Аннотация: В Гулаге талантливый художник делает рисунки на память своим соседям
Михаил Садовский
РИСУНКИ НА ПАМЯТЬ
Все гадают, гадают: как устроена память? Клеточки разные высчитывают, нейроны всякие... диссертации защищают. Ерунда! Никак она не устроена! Память - это жизнь твоя - обиды и радости пережитые, а остальное, как приходит - так и уходит.
--
Помнишь этого рыжего гаишника в Верее? Он на дороге стоял, а знак "Стоп" на улочке, по которой мы выезжали, метров на пятнадцать раньше перекрёстка поставили, помнишь? Ну, я и остановился на перекрёстке, а не у знака - там из-за кустов всё равно ничего видно не было ни налево, ни направо... Помнишь, как он глумился и лекцию нам читал, а рожа его просто сияла от удовольствия, и никаких объяснений разумных он не принимал - да не мог. Совсем молодой, только что испекли в сержанты, а второй, постарше который, его убеждал отпустить нас с миром, да он не мог! У него душа пела, что такой случай выпал! Власть в нём кипела и жертв требовала! А тут отпустить... да, он это преступлением считал и на страже стоял каменно... Не помнишь? Ты что, Васька?
--
Не помню я... чего ты раскипятился!? Бог с ним! Всякое дерьмо в голове носить...
--
А я, знаешь, почему помню? У нас такой вохровец был. Точь в точь - такой же тупой и такой же рыжий. Он заряжался от этого, от глумления своего. Он своей властью питал себя! Не все же выдержать могли - скисали, а он расцветал просто и распалялся. Чем дальше - больше: набухал от нервов того, кого мучал... Песок, жара, а он видел, что человек упадёт сечас, и не отпускал.. хоть воды хлебнуть... а над ним самим-то ведь власти никакой - начальства много, а власти унять его - никакой. Кто связываться будет? Он и на начальника настр`очит.
--
Такие ты картинки рисуешь, Пётр, что жить не хочется... - но собеседник не реагировал на реплику.
--
Ну, да, ну, да! Это вот и есть память... знаешь, он потом, когда всё кончилось и возвращаться выжившие стали, в милицию подался...
--
Откуда ты знаешь всё? Пётр, ты мой, дорогой - забыть надо! С чистого листа начать, а то твоя память просто сожрёт тебя! Всю душу выжжет! Ты ж каждый раз всё заново прокручиваешь, это какую силу надо! Времени сколько прошло! Всё слежалось уже. Закаменело. Отпусти и брось - оно потонет и на дно ляжет. Его потом ничем не всколыхнёшь. Илом затянет и всё - не видать не слыхать...
--
Красиво говоришь, Васька! Только не я один такой, видно... знаешь, что с ним потом было?
--
Ну, откуда мне знать! И надо ли? Что мне от памяти этой?
--
Сам подумай да на себя прикинь! Тогда поймёшь...
--
От тебя и вокруг тревожно, Петя!
--
Тревожно... потому что я - эта память! А ты и предположить не можешь, что было... так, по рассказам только, ну, хоть моим... Мы же вперемешку все были. Специально так делали. Только блатные нас сами не трогали, а которых и защищали. Если б не они - я бы не выжил...
--
Что так?
--
Я им картинки рисовал.
--
Какие картинки? Ты там рисовал?
--
Для наколки... сам не колол, а только, что попросят - я делал. Они берегли меня... иногда ещё и в письмах изобразить просили... говорили "очень художественно получается"... помнишь, за что меня после выставки били? Не помнишь?
--
Почему не помню? Кто тебя тогда отхаживал... ты так бухал, что даже я испугался...
--
Ну, вот и память... А ты говоришь...
--
Я говорю... - усмехнулся Василий, - это ты никак оттуда не вернёшься. - Но товарищ уже будто не слышал его и говорил даже не для собеседника
--
Сумеречно... нары, коптилка, спина перед тобой такая широкая, огромная - поле холмистое, и один зек другому рисунок наносит: заточку в руке держит будто ударит сейчас, а на самом деле, если приглядеться, белая линия на коже остаётся... для наколки... картина целая...
--
Да. Помню. Соцреализм твой...
--
Да. Настоящий соц и реализм... этот рыжий меня сначала в карцер... и я там скис... наверное, уже отлетать стал, когда меня в изолятор уволокли, и это я сам не помню... мне потом рассказали... тогда вот блатные очень обиделись на него... потому что я такой стал, что и ложку держать не мог не то что рисунка сделать... а они без этого будто осиротели! Выходили они меня... для себя, конечно... там всё цену имело, а я никогда не брал ничего... так они потом его году в 59 поймали и в степи птицам скормили...
--
Как это? Ты что, Пётр...
--
Так передали мне... самосуд устроили... не били, не убили, на растяжку посадили.
--
Как это?
--
Колья в землю вогнали, а ему верёвками руки и ноги к ним притянули и ушли... там степь такая, что и танк не сыщешь - не то что человека...
--
Не верю я, Пётр! Совсем у тебя крыша поехала...
--
А чего не верить? Я не видел, конечно, а лет через десять после этого ко мне Семён приходил... Семён Пузыкин... знаешь, я даже не узнал его сначала... а он меня разыскал и рассказал всё это...
--
Что ж он тебя разыскал, чтоб рассказать что-ли...
--
Эх, Васька! Они политическим не доверяли - из них-то никто по доносу не сидел, их за дело брали... а он меня совсем огорошил! Ну, мы с ним, как положено, выпивать стали. Не дома... нет, домой он ни за что не хотел зайти, да и я, честно сказть, не хотел Люську расстраивать... мало ли о чём разговор зайдёт. Не пускал я её в своё прошлое... Я его, конечно, ничего не спрашивал, как нашёл, зачем - не принято это... а потом он сам говорить мне начал: знаешь, мол, зачем я пришёл к тебе... ну, я молчу... мы уже хороши были... а он вдруг из-за пазухи такой тугой рулончик достаёт с двух сторон носки на него надеты, чтоб не разворачивался и кромки листов не трепались, вот, и протягивает мне. Бумага плотная, тёплая в руке, чувствую - от тела нагрелась... ну, я развернул и ахнул... с меня будто и хмель согнало! Что это? - спрашиваю, а он смотрит, и вижу глаза у него плыть начинают, а может, и у меня... чёрт его знает, оба мы сильно уже приложились... только рисунки такой линии чистой и такие глубокие, просто вступить в них можно... видно, что не любитель марал... а он смотрит на меня и молчит - понять, видно, хочет, чего стоят... я ничего так и не спросил, только листал, листал их, и столько в них страсти не прикрытой, меня просто знобить начало, будто обратно вернулся, а они, как отпустишь руку, тоже обратно - в трубочку сматывались сразу... потом мы ещё добавляли и добавляли, и когда уже совсем отвалились, он мне говорит: "Я ж с тех пор, как тебя там встретил, совсем заболел и слово дал, как выйду - всё... художником, как ты, стану... я ж ещё мальчишкой совсем два года в художественную школу ходил..." Ну, потом всю биографию мне изложил, как родителей в одну ночь забрали, как в детдом попал, сбежал - а куда - родных никого, ну, не он один такой, известное дело... но чтоб столько лет терпеть и верить... видел я, как он на меня и на рисунки смотрит...
--
Ну, а чего он приходил-то? - не дождавшись продолжения, спросил Василий
--
Приходил? Учиться хотел - никуда не брали с его справкой... он решил, может, я известный да заслуженный помогу... а ему ведь ещё и жить-то на что-то надо было? Обратно он поклялся не попасть... говорит..."Ты мне Пётр Максимыч, своими рисунками тогда свет зажёг... а теперь власть его опять загасить может..."
--
Ну? - подтолкнул Василий замолчавшего Петра
--
Вот тебе и ну... он мне тогда и рассказал про этого рыжего, не побоялся!
--
А где он теперь?
--
Кто?
--
Ну, который приезжал, Пузыкин...
--
Не знаю... сколько ж лет опять прошло... я его думал в комбинат при союзе пристроить, чтоб поближе к художникам был... может, как-нибудь бы зацепился... не вышло тоже... уехал он в село куда-то... спрятался... письма слал сначала, а потом пропал вовсе...
--
А рисунки?
--
Чуткий ты, Василий... у меня рисунки... только что делать с ними... храню пока живой и память есть, а там... пока ни издать, ни выставить не получилось... Да и что с того. Ему ж от Бога всё это, а что вышло? Так вот...
--
Да... история... и что на них?
--
Что? - усмехнулся Пётр, - Приходи покажу... может, сам поймёшь... Жизнь... ты такой не видел... а они, - он кивнул неопределённо в сторону, - показать боятся... это, знаешь, память! А с ней не поспоришь, сколько ни сыпь песку сверху, её всё равно видно... Забыть хотят, и чтоб не знал никто... вот мы помрём, а листки-то останутся, и к другим память перейдёт эта...
--
Это уж давно известно - "...что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться..."
--
А дальше-то помнишь? А, Василий? Молчишь? Так я скажу тебе и добавь себе в память... "И предал я сердце моё тому, чтоб исследовать и испытывать мудростью всё, что делается под небом: это тяжёлое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нём."