Аннотация: Ррасказ о судьбе талантливого человека, который стал врачом и незаметно опустился на дно жизни
Михаил Садовский
СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ
Сергей Иванович был белобрыс, тщедушен - тонок в кости и похож на инока с картины Нестерова, глаза его смотрели сквозь пелену застилавшей их воды, будто из глубины пруда. И говорил он тихо, невнятно вроде самому себе, а до остальных доносилось только глухое эхо. Был он нетороплив и производил впечатление человека, всегда готового отступить на шаг и уступить дорогу другим...
Была у него одна идея, которая прорывалась в разговорах, особенно когда он был слегка под градусом и, застенчиво улыбаясь, обещал: "Вот напишу я новую "Золушку..." - это будет замечательная сказка. Мне во сне это приснилось. Обязательно напишу."
Когда он был молодым и учился в поселковой школе, его немного задирали ребята, потому что какой-то не такой, а взрослые смотрели даже сочувствующе - сожалеюще, мол, что с ним будет? Мать горбатилась с утра до ночи на огроде и весь участок в двадцать соток засадила клубникой, дохода от продажи которой, потом хватало почти на год, особенно если прибавить крошечные пенсии её и мужа инвалида Великой Отечественной. Жили, как все - сносно. Общаться ни с кем особенно не любили, да и люди шли к ним неохотно - закрытая семья была, хотя калитка никогда не запиралась, а в доме всегда сидел Иван Васильевич, ноги которого всё меньше слушались и еле носили хозяина. Потом он и вовсе слёг. Раны открылись. В госпитале лечили несколько раз да почему-то наконец отпрпавили на прдолжение курса по месту жительства, а до поликлиники было два километра, и оказалась она практически недоступна. Можно, конечно, было "вызывать на дом", но приходил не хирург, а фельдшер, который больше качал головой и сокрушался, чем помогал... Месяц за месяцем шло, год за годом пока не началась гангрена, и такой запах пошёл по дому, что Валентина Ивановна выставила топчан в тёплые сени и выселила на него мужа, а он не роптал и думал только: "Поскорее бы всё кончилось", вспоминал молодые годы в деревне, войну... Войну вспоминал часто и не как страшные годы, а благостно - он тогда знал, что делает, что нужен, что медали ему не зря повесили, и командира батальона вспоминал, который к нему в госпиталь приходил и награду принёс, и как комиссовали в сорок четвёртом... и сразу он не нужен стал. Никому. Сначала дома терпели, а потом стали ворчать и коситься - толку от него никакого, одна только пенсия, да и то какие это деньги, по-правде сказать. А он тихий был, даже застенчивый, соглашался в душе, что никому он теперь не подпора, не надёжа, а только нахлебник... Да каким-то чудом вот пока ещё он здоров был более-менее родился Серёжа, и на несколько лет уладил малыш семейную жизнь. Иван Васильевич и посидеть мог с ним, и накормить, и перепеленать, и постирать его пелёнки даже. Поставит таз на табуретку, сядет рядом на другую напротив, растопырив колени, и полощет, и полощет. Развесить он не мог сам, потому что тогда, как руки поднимешь - костыли упадут, так летом на травке возле крыльца раскидывал все причиндалы детские, и солнышко быстро их сушило, а зимой на низко опоясывающие печку верёвочки набрасывал одной ркой, по многу раз расправляя, нехитрую детскую постирушку. Серёжа любил отца очень. Слушать его истории бесконечные то про повара Петровича, который под обстрелом варил, а когда осколком бак пробило, ладошкой дыру невольно накрыл,чтоб не выткекло всё наружу! Руку ошпарил, орал, а терпел и никак не отнимал, пока не подоспели ребята, оттащили его ополоумевшего от боли, а он всё кричал, чтоб остаток хоть перелили, а то, чем он кормить всех будет! То про ворону, которая от страха в окоп свалилась прямо с дерева и забилась на земляную полку, которую солдат выдолбил в бруствере для своего патронташа и гранат... ну, полно у него всяких истоий было, и всё про армию, про войну... а других то ли не помнил, то ли говорить не хотел обо всём прочем... И вырос Серёжа очень похожим на него, и истории у него были тоже странные свои, мечтательные, ну, вот, как про Золушку, когда взрослым стал.
Когда он школу закончил, думали: что с ним станет, как он жить-то будет, а он поразил всех неожиданно - пошёл санитаром в больничку местную и, никому не сказав ничего, документы в тот же год подал в медицинский... так подал только по мечте своей, а сам-то думал, что пролетит обязательно, потому что учился не ахти, и по мнению окружающих и учителей, которые преводили его из класса в класс по необходимости, чтобы не портить рапорт об успеваемости школы, слабак он был из слабаков - он всё это чувствовал... А взял и подал. И поступил - приняли, да не на заочное, а на вечернее. На работе ему по три недели отпуска оплачиваемого двали на сессии два раза в год, и он первую сдал на хорошо, а вторую на отлично! И так ему это понравилось - он же обязан был после каждой трёхнедельной отлучки принести на работу главному врачу ведомость, как использовал дни, оторванные от работы. Понравилось ему, как хвалили его, как по-другому на него смотреть стали, а он учился и старался, и незаметно Сергеем Ивановичем стал, а когда получил диплом, никакого вопроса не было о трудоустройстве - остался он в своей больничке и пока единицы врача не было - фельдшером. А тут подоспело завершение строительства новой межрайонной станции скорой помощи, и позвали его туда прямо в бригаду врачом! Трудно было найти людей на такое место - ни дня, ни ночи, оклад маленький, дороги жуткие, машины разбитые, расхлябанные - встанет вдруг посреди дороги - вот тебе и скорая!
Отец умер летом. Не успел Сергей Иванович сам полечить его, как мечтал. Умер в огороде прямо в канавке между грядок, как в окопе. Привык он зарываться в землю, а Валенина Ивановна надрывалась одна и ворчала всё, что не помогает никто - трудно ей с годами стало огромное поле клубники обрабатывать, да и цены на неё упали, весь посёлок в окружении дачников оказался, а они на своих шести сотках тоже на всю зиму запасались, не выжить по-другому было! Ну, вот и пополз буквально Иван Васильевич семье помочь: полол, усы обрезал, окучивал, удобрял, а всё на коленях, да на коленях... так и остался в меже, ткнулся лбом в землю и замер навсегда. Только к вечеру обнаружила его супруга, вернувшись со станции, где торговала своим товаром, расставив корзины между путей электрички, сидя на низеньком складном стульчике, с которого свешивался с двух сторон её внушительный зад в синих линялых трикотажных тренировочных штанах...
И пошла жизнь совсем однообразная и без просвета. Иногда заглядывал Сергей Иванович днём домой, когда вызов рядом был, перехватит что-нибудь поесть, пока мать жива была и дома, а то и горяченького, и опять на колёса да по району. Постепенно молва о новом докторе поползла по посёлку и по соседним. И не зря, конечно! Оказалось, что чувствовал он больного, можно сказать, с порога. Было у него какое-то врождённое чувство, подсказывающее ему, какой недуг тяготит тело, лежащее перед ним. Сядет рядом со страждущим и сидит, смотрит на него. Не слушает трубочкой, не лезет в глотку с ложечкой, и рассказ, что журчит о том, как спал, да какой стул, да где ноет, где болит и что сверебит, будто мимо него проходит... а потом вдруг словно очнётся, века больному оттянет вниз да вверх, вглядится в зрачки и вроде прочитатет там что-то важное, а заговорит потихоньку и глухо, так что прислушиваться надо, и начнёт писать рецепт, разложив свою книжечку синюю на коленке, быстро быстро и мелко мелко, но чётко и уверенно... и всё! А глядишь, кто выполнял то, что велел доктор делать, скоро на поправку шёл, и боли отступали и настроение веселее, а где настроение веселее, там и здоровья больше... И "Спасибо, доктор, спасибо, доктор"! Ждать его стали и огорчались, если другой приезжал... Уже знали его в округе...
И ещё вдруг обнаружилось в нём уж совсем удивительное свойство: умел он врачевать наложением рук, как Христос в древности. Сперва, как обнаружил сам, стеснялся применять, даже боялся, а потом попробовал робко и получилось! Задерёт рубаху больному, что мужчине, что женщине, которая вдруг застесняется, да ухватится за подол... а он только скажет: "Я же доктор!" Потрёт он ладони крепко, наложит их горячие и чуть влажные на живот и держит молча минуту, две, три... и молчит, молчит... потом опустит рубаху и сидит рядом опять молча, только если больной начнёт шевелиться да захочет сесть остановит пальцами, придавив его плечо... а тот через некоторое время и скажет вдруг удивлённо: "Доктор! А лечче стало! Боль прошла! Доктор!?" И в ответ услышит: "А вы выздоравливайте! И в поликлинику к участковому завтра - вот направление..."
Ну, и пошла тут мода: трёшку доктору в карман без спроса сунуть, а то пятёрку! Он отказвался сперва, стеснялся! А однажды не то пожилой мужчина или жена его так по -отечески и доверительно: "Возьмите, Сергей Иванович! Не обижайте!.." Ну, и махнёт он рукой про себя, да не станет из кармана мзду вытаскивать и обратно совать - неудобно как-то, от души ведь дали, да и деньги невелики... пойдут они с сетрой или фельдшером, которые с ним на вызове, пообедают или купят чего на перекус - для них всегда в любом месте находился дефицит любой - доктор же!
Так оно всё начиналось. Ох, Россия - добрая душа...
Потом Валентина Ивановна выпивать стала. Когда одна осталась только и поняла, что для неё муж значил. А что значил? Вот нет, и ходить ни за кем не надо, и приткнуть себя некуда, и телевизор этот серый смотреть противно - то врут всё, а то непоятное что-то показывают. Переключишь, и там то же... а впьешь, да запоёшь сама себе! Или сынок неожиданно завалится - вот радость: есть с кем поговорить, с кем выпить. Да улетит сразу. Она понимает - он на службе, но грдилась она очень, особенно, когда здороваться с ней незнакомые стали, а Верка в стекляшке спаршивала насторожённо: "Валенитна Ивановна не отковал вам Серёжа внука-то!?" Будто ждала, что он её крутобёдрую Верку поригласит на это святое дело в пару... Валентина Ивановна только огорённо головой качала, знала она и удивлялась, что для её сына бабы будто и не существовали, а все одинаковые были люди, да и только: больные и здоровые, вот и всё деление.
Когда мать умерла, затосковал Серёжа. Долго в себя придти не мог и всё поминал её по вечерам допоздна, а утром с больной головой спешил на автобус и на электричку, чтобы на службу не опоздать, а то и вовсе, чтобы в пустой дом не возвращаться, в коморке позади ординаторской спал на топчане. И трёшки вроде даровые теперь не на обед пошли, а на что казавшееся нужнее и крепче, тем более, что чаще сестричек с ним по вызовам фельдшер - тёзка его ездил... вдвоём им как раз бутылки хватало... а держался Сергей Иванович крепко... тщедушный, тщедушный, а пил легко и просто, безо всяких кряканий, занюхиваний и утираний рукавом. Выпьет и за дело - в путь... коллеги, конечно, головой качали, жалели. Начальство до поры молчало, а потом стало предупреждать, вызывать, беседы вести, и Сергей Иванович выслушивал всё молча и понуро, но ничего не обещал и не каялся. Поднимет глаза, мол, всё, можно идти? И потихоньку выйдет.
Женщины шептались между собой, что женить его надо, а то пропадёт мужик, но все кругом пристроенные были, кто замужем, кому не по возрасту он, а те кто помоложе, да поразборчивее своего принца ждали. Трудно человеку в жизни пару найти. Но не безнадежно всё. Где он отыскал эту здоровую, грудастую на полговы его выше Клаву, никто не знал, а может, она его чем зацепила и сама взяла. Стал он реже на работе отсыпаться, только когда уж совсем не было смысла два часа в один конец на дорогу тратить да ещё в дождь или в метель, а так всё домой спешил. И соседи удивились, что вдруг дом зашевелился, бельишко во дворе на верёвке заплескалось, крылечко починили, и навес над ним новой жестью покрыли, окна заблестели, занавесочки с мережкой сквозь стёкла виднелись, а ещё здоровая неприветливая баба во дворе шуровала, участок весь перекопала, грядки соорудила, деревьев понавтыкала, и они по весне зацвели радостно. И Сергей Иванович часто во дворе мелькал. Вместе их никто не видел, но ясно было - то ли женился, то ли просто женщину завёл, а удобно всем в округе стало: можно было забежать да по-соседски позвать к малышу заболевшему или попросить старику лекарство выписать. Никогда Сергей Иванович не отказывал. К осени приметливые бабы заметили, что у этой Клавки (а уж все знали, как зовут её) живот к носу полез! И слава богу! Значит, одним больше на свете станет скоро!
Так и вышло: на Яблочный спас родился Ванечка, Иван Сергеевич, в честь деда названный. Клава с сыном к матери уехала в Рязань в тёплую квартиру, а то здесь-то в доме без удобств с малышом трудно одной. Пока Сергей Иванович домой спешил - всё время, как стёклышко был, видно слово дал, а как уехала его женщина, всё вернулось, да с тоски ещё круче стало! Но весной, чуть земля подсохла, снова Клава появилась, и коляска во дворе малыша ждала - это она на дачу, к своему избраннику возвратилась. Возвратилась и ужаснулась, как он за зиму-то изменился, отощал весь, одряхлел как-то, и глаза стали мутными, и пиджак висел на нём будто зацепили его на шее, как на гвозде... скандалы начались, что не сдержал он обещание, и на работе, она узнала, сняли его с бригады, а работал он теперь в дальней поликлинике и таскался, как всякий участковый, по больным с утра до ночи, а поскольку спешить ему домой не надо было, в две смены работал или заменял кого-нибудь всегда...
Однажды Ванечка заболел. Температура подскочила, бредить начал как раз к вечеру, когда Серёжа вернулся и скорая в это время приехала. Это Клава уже соседок попросила, те на почту сбегали, вызвали. Стали совещаться, Сергей Иванович просил оставить сына, но Клава не согласилась и укатила с ним в больницу. Через несколько дней навестил их Сергей Иванович и почувствовал, что не лучше мальчику, загубят сына. И когда остался один в палате начал колдовать над ним, нажимал на точки какие-то, ладонями крепко сжимал тельце маленькое, выглаживал по спине, по боками и по животу и стряхивал руки всё ремя в сторону... и спал мальчик в эту ночь лучше, а на следующий день, опять пришёл к нему Сергей Иванович, и на третий день уже все заметили, что малыш на поправку нацелился. А потом принёс ему Сергей Иванович мешочек платяной пахучий с травами и семенами, и просил, чтоб разрешили положить его под подушку сыну и не убирали на ночь... А через неделю разрешили Клаве забрать Ванечку домой, раз такое наблюдение и такая помощь у неё имеется...
Отпраздновали годик сыну, и снова уехала с ним Клава на зимнюю квартиру, а когда весной вернулась и вовсе ей страшно сделалось, как опустился Сергей Иванович. Из поликлиники его уволили, и снова он стал тем, с чего начал - санитаром, но в другом месте. Он не роптал, и денег ему на всё хватало. Ездить близко, знакомые зазывали, когда что случалось, все уже знали о его умении снимать боль наложением рук, а может, заговором, словами, которые он бормотал при этом, и травами, что приносил в мешочках... да и сколько ему одному надо было... Уехала Клава с поллета... решила не возвращаться больше - всё равно они расписаны не были. Да и какой он муж! Рядом с ним и появиться то стыдно было...
И чем ниже он опускался, тем чаще бормотал неразбрчиво: "Вот сочиню сказку про Золушку...", и некоторые, кому довелось услышать и разобрать его слова, думали: "А кто его знает? С таких юродивых всё станется на земле нашей..."
В тот год зима вышла суровая, такая, что, говорят, похлеще, чем в сорок первом! Боялись, что сады все вымерзнут. Деревья снегом обсыпали, хотя сугробы и так намело невиданные. И у Сергея Ивановича все стволы во дворе были обсыпаны да обтоптаны, а следы всегда свежие. Значит, после каждого снегопада он опять обходил свои молоденькие яблоньки и вишни. Но до весны, кто определит помёрзли или нет?! А в мае и правда увидели, что натворил мороз - страшно смотреть было на чёрные ветки без почек. Стояли сады будто после пожарища, только на диво всем у Сергея Ивановича опушились все ветки, заневестились и кланялись от любого ветерка, будто благодаря и посыпая белыми лепестками землю! Даже два куста роз, которые подарил ему сосед, только самые верхушечки отдали морозу в жертву, а дальше вниз все почками пошли и бутонами! Заговорил их Сергей Иванович, загладил руками, покрыл своей лаской и оберёг от мороза! А как иначе объяснить такое чудо!
Ну, нету добра без худа! Всё у него в жизни наоборот было! Стали его соседи не только к людям приглашать, а на сады новые, которые заместо вымерзших насаживали! И каждое деревцо он в ямку сам опускал, и каждому шептал что-то, стволики тонкие обласкивая. И верили люди, что пойдёт их сад, и деревья примутся, и мороз осилят, и жару несносную... И благодарили все от души, от сердца щедро по-русски своего спасителя, не подозревая вовсе, что убивают его, потому что от доброты отказаться невозможно, а как не поблагодарить человека, как не посидеть с ним, отмечая завершённое дело или праздник...
Снова полыхали свежим кружевом сады в посёлке, и ничем не отличался теперь двор Сергея Ивановича, только чувствовалась в нём какая-то заброшенность, тоска, пустота без бельишка на верёвке, дымка из трубы и печного запаха, без кладки дров у покосившегося сарая, без топота детских шагов на заросшей дорожке от калитки до крыльца дома, без малыша, удивительно похожего на своего отца - такого же белобрысого, тонкокостного с голубыми, залитыми влагой глазами... который вдруг остановится бывало и задумается, будто прислушивается и ждёт сказку, может, ту, которую расскажет ему отец про новую "Золушку".