Аннотация: В Гулагу, куда попал человек , вернувшийся из плена, был допрошен начальником о Вальсе Шопена . начальник заставил пианиста исполнить это произведение на аккордеоне, потому что роятя в лагере не было
Михаил Садовский
ВАЛЬС ШОПЕНА
Порой происходит что-то невероятное, но пока необъяснимое - не ты возвращаешься в прошлое, а оно неожиданно внедряется в тебя и становится твоим настоящим. Ты живёшь в этом прошлом сегодня, каким-то невероятным образом совмещая совершенно не стыкующееся, как тебе казалось до этого момента, время с твоим нынешним будничным существованием. И такая странность не тревожит тебя, потому что это не со стороны, не по описанию или чьему-то рассказу - это ты сам, совмещённый в двух ипостасях и не чувствующий никакого раздвоения, неудобства или огорчения...
Сейчас, сидя вмятым в кресло и погружённым в музыку, он смотрел несфокусированным взглядом вперёд на оловянно-матовые трубы органа и две ниши нежно жёлто подсвеченные и надёжно сторожащие гиганта по сторонам... Только поднятая крышка рояля углом срезала середину видимого, и на чёрном её лакированном экране, отчётливо отражалась качающаяся голова пианиста. Музыка вытекала легко оттуда, из широкого зева инструмента, заливала сцену, поднималась по трубам с полураскрытыми ртами, потом сливалась с потолка, отражалась от стен, двигалась стекловидным потоком по проходам, между кресел по рядам, и вот уже не оставлаось ни пригоршни пустого пространства - зал был заполнен музыкой, и все, кто сидел в нём, тоже были плотно окружены ей и заполнены внутри.
Так начиналось чудо концерта, а теперь, после нескольких минут ему показалось, что расплывчатые фигуры возникли из ничего в этих нишах. Взгляд стал фокусироваться, и они тоже стали медленно обретать более конкретные контуры тела, одежды, головы и, наконец, выражения лица. В левой обозначился капитан Федотов во весь рост с засунутыми на середине груди между пуговиц френча пальцами правой руки, как у вождя, а в другой нише - он даже невольно подался чуть вперёд - в правой он сам! В ватнике и ватных штанах с раздутыми коленями и ушанкой в руках...
Хрустальная мелодия потянулась горизонтально ледяными нитями поперёк труб органа между двумя фигурами, и знакомо-забытый голос вдруг покатился на этой мелодии от начальника:
- Музыкант, значит, Лузанин?
- Музыкант, гражданин начальник, - послышалось в ответ и в тот же миг обожгла жгучая боль, какая бывает, когда отходят на резком тепле бесчувственные морозом пальцы
- На гастроли, значит, ездил в Германию?
- ......
- Молчишь! Ну, вот, там тебя и завербовали, значит... чего молчишь?
- Вы лучше знаете, гражданин начальник...
- А то!.. Играть-то не разучился?
- Думаю... что нет, гражданин начальник... только перерыв большой... и пальцы... на морозе...
- Ну, вот! Я тебе перерыв и сокращу, Лузанин! - это звучало, как угроза, - понял?
- Не очень, гражданин начальник, - выдавил он умиротворяющее
- Не очень... играть будешь! Понял?
- ....
- Ну, чё молчишь? А плохо сыграешь - карцер, понял?
- Понял, гражданин начальник...
- Роялев у нас нету, конечно, но гармошку тебе подберём, я распоряжусь... иди теперь... Погоди! У нас смотр будет самодеятельности между зонами, так ты мне первое место обеспечь, понял? Заслуженный... Иди, иди...
Через недели две, когда он думал, что разговор благополучно утонул в сугробах, его выдернули прямо с делянки и велели одному идти в лагерь без конвоира... всё равно бежать некуда, да и кто побежит от своей удачи...
- Пришёл? Ну... Смотри! - Федотов медленно торжественно потянул за угол простыни, покрывавшей нечто громоздящееся на его конторском столе, потом резко дёрнул и... в глаза ударил яркий малиновый цвет изогнуой груди аккордеона, заблестели перламутровые клавиши и чёрные педальки регистров! Всё так ошеломляюще сверкало в этой низкой прокуренной и захламленной комнате барака, что было совершенно нереально. Но когда через минуту привыкли глаза, и даже после того, как он потряс головой, чудо не исчезло, резко обозначились горельефно наклееные сверху вниз серебряные буквы "Weltmeister". В голове творилось что-то невообразимое, почернело в глазах, нет - это крышка рояля качнулась, потому что он откинулся назад на спинку кресла, но голос привёл его в чуство: - Ты чё закачался? Видал! Федотов дело знает и слово держит! Ну, подходи... не бойсь... вон от него чемодал стоит, понял?! Возьми... попробуй... - "Господи, это же тот самый си-минорный..." Пальцы дрожали, как тогда, и он сейчас повиновался откуда-то из другого мира доносящемуся голосу: - Садись, не бойсь... попробуй... я страсть как люблю музыку... ну, не бойсь!... - и этот первый звук... вот, вот он оттуда. Эта доминанта, и цезура, и потом хрусталь ледяных подвесок, как на ветках ели от тающего на морозе под солнцем снега, и тихий вздох мехов, от сползшей с еловой лапы снежной шапки и плюхнувшейся на сугроб, и в закрытых глазах этот зал, рояль, и на сцене слева от тебя наслаждающиеся эхом трубы органа и две ниши, всегда пустые и не понятно для чего выдавленные в стенах, а справа за ослепительными огнями рампы синие полоски бархата кресел не до конца заслонённых телами зрителей... это миг, и темнота под опущенными веками, и вечный свет льющейся, выливающейся, журчащей мелодии, заполняющей зал и вытесняющей всё, всё, всё и заполняющей тоже всё, что есть на свете... - Это чего ты играешь? - раздирающий мир голос, и его совершенно отрешённый взгляд и полное непонимание... - Чего играешь говорю? А...
- Это Шопен... э-э-э... вальс номер два си- минор... - само вырвалось, автоматически, и мелькнула мысль, что всё испортил, всё - конец! Всё убил этим непонятным именем и никчёмными тут словами...
- Шопен? Немец? - сдавленным голосом просипел Федотов, набычиваясь, и он успел сообразить: "Спасать!"
- Поляк... гражданин начальник
- Поляк? - Федотов задумался, и невероятная интуиция вытолкнула его ответные слова
- Он боролся за свободу Польши... гражданин начальник...
- За свободу - это правильно... - теперь Федотов выдохнул, тоже опустился на стул, опёрся о колени ладонями и молчал, глядя в пол... - ну, а наше... ну, Волга - волга... или, Лузанин не утерпел против всех правил, не дождался паузы и слюнаво, так что самому сделалось противно, пролепетал скороговоркой:
- Я сейчас..."Валенки"... - сколько чувств у человека в минуту опасности, и как они согласуются друг с другом...
Лента оборвалась... аплодисменты сыпались крупным градом на всё, что возникло в его голове, реплики со всех сторон, слова - постороннее, чуждое, непонятно как ворвавшееся и затушевавшее всё, что существовао миг назад...
Зал пустел. Он медленно встал, разогнулся и пошёл с правой стороны сцены за кулисы...
- Что с вами Николай Евгенич, - спросил пианист, только что завораживавший зал, - вы себя хорошо...
- Со мной? - будто сам себя спросил Лузанин и положил руку ему на плечо, - А...
- Вы себя нехорошо чувствуете?
- Нет, нет... - ответил он своим мыслям, - Да, да, всё в порядке... ты молодец, молодец, Петя! А мне надо побыть одному... не провожай, ладно, я сам, я сам дойду... Завтра поговорим на занятиях... Ты молодец, поздравляю, я очень, очень рад, правда... Очень...
Каменная глыба "лучшего пролетарского" высилась прямо против выхода из зала и подсвеченная проглядывала сквозь густой тюль снега. "Чего он так набычился и для кого кулак приготовил, - машинально подумал Лузанин и отвёл взгляд. - Молодец, Петя, действительно, хорошо играл сегодня." - Он поглубже натянул самодельные брезентовые руковицы с двумя паьцами, туго сунул их в карманы пальто и тихонько улыбнулся - студенты за спиной подшучивали, он знал, - "рыболов", зато не ломило даже от малейшего холода отмороженные пальцы и не распухали суставы. Он знал - они не знали, что значили для него прикосновения меха, кутающего каждый миллиметр кисти, и в каком измерении он оказывался, стоило лишь на миг отпустить поводья памяти...
Когда он вернулся "оттуда", его встретили "без аплодисментов" и не каждый с удовольствием пожимал протянутую руку... семь лет пустоты, через которую не всякому дано перешагнуть и здесь на воле, и тем более там...
Он долго стоял у окна, почти касаясь лбом холодного стекала. Сквозь ткань из парящих снежинок Кремлёвские звёзды над белыми крышами домов казались висящими в воздухе без опоры. Они окружались розовыми воротниками и ломающиеся лучи растворялись, чуть вонзившись в пространство... Кто-то точно написал тогда: "Он встал над всеми, над Москвой, над нами..."
Встал над нами... да-да... "Академик" верно говорил мне: "Знаете, Лузанин, время - это никакое не измерение, а проще сказать, чтобы вам понятно было: - это бульон, в котором плавает всё мироздание. А когда бульон начинает закипать, идут большие возмущения, перемешивание и неустойчивое положение всего, что в нём находится... сейчас такое время, дорогой. Глупо сетовать на время, оно бесстрастно, но вы будете всегда вспоминать эти годы и не с горечью и обидой, а с сожалением потерянного! Да, да, Лузанин, потому что никогда больше у вас не будет такого концентрированного духовного общения, а главное - таких благодарных слушателей!.. Поверьте..."
Он лёг, не раздеваясь, натянул до подбородка любимое солдатское шершавое одеяло и долго плыл в вечном вездесущем бульоне, безо всяких усилий перемещаясь в пространстве и собственной биографии.