Аннотация: МАЛЬЧИК ВЫЗДОРАВЛИВАЕТ ПОСЛЕ БОЛЕЗНИ, И ЭТО ЧУВСТВО ОСТАЁТСЯ СС НИМ НА ВСЮ ЖИЗНЬ И ПОМОГАЕТ ЕМУ ПОНЯТЬ И ОКАЗАТЬ ПОМОЩЬ ТРУГОМУ
Михаил Садовский
СЛАДКОЕ ЧУВСТВО ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ
"Сладкое чувство выздоровления. Окно засыпнное снегом до половины, как раз, где ручка. Верх сугроба обозначается сквозь вышитый морозом узор - выше сверкают, искрятся, повторяются радужными контурами тоненькие нити серебряной скани, а ниже и ниже до подоконника всё гуще синева и темнее рисунок, будто на загрунтованой гладкой доске кисточкой в один волос - и ни сбоя, ни назойливого симетричного повторения. Этот художник не смотрел на уже сделанное, а покрывал своим воображением свободную плоскость быстро, уверенно, безоглядно! Душа его трепетала, как моя теперь, когда я гляжу на это чудо и улетаю туда, в захваченное волшебством пространство... слабость ещё не позволяет вырваться, сквозь эти расписные ворота, но кажется, возьмись сейчас за оконную ручку, потяни на себя и окажешься там - прямо на вершине снежной горы, наполовину заслонившей окно, и покатишься, заскользишь вниз неудержимо, радостно, жадно перехватывая и глотая воздух, который от скорости стал плотным и не попадает в лёгкие - его надо кусать, глотать, облизывать застывающие губы, смежать их, чтобы отогреть, и снова хватать, хватать открытым ртом, застывшими до ломоты зубами и сладко жмуриться, выдавливая слёзы. Они от скорости! И никто не догадается, что ещё оттого, что так сладко - болезнь прошла, и уже не страшно, что жар одолеет тебя, что ты уже один и можешь ходить по комнате, смотреть на окно и во двор поверх засыпавшего его сугроба... тебе неинтересно? Непонятно? Зачем я это тебе рассказываю?..
Но ты молчишь... ты сегодня не в настроении или тебе наскучили мои туманные переживания... да, это было много лет назад... в моём детстве... и осталось на всю жизнь. Это сладкое чувство выздоровления, которое появляется вдруг робко после дней или недель горячки, ломоты всего тела, неповоротливости шеи и чугунности головы - неожиданно утром ощущаешь, что мир изменился... или ты сам? Появилась неожиданно забытая лёгкость, можно приподнять голову над подушкой, и она не кружится, и потолок не падает на тебя, и ноги поднимаются легко вместе с лоскутным одеялом, и под него сразу проникает приятный холодок, и можно опереться головой и пятками на матрас и выгнуться вверх, выпирая живот! А внутри что-то радуется, и ты следуешь за этим порывом, откидываешь угол одеяла, сбрасываешь ноги с постели вниз. Но... оооо... что-то толкает тебя обратно... сердце стучит, а всё равно, уже прибывает, прибывает радость, как свет весной в первый день щедрой мартовской капели... Лежишь и тебе радостно сладко... Это чувство не много раз повторилось потом за всю жизнь. Может быть, называлось по-другому, и возникало по другому случаю, но не было никакого радостного переживания сильнее его...
А почему ты молчишь, Наташа? Сейчас я передвину тебя, осторожно возьму за рамку, протру стекло и поверну чуть к свету, чтобы блики не искажали твоего взгляда... солнце уже садится и слепит тебя... вот так лучше...
Вообще, после переезда на Большую землю всё было новым и непривычным. Ну, например, тот же снег, мороз, метель - всё это было таким игрушечным для меня после тех холодов! Я ходил нараспашку и никогда не надевал шарфа. Наверное, моя тонкая ребячья шейка смешно торчала из черного тяжелого пальто, перешитого из бушлата или морской шинели... и шершавые руки мои всегда были в красных "цыпках" от холода и тающего на них снега, потому что я никогда не надевал рукавиц, а просто засовывал руки в карманы... и если кто-то пытался дразнить или задирать меня... Знаешь, там не было такого - все знали друг друга, и мальчишки никогда не дрались, даже если ссорились... я не помню, почему... и здесь я, наверное, с таким удивлением смотрел на тех, кто задевал меня, что они переставали... не думаю, чтобы боялись меня - нет, я не выделялся ни ростом, ни силой... наверное, за мной, как за всеми, кто оттуда, стояло, что-то большое, где мелкие обиды и ошибки растворялись, как стрижи на фоне низких облаков...
Однажды я поехал в пионерский лагерь. И мы пошли в поход... лет тринадцать мне было... несли на себе и палатки, и еду, и тёплую одежду на смену... Нас на грузовичке забросил дядя Гриша в лесную глухомань, и мы должны были выйти к станции, где он потом нас встретит... Может быть, мы были Крсные следопыты... кажется так, и шли по партизанским местам... тогда ещё не было вездесущих туристов, и лес стоял нетронутый со времён войны... нас было немного - человек двадцать пять... или тридцать и двое взрослых... две женщины. Они мне казались такими взрослыми - вожатая Таня и страшая вожатая Евгения Васильевна.
Сначала всё хорошо было, а потом вдруг начался дождь. Нудный такой, серый, мелкий, москитный, и шелестел, и шелестел вокруг, а сразу всё стало нудным и мокрым...
Сейчас я ещё чуть поверну тебя... солнце садится и, надо же, всё время в глаза тебе попадает... Ты слушаешь?...
Так влажно стало, будто облака спустились на землю и всё задули паром - не воздух, а пар. Дышать тяжело, рюкзаки отяжелели, настроение, как говорят, тяжёлое... Идти трудно. Решили пережидать непогоду и стали разбивать палатки - на всех четыре штуки. Разбились на группы. Натянули их, лапника нарубили, накидали... и только устроились, к нам в палатку Таня заглянула и меня пальцем поманила выйти...
- Митя... Евгении Васильевне плохо, - а у самой губы трясутся, вижу, и глаза такие испуганные... надо в аптеку... больше попросить некого... ты сможешь... а я не могу её и всех ребят оставить... - я стою, молчу, - Вот деньги... сейчас я тебя на просеку выведу, по ней километра два до бетонки... машину там врядли поймаешь, это какая-то военная дорога, её и на карте нет... по ней километра три, и слева посёлок будет... ищи аптеку... вот названия лекарства.. если закрыта, ищи аптекаря, обязательно... и в лагерь попроси позвонить... телефон на обороте...
Что Наташа, а почему я тебе раньше никогда этого не рассказывал? Не знаю... да ничего такого особенного... раньше как-то это не сопоставлялось ни с чем. Мало ли чего в детстве было!...
По хорошей погоде пять - шесть километров - ну, час с небольшим... а тут дождь, и то ли день кончался, то ли тучи придавили - смерклось всё, серым стало и чужим... и зябко внутри как-то... чуть быстрее пойдёшь - воздуха не хватает, чуть медленнее - дрожь какая-то трясёт, по коже бродит, и подгоняет что-то, а ещё всякие мысли в голову лезут... оглядываться начал и по сторонам по лесу глазами рыскать... и ветки ещё трещать стали - не выдерживали, ломались от тяжести капель, что листья собирали... невесёлая дорога... и счёт с минут на часы перебрался - затемно я в посёлок вбежал. Да и хорошо, что затемно, а то бы его и не приметил в серости, а так жёлтые подсолнухи на столбах светились...
Ну, там пока аптеку нашёл, пока аптекаршу, а назад она меня одного ни за что не отпускала, как ни рвался... насухо переодела, фельдшера привела, пока он свой драндулет трёхколёсный наладил - никак не хотел мотор в такую влагу заводиться: чихал, плевался, и фельдшер этот изматерился весь... "Ну, что это за нечисть проклятая!" - хм, как скажет да прибавит чего, а потом на педаль раз-другой, раз-другой, - ах, ты... - и опять добавляет ему, добавляет, пот со лба стирает, ну, завёл всё же, и мы поехали - меня в коляску и коленкором с головой покрыли, так что я в щель впереди гляжу, чтобы просеку не проскочить... А там мне вылезть пришлось, и мы вдвоём с Максимычем коня этого треного толкали по кочкам да ямам...
Может, мне показалось так при летучей мыши, но губы у Евгении Васильевны синие были... Она ни за что уезжать не хотела, ребят бросать... но фельдшер и спорить не стал - сделал укол, подождал, потом её в коляску усадили, а меня он тоже забрал, как я ни спорил... сказал, что ему помощь нужна... а потом я понял, что боялся он меня оставлять, чтобы не заболел я простудой... ну, как раз и заболел... ненадолго... дядя Гриша меня забрал потом... а Евгению Васильевну в область в больницу повезли - боялся за неё Максимыч... и лежал я там один в изоляторе, температура небольшая была, горло болело, книжки читал и ждал... что придёт это сладкое чувство... Интуитивно, конечно, но ждал... Его же по-другому не испытаешь! Только когда вздоравливаешь! И ждал с радостью - уверен был, что оно придёт обязательно! Такое напряжение внутри, будто всматриваюсь в даль, жду, что вот-вот появится нечто важное, необыкновенное, рисую себе его... может, моряки так землю высматривали, которую долго не видели... но это я в книжках читал, а тут настоящее: я ждал его! Никогда не задумывался, что по-другому может быть... пока ты была рядом... Потому и не рассказывал тебе...
А теперь... знаешь, в этом деле нет справедливости... и когда мы там с тобой встретимся, никто не знает... Только не жду я его больше. И заболеть не боюсь, а вовсе не жду, когда случается... оно мне, наверное, не нужно стало... Если бы я мог им с тобой тогда поделиться... только как? Словами передать не сумеешь... кровь перелить? Сердце своё пересадить тебе - теперь это умеют, только у живых не берут...
Я Петьке нашему это рассказывал, когда у него свинка была... а тебе нет. Никогда...
Не знаю, почему сегодня вспомнил - не годовщина, не день рождения твой, не знаю... Это ведь тоже понять надо, а мы отвыкли себя слушать...