Аннотация: Старый человек разговаривает со своей внучкой и переживает, что после его смерти весь его инструмент , сделанный им самим, выбросят. И его тоже за будут
Михаил Садовский
НА ИЗЛЁТЕ
Пуля на излёте тоже убивает. Только не проходит насквозь, а застревает в теле.
Старый человек сидел на верхней площадке крыльца и говорил потихоньку, но внятно и поминутно оборачиваясь к девочке, устроившейся ниже на пол-лесенки. Он скользил взглядом по её игрушечным богатствам, разложенным на ступеньках и рассуждал:
- Бог не дал вот внука... одни девчонки в семье род`ились после войны... это, значит, я думаю, отметил он нас... заплатили мы всё жизни по его разумению... кто знает... - девочка молча поправила косички и ни словом не заполнила паузу... Старик будто не заметил её движения, и молчание его не тяготило. Может быть, он и говорил сам для себя, потому что давно об этом думал, но никогда не произносил вслух, а теперь выдался повод, и что-то изнутри толкало его исторгнуть из себя всё тяготившее, избавиться, очиститься и успокоиться. Зачем? Может быть, человек чувствует этот момент в старости и боится признаться себе, что подошло время. Может быть, он никогда никому ничего не скажет и будет до последней минуты чувствовать эту гнетущую тяжесть... а когда случится, что чистые глаза ребёнка заглянут в душу, захочется рассказать ему, кто ты есть и чем жил и живёшь, что ты не просто дед, дедушка, предок, определённый судьбой, а человек, который не только поэтому родственно нужен... Он вдруг встрепенулся и будто даже тряхнул головой: - Отец, когда вернулся, работать хотел по старому делу своему, а нечем - ни гвоздя, ни молотка... пошёл в поле... прихватил сидор солдатский и стал палкой по воронкам да канавам торкать... тут ведь бои то нешуточные были... село наше, сколько раз из рук в руки переходило никто не сочтёт... да и села никакого уж не было... так - название одно в памяти у тех, кто жив остался... трубы стояли... остальное сгорело всё... Представь: ровно кругом - ни дымка, ни крыши. Бурьян и сквозь него трубы полуразваленные... которые взрывами порушило, а которые на кирпичи пошли... я ещё помню - строиться же надо... а кирпич хороший у нас до войны был... - девочка снова потрогала косички, переложила их из-за спины вперёд и внимательно посмотрела на деда... - Тебе интересно? - спросил он, и она молча кивнула головой... - Так эта палочка-то - выручалочка и правда помогла... тут в земле железа столько осталось! Отец и набрал... трофейное только - у немца сталь получше была... Золинген да Крупп... штыки... финки... палаш даже попался... траки от гусениц на верстак пошли... он потом, когда из землянок люди выползли, получше жить стали, новым струментом обзавёлся... а этот, вишь, не бросил... вот я хочу тебе показать, погляди - он достал брезентовый свёрток, разложил его на ступеньке, и девочка уставилась на торчащие из нашитых на полотно карманов ручки стамесок, долот, напильников, коловорота... - и тесал вот этим, и четверть выбирал, и филёнку делал... всё, что мастеру положено... и дом срубил, и столы - скамьи понаделал... гляди, ручки-то у стамесок как отшлифованы - что твой лак! А на лезвиях ни ржавинки, ни зазубринки - хорошая сталь, ничего не скажешь! Внук был бы, так, может, и он бы по нашему делу пошёл, а так... - он безнадежно махнул рукой... - Будет лежать, а потом выбросят и забудут! Кому это теперь нужно всё... и долота-стамески эти, и память... В музей ба... - мечтательно завершил он свою речь и замолчал.
- Ну, дед, чего-то ты сегодня вдруг!.. - откликнулась девочка и посмотрела на него в упор
- А не вдруг вовсе... я всё время об этом думаю. Знаешь, время всё быстрее летит... а память от этого всё короче и короче становится... вот старики-то военные почти вымерли все, а мы послевоенные уже сами стариками стали... но ещё помним что-то...
- А зачем, дед?
- Так жизнь идёт... если ничего не помнить - она остановится... Вот смотри: мы с тобой к бабушке на Пасху ходили, навещали её, помнишь? - девочка снова молча тряхнула головой, и косички прыснули в разные стороны, - Так я тебе показывал там памятник такой: конус такой серый из цемента будто двое склонились друг к другу - сидят рядом, задумались и оперлись головами друг на дружку...
- Помню, - вдруг встрепенулась девочка, - Зотовы их фамилия...
- Правильно, обрадовался дед, - Зотовы... у их никого не осталось... на войну пять сыновей ушло - ни один не вернулся, а Иван, сам отец без единой царапинки все четыре года. Он по возрасту не подходил под мобилизацию, его на фронт не взяли, а он сам пошёл сынам подсобить... Марья хворать стала, не могла она пережить смерти сыновей и всё к ним просилась. Уж на что Иван за ней ухаживал, ублажал, от работы, как мог берёг, а она никак не могла с такой долей смириться... богомольной стала... а тогда это знаешь, как было: в церковь по воскресеньям ходила за семь вёрст в Глазьево по любой погоде... Ну, а Иван волновался.... всегда на обратном пути её с полдороги встречал... тогда этих телефончиков не было маленьких... И когда померла она - правда, не мучалась, в одночасье: я думаю сыновья ей приснились, она всё жаловалась, что снятся часто, не отпускала их... вот думаю, они приснились да и покликали её, мол, что Вы мамаша, так сокрушаетесь одна, идите к нам уж, а то совсем измучались... много раз, наверное, звали, но она им возражала, думаю, - очень своего Ивана любила! Не хотела одного оставить. А в тот раз, видать, хворь её подстерегла, невмоготу ей совсем пересилить её вышло, и она отступилась, не вытерпела... не сумела...
- Ты так говоришь, дед, будто сам всё видел! - возразила девчушка.
- А видел, Лизка! Видел! Когда старый становишься, много видишь, что другим и невдомёк, видел... вот поверь... А Иван совсем тогда сдал и замолчал... мы-то вовсе ещё пацанами были, но все уважали его и немножко боялись... нет... сторонились, потому что он сумрачный всегда ходил и молчал... а зачастил на кладбище к жене, значит, и что-то над могилой её творил - никто понять не мог: будто пирамидка какая и всегда рогожей покрыта... долго он возился, а когда снял рагожу и разобрал опалубку и палки, оказалось: такой памятник он сделал из бетона... вот будто сидят двое рядом и головами друг о друга оперлись и вдаль вглядываются... а пониже, у самой земли почти, где плоско, надписи. Две. На её, на Марии половине, - фамилия, два числа: ну, когда родилась и померла, и чуть ниже: "Подожди, не грусти, скоро буду с тобой!" Буквы не очень ровные, но стихами получилось... Помнишь? Ты же видела. А на другой половине Иван своё имя поставил и одну дату: рождение, черточку потом и место для второй даты, той, когда помрёт, и надпись тоже: "Вот мы и вместе." И каждое воскресенье он ходил к ней и сидел там подолгу - вспоминал, думаю... А ты говоришь, зачем помнить... Если не помнить, то и жизни не будет...
И знаешь. Долго она его дожидалась там одна в земле - годов пятнадцать... и что получилось: он на виду у всех был, а вдруг пропал.
- Как пропал? - испуганно встрепенулась девчонка, и видно было, что сильно задел её дедов рассказ...
- Вот пропал! Ну, человек пропал - это ж беда... - он совсем замолчал, понурился и казалось с кем-то разговаривает - небритые щёки вздрагивали, и седая щетина заметно топорщилась. Потом он опять поднял глаза на внучку: - Ну, у нас люди привычные... знаешь, сколько наших пропало здешних... это уж я с чужих слов знаю, что богатое место тут было ещё в царские времена, ещё до первой мировой войны... Ну, это тебе по истории потом расскажут на уроке, а урок-то тут весь и проходил! Что ни случись, людишек на дело призывали, а обратно-то сколь возвращалось? За всё ими и платили... ну; тебе это невдомёк ещё, слава богу, а всё равно придёт это к тебе... память придёт..
- Как придёт, дед?
- А сама поймёшь - не заметишь, когда даже - она изнутри объявится, по крупичке там соберётся, и будто ты сама всё это видела да пережила. Вот и от меня каплю возьмёшь, а вспомнишь, что баба тебе рассказывала... так и пойдёт по словечку, по имени, по горсточке... знаешь, как молочко доют: струйка тоненькая: дзинь-дзинь, а глядишишь: и ведро полнёхонько. Про то сама вспоминать будешь, чего не видела, ведь тут земля пропитана этим, и уголок каждый... а ты говоришь, "память"! Мы все - и есть память! - Он опять замолчал, но чувствовалось, что внутри всё ещё вспоминает-говорит сам с собой и, может быть, отсеивает, что произнести вслух, для внучки. - Я ж тоже не видел, что до войны было, или, когда революция, и потом когда колхозы делали... я и войну не помню - слишком мал был, а после - это уж, что сам видел, правда тебя поменьше был... мне года три натикало... Некоторые в шинелях возвращались, да таких мало было, другие в телогрейках и кирзах приходили из далёких мест... ну, ладно, это рано тебе ещё - ты вон в куклах вся... потом наверстаешь, а про этот инструмент не забудь, он - тоже память... А знаешь,- вдруг встрепенулся дед, - если б все своей смертью умирали, а не через век этот злой, сколько бы тут у нас народу было - почти как в самой Москве!
- И что Иван тогда насовсем пропал? - вернула деда девчонка
- Нет. Он тоже вернулся. Может, через полгода. Когда пропал, все судачить стали, потому что один он, и некому даже побеспокоиться, где да что... Короче - и милиция искала, и сами все по окрестным деревням расспрашивали - и то: куда ему деться было - он от своей Марии хоть живой, хоть мёртвой сам уйти не мог! Это точно! Такая у них любовь была... Не хворал, вот вчера был - а вдруг нету!
- А как же?
- Вот слушай: не знаю, откуда пошло, но решили, что его украли эти... на тарелке прилетели и украли... инопланетяне, значит...
- Как украли?! - возмутилась и испугалась девчонка, - Что ж никто и не заступился?!
- А никто и не видел. Они ночью, потихоньку видать, подкрались и захватили его! Он и крикнуть не успел, или его оглушили как ни то, а у их этих тарелок скорость, что ни один самолёт даже сравниться не может... Я тоже так думаю... сколько раз уж писали и по телевизору передавали, что крадут они людей с земли нашей...
- А за что его, деда?
- Вот... опять всё к памяти возвращается... я так смекаю, что они прилетали и искали человека, у которого память большая... т.е. знает много о жизни, потому на тарелках тоже бывшие, которые на земле раньше жили... я так полагаю, что многие, которые улетели ещё давно с земли на другие планеты, сильно там заскучали, потому что они всякие ремёсла и технологии там до большого совершенства освоили, а песни все или как кулич испечь, или игры детские всякие - ну, к примеру, лапта, или салочки, или чижик - всё позабыли.... и жизнь у них стала совершенно сухая без этого - невозможная... всё железо да лампочки кругом, а как настоящая жизнь устроена, они потеряли... и взяли, значит, Ивана для восстановления...
- Почему его?
- А вот я так смекаю, что когда Иван памятник этот сделал, такая сильная волна любви пошла, что до неба достала... редкий он человек был... а одинокий... к Марии всё просился - скучал... ну, всё это дошло до куда-то до неба, и его туда забрали, чтоб понять, как это - как память хранить и то, чего потрогать нельзя: любовь... понимаешь...
Потом появился он вдруг обратно, может, сбежал - такой, как был в точности, или вернули его, но он так никому не сказал ничего ни разу, где был, или где пропадал, и по своей воле или нет... Молчал. До последнего дня молчал. А вскоре после этого умер, и нашли у него бумажку за образом с просьбой вторую дату прочертить на памятнике... ещё тыщу рублей на поминки и всё... больше ничего - никаких просьб. И ни про избу ни слова, ни про его имущество... вот так и стоит его дом-то... ветшает... Ты ж его знаешь - у оврага на краю... Никто не трогает его и жить в нём не хочет... Одни потому что святое это место вроде, другие, потому что боятся, что эти инопланетяне опять по тому же адресу явиться могут и скрасть... хоть на время... хотя, кто его знает, как жизнь повернётся... сейчас она такая скорая... за год столько происходит, что раньше на полвека поди хватило бы... Понимаешь?...
- Понимаю, - неуверенно протянула Лизка
- Поэтому без памяти никак... её все передают, как звёзды, от дня к ночи...
- Звёзд днём не бывает, - возразила Лизка и укоризнено посмотрела на деда, который не знает таких простых вещей.
- А вот и есть они, просто на небе их не видать... Вот уж , где память! Они-то всё видели, всё знают, а прячутся... Пойдём покажу! Вон туда, к колодцу, и заглянем - они там, в глубине, а потом к ночи опять являются, и кто умеет их понимать, много по ним прочитать может... Пойдём, пойдём...
И проходящие мимо дома в глубине двора видели склонённые над колодезным срубом две фигуры - старого сутулого человека и стоящую на цыпочках девочку с двумя свесившимися над плечами пшеничными косичками.