Аннотация: Рассказ о долгой любви , начиная с мальчишеских лет. Проще прочесть рассказ.
Михаил Садовский
СОСНА
На краю пустыря стояла сосна. Она как-то отбилась от стаи и стояла, чуть наклонившись вперёд, будто форштевень наплывающего на пустырь соснового клина. Вечером, когда лучи солнца скользили по верхушкам дальнего леса и добрались до верхней половины её гладкого ствола, она была похожа на бронзовую стеллу, стоящую на тёмном цилиндре, вросшем в землю, а когда совсем смеркалось, казалось, что её верхние ветви будто руки с поднятыми вверх ладонями держат небо, и звёзды сочатся сквозь пальцы.
Чем она притягивала ребят, не знаю, но вокруг неё всегда, особенно в послешкольное и вечернее время нас было много. Когда гоняли в футбол консервной банкой, она была штангой - вторую сооружали из брошенных друг на друга портфелей и противогазных сумок, в которых носили школьное добро: книги, тетради и чернильницы - непроливайки, которые конечно, переворачивались, выбрасывали своё содержимое на книги, тетради, пенал и стенки того, во что были заключены, и все пропитывалось ярким фиолетовым цветом в каком-нибудь одном углу, а по прошествии дней под дождями или снегом пятно расползалось по всей поверхности дермантина портфеля или салатово-выцветшей парусины, предназначенной для противогаза сумки...
Здесь уже назначали свидания старшие ребята, а кто помладше, резались в чеканку, ножички или даже пристенок, используя для этого ствол с той стороны, где кора была содрана на полметра, и серая древесина с сахарным налётом смолы притягательно пахла и безропотно отражала ударяемые о неё ребристые дуги сверкавших золотом отполированных пальцами пятаков и серо-серебристых полтинников.
Что за шальной вихрь подхватил меня в тот день и заставил ринуться к сосне, объяснить не могу, но всё время пока я карабкался по корявой нижней части ствола, сверху поглядывал на Люську и не мог уже остановиться, такое откровенное презрение было в её глазах, а семиклассник Петка, стоявший пред ней, демонстративно повернулся к сосне спиной, и мне казалось, я слышу его ехидные смешки, и как он по лицу и глазам Люськи читает о моем позоре, который, я понимал, непременно случится, когда я сорвусь и грохнусь на змеящиеся волувысунувшиеся из земли корни и расшибусь нафиг...
Но я лез и лез вверх, обхватывая насмоленными руками ствол, который призывно становился всё тоньше и, казалось бы, доступнее. Вот уже появились сухие ветки без коры. Они тоже как будто просили: - Не останавливайся, теперь будет легче, наступай на нас, цепляйся и подтягивайся выше, мы крепкие, мы выдержим! Давай, давай!" И я лез. Пыхтел, весь взмок, старался не смотреть вниз, а только вверх, куда меня несла нелёгкая, какой-то нелепый мальчишеский кураж: "Вот! Долезу! Пусть твой Петька попробует! Только не уходи! Я сейчас!" Я торопился, а когда опустил взгляд и понял, как высоко забрался, что-то ёкнуло внутри, засосало в животе и чуть закружилась голова... внизу уже не играли не разговаривали - все смотрели на меня, на такого храбреца, карабкающегося на сосну неизвестно с какого такого понталыку. А я лез. Уже пошли верхние зелёные живые ветки, которые всегда шумели в ветер, в дождь, а в снегопады накапливали шапки снега, и когда солнце даже в морозный день нагревало ветки, на которых они лежали, огромные кипы снега вдруг сваливались и, если попадали на кого-нибудь, фонтан веселья, визга и смеха ударял снизу вверх по оставшемуся ещё на ветвях богатству, и новые кипы снега валились вниз, растягивая за собой на лету серебристую пыль фаты.
Да! Я добрался до самого-самого верха, перекинул тело пополам на одной ветке и так лежал на ней на животе, отдуваясь и совершенно не понимая, что теперь делать и как спускаться? Вверх-то лезть, пожалуйста, пока руки не ослабли и не появилась тошнота в коленках, а теперь-то что? Снизу начали кричать, давать советы, и я увидел совершенно отчётливо, как Люська толкнула в грудь Петьку и что-то ему резко сказала! "Так его, Люська" Так его! Сейчас я слезу, и мы пойдём с тобой сегодня на берег пруда и сядем там на покрытое мхом бревно рядом и будем слушать лягушек, а Петька пройдёт сзади мимо по тропинке и даже не подойдёт, потому что ты его так ловко отшила! Конечно, это из-за меня, из-за сосны... сейчас, сейчас я слезу и...
Я спускался вниз очень медленно, хотя больше всего мне хотелось закрыть глаза и почувствовать сразу под ногами твёрдую землю... кончились зелёные ветки, пошли сухие сучья, которые зацепляли мои лыжные изношенные штаны, руки уже не держали. В ногах была слабость и дрожь, а когда кончились сучья, я уселся на последнем и с беспечным видом болтал ногами, понимая, что такими руками не обхвачу ствол и не смогу на нём удержаться...
Расплата наступила неожиданно: прибежал сторож дровяного склада, который жил с нами по соседству, оценил обстановку и велел мне не рыпаться, а ждать, потом он с ребятами постарше приволок длинющую лестницу, долго устанавливал её на неровных корнях, велел троим мальчишкам потяжелее усесться на нижнюю ступеньку, ещё двое держали лестницу с боков, а он ловко взобрался на самый верх, велел мне сползти с сука и повиснуть на нём на руках, подставил ладони под мои ноги и командовал, как держаться за ствол, не отклоняться назад, не смотреть, что он делает, а когда сам спустился вниз на две перекладины и установил мои подмётки на первую, длинной рукой схватил сзади за воротник и мы с ним медленно двинулись вниз.
Он ничего не сказал, только покачал головой, оттащил лестницу так, что ее верхняя перекладина скользила по стволу, потом подхватил её с одного конца, ребята взялись по бокам посредине и в конце - они ушли, и все зрители молча разошлись... а Люська, проходя мимо, посмотрела на меня и тихо сказала, пожав плечами: "Дурак"!
Но, видно, не всё так просто устроено в мире. Я женился на Люське и много лет мы прожили... не сразу это случилось. Она после школы учиться уехала, а я в армию загремел... потом на четвёртом курсе замуж вышла и осталась в городе, а я после службы домой вернулся и места себе не находил... мать переживала, всё женить пыталась, чтоб с дружками пить не начал. Покрутился я, огляделся - никого мне не надо было - и тоже уехал. Подался в столицу, тогда льготы полагались отслужившим, ну, чем дурака валять, подумал, врач всегда при деле будет. Только не хотелось мне карьеру делать, а домой тянуло. Получил корочки - вернулся, в поликлинику устроился, и все меня к сосне тянуло - не знаю, зачем, почему? Вечером с работы усталый крюка дам, а мимо пройду, постою, голову задеру, померяю взглядом и думаю: как я одолел её?!
Там и встретил Люську случайно. Она намыкалась по чужим местам, и её домой потянуло. Приехала и в первый же вечер пошла на пустырь нашего детства на сосну поглядеть. Там и встретились. Объснились. Вместе к ней домой пошли и больше не расставались - будто всё подстроено в жизни.
А теперь, когда наступал горький вечер, и приходилось сильно жалеть о чём-то совершённом или сказанном, она всегда упрекает меня, чуть кивая головой: "Опять на сосну полез!" И мне уже седому становится невыносимо стыдно за своё неминуемое невзросление и неумелую стыковку с этой непонятной регламентированной, а подпольно расхлябаной жизнью. И однажды после её реплики я не выдержал:
- Люсь, а ты знаешь, что потом было?
- Когда? - не поняла жена
- Ну, после, как Федор снял меня с дерева, дома?
- А чтой-то ты вдруг вспомнил? Полжизни прошло...
- Я не вдруг... я всю жизнь это помню
- Сейчас опять навыдумываешь и на сосну полезешь!
- Нет, не навыдумываю...
- А что ж ты раньше молчал?
- Да так...
- И что же? - я не знал, как начать, а она опять за своё:
- Вот соврать не умеешь, и сидишь придумываешь, как у костра, когда подошла очередь голос вставить...
- Нет, Люся! Мать тогда только головой покачала, провела ладонью по куртке и штанам, а они все в смоле были, и поняла, что это на выброс - не отстирать! Легонько ладошкой вскользяк по затылку проехала и ушла, а там, за дверью заплакала... наверное, Колю вспомнила, брата, что на войне погиб...
- А отец?
- Отец? Он меня между колен поставил лицом к себе и сказал: "Подвиги надо совершать во имя чего-то великого - Родины, или женщины любимой, а не по дурости от тщеславия... " И он, когда сказал "ради женщины", у меня, веришь, прямо что-то внутри так обрадовалось, дух перехватило, но я ему не сказал, конечно, ничего, потому что боялся, что он бы смеялся надо мной мальчишкой, а только для себя я вдруг точно понял, что для тебя я на сосну полез, чтобы ты поверила, что ради тебя, что хочешь могу, а ты там с Петькой... - тут жена прервала меня:
- Не трогай Петьку, он вообще ни при чём... он тогда меня спрашивал, что бы ему такое сделать, чтобы Тамарка на него внимание обратила! Эх, вы мальчишки...
- И что ты ему сказала?
- Пусть сам думает! А я сосну эту никогда в жизни не забуду, что бы ни случилось!
- Мне-то ты этого никогда не говорила! За всю жизнь!
- А зачем? Это ж было, а два раза такое не бывает...
- Знаешь... ведь я не знал тогда, зачем полез? Честное слово, не знал!
- Ну, и что?.. Я то знала!
- Знала?!!
- Конечно! Женщины всегда знают такое...
- Ты девчонкой была... выдумываешь...
- Нет... не выдумываю...
- А я вот не знал... только слова отца мне на всю жизнь остались, и больше ни одной сосны так и не довелось одолеть... и, главное - не хотелось.
- Что ж тебе одной мало разве?! - И мы тогда долго молчали... вроде сказать было нечего, но у меня вдруг такие мемуары начались! И то, что я знал, но никак не складывал вместе, стало выстраиваться в длинную линию, и на ней, как на карте точки, точки, точки... когда в армию меня провожали, мама не плакала, только губы поджимала, а отец опять напротив меня лицо в лицо встал и сказал: "Только на сосну не карабкайся больше!", и я очень удивился: как же так? Он всегда такой правильный был - прямо газета, а тут армия, защита Отечества и такое! Но не сказал ему ничего - промолчал.
Потом землетрясение случилось! А я то молодой специалист, горячий! Записался в спасательный отряд. И опять провожанье, и опять отец про сосну... так и пошло с тех пор, чуть что: "Только на сосну не лезь!" А меня несло всюду, мне поспеть надо было. И получалось, что сосна эта - жизнь! А сучки, сучки на ней, отсохшие ветки - это всё и есть моя судьба! Повесь на каждую по бирке для памяти, и полчится биография...
Но я об этом тоже не стал говорить Люське. Зачем? Я же не долез ещё до вершины. Да, и где она, сосна?
Родителей нет. Посёлок городом стал. Пустырь застроили, небось...
И однажды сели мы в поезд и поехали туда, зачем, почему? Ни друзей, ни родных не встретили - столько лет прошло. И боязно было, и поглядеть хотелось, как все стало? С трудом мы нашли место нашего детства, и... стояла она, сосна грустная-грустная, одинокая между домами и была чуть ниже крыши девятиэтажки. Всё такая же - даже причёску её веток на верхушке я узнал... И так грустно стало. Не оттого, что жизнь пролетела, а что ни за что бы сейчас не стал бы карабкаться, да и не приняла бы она меня погрузневшего, и её ветки сухие подряхлевшие и не выдержали бы дурака такого...