноте ещё далеко до рассвета он натягивал майку или свитер, обязательно проверял не задом ли наперёд она оказалась, и если именно так: нашивочкой на уровне горла, где напечатана фабрика, из чего одёжка да ещё кто и где пошил её, - если эта нашивочка спереди, значит, всё хорошо будет! Что хорошо? Когда? Где? - неважно... это потом, а пока - так радостно, что надел задом наперёд, и всё будет хорошо! Петька, конечно, тут же переодевал майку по-правильному. Делал он это так: вытаскивал руки из рукавов, сводя плечи, прокручивал майку на сто восемьдесят градусов вокруг шеи, как на оси и снова натягивал рукава - тогда майка оказывалась надетой правильно: с нашивочкой сзади и могла драть шею своими жёсткими углами так, что хотелось её поскорее скинуть и расквитаться с тем, кто придумал так нашивать эти бирки, что их никак не отпорешь... того и гляди прорежешь дырку на месте шва, который просторочен какими-то малюсенькими стежочками и так глубоко, что нитки буквально пронили в ткань, и отделить их - задача для белдошвейки... а поскольку таковые давно перевелись, то и ходи весь день, чертыхаясь... Но как только вспомнишь, что майка сегодня с утра натянулась задом наперёд - сразу вылезает: "всё будет хорошо"! А с такой приметой ничего не поделаешь - она свыше: проверено много раз! Никогда не подводит!
Когда было Петьке лет шесть, совпала эта примета с днём рождения, и исполнилась его мечта - подарили ему велосипед. Не новый, но велосипед! Может, кому-то сегодня покажется странным - что тут восторгаться? Велосипед, да ещё не новый... дядя Фёдор, как умер - никто не разбирал его вещей. Дом заколотили, накинули щеколду на двери сарая и замок повесили, а ключ в сельсовет сдали до тех пор пока кто-нибудь не объявится и не представит права на наследство. Но никто не объявлялся. Если бы изба была стоящая, сразу бы нашлось много родственников, а так - латать её, перелатать... никому не надо. И сарай из досок внахлёстку, да и то не доски, а вперемешку с горбылями неободранными внизу подгнившими, и крышей из рубероида, который крошился от старости и хлопал свисающими по углам крыльями по бокам стенок при любом ветерке.
Что хорошо было у Фёдора - колодец с воротом и навесом над ним, крытым какой-то особенной жестью, которая потемнела, но следа ржавчины не дала. Срубил его Фёдор ещё до Петькиного рождения задолго, а когда не стало хозяина, стали им пользоваться все соседи - водичка была отменная, видно знал Фёдор секрет какой-то: в ясный день видно было, когда наклонишься над срубом, как неспокойное зеркало отразит тебя, оно кривое гримасу ехидную возвращало, потому что вода всё время волновалась в глубине от ключей, которые били по бокам сквозь щели сруба. И вот что удивительно: никогда её не становилось ни больше, ни меньше, сколько ни черпай, а воды вдоволь, сколько ни наливается из земли, столько в неё и уходит, и не понять, кто этим током заведовать может!? Значит был секрет у этого колодца!
Соседи тропку протоптали по пустому двору от калитки, а чужие сюда не вадились, ито: всё видно, потому что ходили сюда по воду, всё время кто-то мелькал во дворе, будто сторожа нанятые. Может, из-за этого и стояли нетронутые и сарай и хата.
Потом появился чужой какой-то, по повадке городской, но ловкий - руки, видно было, откуда надо росли. Что, кто - никому неизвестно. Только сначала он забор подладил, но калитку не запер, и не захлопнул даже: так она и висела набок, упираясь нижним углом в небольшой бугорок, будто кто, чтобы придержать её, подставил носок сапога. Потом приезжий распахнул сарай и стал выкладывать, что было, - а там добра! Инструмента и столярного, и слесарного, скоб, гвоздей, обручей ржавых... а верстак железный - одному и своротить не под силу такой... Там-то у за досками и колотыми листами серого, невесть откуда взятого шифера стоял этот велосипед, припертый к задней стенке. Со спущенными, усохщими в труху шинами, рыжей от ржавчины цепью и хрупкими, как солома спицами... поди лет десять стоял, а то больше... Петька никогда не видел Фёдора на велосипеде, хоть они и были соседями... тот всегда ходил широким шагом с сидором на правой половине спины, и двумя лямками, врезавшимися в ватник спереди на плече...
Приезжий разбирал добро медленно, что на мусор - в одну строну, что годится - обратно в сарай. Велосипед оглядел чуть прихлопнул колёсами о землю, так что посыпалась труха из седла и ржавчина с цепи и руля, потом он прислонил его к стенке и вроде забыл о нём - больше не притрагивался ни рукой, ни взглядом.
А когда наутро появился на крыльце Петька, окликнул его, чтобы познакомиться, и тут же предложил:
- Возьми по случаю знакомства!.. Маненько повозится да шины новые справить - отличная машина получится! У тебя нету?
- Нет! - замирая, пробормотал Петька, - А у меня день рождения сегодня...
- Во! Как угадал! - обрадовался сосед. - Шины за мной... вот в область поеду... Ржавчину - керосинчиком, а цепь в масле проварим...
С того дня и запомнилась Петьке эта примета: не случайно, значит, майка задом наперёд натянулась - не нарочно же он это сделал и не придумал!
Что, почему так вышло... и даже, когда много лет проходило безо всяких событий, примета никак не забывалась. Порой он сам сердился на себя, что в бога не верит, а какая-то ерунда, мол, самим же и придуманная, его по жизни ведёт.
Однажды, когда в армии служил, "интернациональный долг" выполнял, по тревоге в спешке задом наперёд натянул исподнее, но хоть рисковал, а переодел, провозился чуть, но в первую машину не успел, а она через два километра на фугасе подорвалась. Как после этого сомневаться? В жизни черновиков не бывает - ничего начисто переписать нельзя.
И всё время ему те дни детства покоя не давали. Безотцовщина всегда мальчишку к мужику толкает, не хватает, значит, ему руки надёжной и умелой. Тянется он без размышления, как душа подскажет, и открывается она незнакомому бескорыстно и с полным доверием. Повезло Петьке - не обманул его приезжий, видно и ему не хватало очень этой доверчивости и наивной нежности детской, которую и погладить и защитить можно.
Как-то у костра во дворе Петька не утерпел и спросил:
- А ты навсегда к нам или погостить? - ответа он ждал долго, будто тот из глубины пробирался, из самого нутра человека на свет божий...
- Клади цепь в ведро да отработкой залей, она в бидоне справа в сарае... и на огонь - а когда Петька вернулся, приезжий добавил: - ты уже большой, брат, знаешь, не всё на свет волоки, что на ум придёт... мне-то можно, а так помолчать полезней. Да самому догадаться. Слово, оно, знаешь, сколько стоит... - он ничего не говорил долго и добавил тихо и медленно, распрямившись над Петькой, - Много! Иногда слишком...
Часто вспоминал это Петька и высчитывал по годам, когда это было: В шесть он мне велосипед подарил, выходит в пятьдесят первом. А как Сталин умер, года через полтора он уехал... значит, не жить и не гостить приезжал... а дом тогда матери достался - отписал он ей дом со всем скарбом... Потом-то, став постарше, понял он, какими глазами мать на соседа смотрела, да и тот понимал, конечно, только, как приехал один одинёшенек, так и уехал - ни письма потом, ни вестей каких - был, как был, а уехал, как не было...
Теперь Пётр стоял у окна в этом городишке, утонувшем в сером осеннем дожде, и принюхивался - "ни черта не пахнет. Разве у нас так осенью! Как шибанёт прелью в нос будто от первого глотка перебродившего кваса, аж до слёз...
А тут чистенько: листья в кучках, и деревья будто стриженные...
Сегодня суббота, и дома по всей улице светятся. В них живут евреи, странные люди - свет горит со вчерашнего вечера, когда суббота началась, и будет гореть до вечера... он им вовсе не нужен, но есть правило, что его нельзя ни включать, ни выключать в субботу, и они не поставят таймер... Может, они правы, потому что самое страшное не правило, а исключения из него. Он давно понял это и проверил. Особенно здесь, в чужой стране - главное: быть, как все, и это угнетает его. А послезавтра, в понедельник надо ехать в специальный медицинский офис делать укол, как прививку, и втюрят ему чёрт-те что - биочип, чтобы навсегда ему стать, как все, быть, как все... поголовно, и за ним пришлют машину бесплатно, и укол бесплатно, как всем, но он не хочет и ломает голову, как не поехать...
Вот если бы тут был его велосипед! Он бы взял подмышку косую трубку рамы, а другой рукой держал бы руль, чтобы он не свернулся и колесо не задело бы что-нибудь в доме, снёс бы его тихонечко с крыльца, переступив третью скрипучую ступеньку, - везде и всюду на лестнице почему-то есть скрипучая ступенька, а потом бы осторожно опустил бы колёса на землю, нагнул раму, перекинул правую ногу через седло и медленно, ещё не садясь в него, а опираясь одной ногой на педаль, а другой отталкиваясь от дорожки, двинулся бы по ней и, только завернув на бетонный тротуар, поставил бы вторую ногу на педаль, сильно навалясь на руль, и... Дальше совершенно отчётливо, как это было тысячи раз в его жизни, он бы, поёрзав, поудобнее устроился на седле и посмотрел вперёд, потому что как раз в этом месте было лучше всего видно поверх крыш домов верхушки дальнего леса, опоры ЛЭП, взбирающиеся гуськом наискосок по холму, и колокольню заброшенного монастыря, стоящего обочь старой дороги, такой разбитой, что по ней перестали ездить грузовики. А на велосипеде блгодать! Въезжаешь одним колесом в яму и выкатываешься из неё и снова въезжаешь и выезжаешь, как по волнам в море, которого он в то время ещё не видел.
Тогда и про прививку эту никто не слышал, но столько лет прошло! Столько лет, что земля стала другая. Людей стало больше, чем комаров! И они все пронумерованы будут, как машины, как любая мелочь давно у них на работе, когда к ней прикрепляли бирку на проволочке - на настольную лампу или бюст вождя и учителя или жестяную овальную бляшку с выдавленными цифрами прибивали двумя гвоздиками на ножку стула или боковую стенку шкафа. Это называлось инвентаризация... А он не хочет быть мебелью, не хочет носить такую бляшку в себе и так, что её сорвать и вынуть невозможно, потому что где-то в каком-то центре стоит огромный и неподкупный электрический аппарат, который денно и нощно следит за каждым, и каждый светится в нём своим огонёчком, а если эта лампочка погаснет, то сразу дадут сигнал тревоги, и разыщут тебя, и тут же положат на стол, и обследуют, что случилось и снова пронумеруют... Если ты не умер... Но он возражает. Он не хочет, а хочет ехать на своём двухколёсном с потёртой рамой и натянутой на руль резиновой гофрированной трубкой от противогаза, ехать куда вздумается - в лес, в поля, по разбитой дороге, за двадцать вёрст на большую реку, протянувшуюся через полстраны, или в поле, где его вовсе не видать среди высоких колосьев... Ему всё объяснили, что это для его же блага, что если прихватит сердце - его тут же начнут лечить, потому что знают, где он, или если случится авария - его сразу приедут спасать, и в магазине ему ничего не надо платить, а только накидать продуктов в корзинку на колёсах и пройти мимо двух стоек, а они сами всё вычислят, что он набрал и спишут с его этой вплавленной в его тело штучки, сколько положено, а если не хватит нормы - он выложит что-нибудь из корзинки, и ему даже подскажут, что, и в самолёт он пройдёт свободно - ни билета предъявлять не надо, ни ботинки снимать... про него всё знают, о нём заботятся и упаковывают его, как музейную штучку, которая дорого стоит...
А он не хочет...
Странный человек Пётр Петрович... и родные уговаривают смириться, мол, в чужой монастырь со своим уставом не ходят, и к нервному профессору его водили, чтобы убедить, что надо жить по законам страны, в которой он теперь оказался... а он не хочет. Не возражает, молчит, но всякому понятно, что не переломили его...
А он жалеет их и думает, что потому они такие покорные и живут по выгоде, что не было у них в детстве старого ржавго велосипеда, и не испытали они, как тонко свистит ветер в ушах, когда в тишине летишь под уклон, как нежно холодок полощет на спине рубаху, как сладко пахнет шея девчонки, которая сидит амазонкой перед тобой на раме, вцепившись руками в руль, и тихонько взвизгивает на каждой выбоине и охает на каждом повороте. Но у него - то это было! И за всю долгую жизнь ничто не смогло затмить ту радость настоящей свободы!
И как ни прикидывает он теперь, а выхода найти не может, и прививка эта - ровно тьма, которая наступит, когда закончится последний час жизни и звёзды обступят со всх сторон и увлекут за собой по млечной дороге. Там тоже наверняка есть велосипеды, и какой никакой пусть ржавый достанется ему, и он снова почувствует себя счастливым! И он хочет туда, хочет. Но для этого надо как-то проскочить понедельничное утро - утро нелюбимого в народе дня, когда каждый раз кончается праздник и начинается тягота всеобщей обыкновенности.
А раз так, то чем он рискует под конец своей длинной и странно заканчивающейся жизни? Что не дадут помереть на дороге, когда прихватит сердце? Что домучают каким-нибудь рентгеном или химией, когда начнёт распирать изнутри опухоль и подарят ему счастье помреть после тягостных мучений на полгода или год позже, а не поскорее избавиться от боли и страшных переживаний, что вяжешь кого-то по рукам и ногам, а никому не нужен, и все потом, провожая, с облегчением, но вроде из сострадания, вздохнут, что отмучался... Ну на что ему этот чёртов чип! На что, если нельзя надеть майку задом наперёд и поверить, что всё будет хорошо! И неважно что - но непременно будет!
Вы хотите поставить точку? Но странный Пётр Петрович - Петька ещё не решил, как это сделать...