Аннотация: Кадиш еврей ская молитва при захоронении или по умершему. связанные с этим переживания
Михаил Садовский
КАДИШ
Света в больничном корридоре быо только, чтобы не наткнуться на стоящие вдоль стен койки, на стулья для посетителей и снующих, как белые привидения, медсестёр и нянечек.
В отдалении мгла не сгущалась, а теряла свои границы - растворяла стены, потолок и съедала перспективу, переходя в бесконечное пространство, где обретаются все миражи, фантазии и полусны, возникающие в нервных клетках часами нетревожимого больного человека. Полузабытые картины прошлого и размытые фантазии непринуждённо являлись уму так реально, что очевидно было: они материализуеюся в этом туманном рассоле, граничащем с космосом и утекающем в него.
Прошлое перестало быть прошлым. Время сдвинулось, и то, что он пережил сам, и то, что вошло в него с детских лет, как память пережитого его родителями, старшими: братями, сёстрами, родными - всё смешалось и обрело осязаемое существование. Все страхи и терзания принятия решения. Все мытарства и утраты перемещения из налаженной не бог весть какой удовлетворительной, но налаженной жизни в дорогу и неизвестность нового исхода, в пору необеспеченного начала новой жизни на новой земле, под новыми звёздами, по новым правилам и неписанным законам - всё ожило в нём и медленно, медленно завладевало всем существом, отодвигая томительную боль тела.
"Народ мой, - думал он в полусонном состоянии, - веками о тебе слагали неверные легенды. Лишь идея всегда вела тебя. И все подвиги и провалы твои никогда не обозначались выгодой, а лишь стремлением духа, его парением над тобой и неодолимой тягой перспективы, невзирая на жертвы и лишения, утраты и боль, страдания и разочарования. Лишь ради удовлетворения духа и воплощения идеи ты тысячелетия боролся и победил!.."
Как же было не встать в ряды тех, кто, наконец, мог воплотить казалось бы несбыточную идею и не сорваться с места в новую дорогу на родину, которая столько поколений и сотен лет манила твоих предков.
Это же случилось совсем недавно - близко, до этого можно дотянуться простыми детскими пальчиками: до бабушки и дедушки, которые везли и отца и мать твою в дальнюю дорогу на обетованную родину, которая не обещала ни сытой, ни спокойной жизни, а лишь свершение идеи и загадочную перспективу завтрашнего телесного счастья!
"Оно ведь уже началось с самой высокой ноты, - говорили тебе, - ты на родине, которую твои предки жаждали так долго, что эта жгучая жажда обретения пробила время, пространство и стены недружества! Ты на родине, и нет и не может быть счастья больше и выше!"
Тоненький речеёк потянулся с севера на юг - сосредоточенный и упорный, убогий с виду и озарённый ярким светом идеи внутри, много раз пережитый потомками и многожды описанный и простыми репортёрами, и великими писателями, он постепеннно превращался в реку и, как у всякой большой реки, устье его разбивалось на десятки потоков, стремящихся в одном направлении, будто нетерпение овладевало частицами движения, и они хотели в конце пути каждая скорее добраться до своего: река - до моря, люди - до цели! И это устье порой становилось столь широким, что уже трудно было по отдельным ручейкам определить, из чего оно разлилось.
Почему его родители свернули на восток? Когда новая идея смогла перебить их первоначальный бурный порыв воссоединится всем на обетованной родине? Или они решили, что там, где постороят коммунизм, тоже будет частица их родины, их земли обетованной, обетованной земли всего человечества, мечтающего о справедливости и счастьи.
Им казалось, что если такие счастливые точки будут в разных концах мира, а потом соединить их прямыми, как вершины треугольника, то все внутри этой фигуры будут счастливы! Но к их удивлению это оказалось не так, потому что точки никак не соединялись! Никак... даже те, в которых говорили одинаковые слова о счастьи, и люди верили им... В Германии, откуда они бежали, оказались фашисты, в России, где они мечтали помогать строить - коммунисты, а в Палестине, где они все решили соединиться - сионисты. И ни одна из этих точек не могла соединяться с другой, а только противостоять ей и стремиться победить или подчинить себе.
Сейчас из этого сумрака в конце коридора приходили к нему те самые люди, которые растеклись по миру больше полувека назад, но они были все ему близкими и родными, и, наконец, он сам мог спросить их "а почему так" и "зачем"?
Разве в двадцатом веке уже не принято было проклинать за такие слова, да они и вправду вызывали в душе тревогу и смуту! А если Яхве просят столько веков и столько поколений, почему он развёл такую волокиту и не давал ответа, когда же, наконец, воссоединится народ Израиля и вернётся на свою землю!?
Теперь Моисей лежал в этом тесном больничном коридоре. Он не думал о смерти, а слезящимися щёлочками глаз всматривался в перенаселённую душами мглу. Конечно, они были рядом - все, кого он любил и которые совершенно явственно пришли его навестит сейчас, или попропщаться?.. Он протягивал руки, чтобы дотронутся до них и сказать им, что понял, как это важно, очень, очень важно: с кем лежать и в какой земле! Это счастье, настоящее счастье и что даже тогда можно быть вместе, и никакие границы и колючие проволоки не отделят тебя от сына, отца и деда!
Он вспоминал весь свой быстро пролтевший век без обид на судьбу. Разные лица и фигуры выделялись из мглы и осязаемо и отстранённо беседовали с ним, то надвигаясь, то кружа и будто приговаривая "Помнишь?", "Помнишь?"...
Когда люди уже сосчитали сколько Всевышний позволил принести в жертву - чему и зачем - чтоб доказать свою силу и власть (?), когда катастрофа была названа словом Холокост - все они, проходящие сейчас перед его затуманенным сознанием, решили всё же восстановить судьбы своей семьи и сохранить память каждого....
Тогда после долгих поисков и переписки оказался он вместе с теми, кто сумел приехать повидаться в крошечном датском городке на кладбище, где лежал родной его брат Симха. Теперь он здесь навсегда... Все они, его родные, чуть - чуть опоздали, чтобы повидаться с ним, и теперь, не веря своим глазам, стояли на чужом кладбище перед камнем, на котором было начертано его родное, но исковерканное имя под чужим крестом! Как он попал сюда и что сделал, чтобы не сгореть в огне фашистского костра и умереть в своей постели? Его жена гойка умерла чуть раньше, но ни один шаг не исчезает в мире бесследно. Это следы на песке смывает вода, а следы на снегу равняют солнце и ветер, а добрые дела, как и злые, остаются неистребимыми в вечном эфире. Может быть, когда-то ещё можно будет узнать, почему он сам, чтобы не утащить свою любимую (а где он встретил её) чтобы не утащить в бездну, не отказался от неё, не пожертвовал собой, не скрылся, и почему его отпустили из гестапо, после того как она, его любимая Дорет (что оказывается в переводе, как и на самом деле значит: подарок бога) ходила туда несколько раз и тоже не отказалась от него, чтобы спастись, а хлопотала, доказывала и носила, носила какие-то бумаги ( и где и как она их доставала), и почему они не убежали, после того, как его отпустили? Может быть, кто-то расскажет, что делали они пока правили нацисты, если после окончания этого ада никто в маленьком городке, где всё всегда всем известно не бросил в них камень, и сами они не боялись и не стыдились двигаться по тем же улицам и входить в те же дома - ведь люди в самом деле всё видят, слышат, знают и помнят...
Удивлённые и растерянные они -все самые близкие люди - стояли тесно под серым небом и серым дождём перед этим немым серым камнем, хранящим дорогое имя, или теперь два дорогих им имени, и с сердечной тоской не хотели поверить, что никогда больше не услышат родной голос и не узнают правду из его уст. Ту правду, которая будет самой верной и праведной...
Да, да, да... тогда тоже была такая же мгла, как в конце коридора... плотный влажный воздух будто загипсовал их и не давал не только шевельнуться, но даже звуку проникнуть через эту оболочку, но он прорвался это тихий натужный звук откуда-то из под земли, из-под тяжёлого слезящегося гранита, как из последних сил прорывается росток сквозь толщу асфальта, он прорвался, и это было сильнее удара грома, мощнее ужасного селя, столько боли и страдания было в нём, столько тоски, напряжения и страсти. Сердце замерло на границе следующего удара и пропустило его. Что-то сжало шею и перекрыло дыхание... Этот чуть слышный сдавленный звук проник к нему сквозь толщу дней, вату молчания, мглу беспросветной безнадёжности и тоски... Он услышал, услыщал его, почти теряя сознание, эти сдавленные слова сердечной боли и надежды: "Прочти по мне кадиш... - молил тихий шепот". Это настолько ошеломило его тогда, что он вздрогнул, выпал из оцепенения долгих минут и оглянулся - нет, все вокруг мочали и понуро смотрели на аккуратный холмик могилы. Тогда он совершенно бессознательно сделал крошечный шаг навстречу брату и снова, скорее почувствовал, чем услышал, совершенно отчётливо: "Прочти по мне кадиш!"
Резкая боль пронзила его, и в это мгновение он соединился с болью лежащего под камнем, который столько лет скрывался и не мог быть собой, быть тем, кем создал его Всевышний... он понял это, понял!.. Да, да, да: он стремился к себе и вынужден был умереть с этой несбывшейся надеждой! Как же страстно брат его желал этого, что даже в могильной беспросветности одно лишь желание владело им: стать частицей своего народа, чтобы душа освободилась и стала бессмертной.
Моисей инстинктивно чуть оглянулся - есть ли миньян, и слова, заученные полвека назад и удивительно не забытые, сами стали слетать с его губ и ударятся о гладкую, влажную, будто омытую слезами грудь камня, сползать по ней и уходить в размокшую от сырости землю...
Какой-то тяжёлый вздох прервал его шепот, и он почувствовал дыхание на своём лице! Дыхание брата!.. Это было мгновение, и он уже более уверенно и почти вслух выговаривал волшебные тысячелетние слова, чтобы закончить молитву и освободить брата! Скоре, скорее,! Губы его шевелились и слова безошибочно попадали в цель:
Амен! Он вздрогнул и снова переместился в свой коридор - так вот что непрерывно беспокоило и мучало его! Кто здесь, в безбожном мире, где он провёл большую часть своей жизни, где все слова потеряли вес и глубину, и покрылись плотным слоем лжи и безбожия, кто прочтёт по нему Кадиш?!
В коридоре было мертвенно тихо... Он никого не потревожил, не произнёс ни звука, не шевельнулся, ни одна морщина на его лице не углубилась и не разгладилась, только еле заметное движение глаз ощущалось под опущенными веками, и дыхание стало чаще и глубже...
И в это мгновения из надвинувшейся и распластавшейся над ним мглы он опять услышал голос Симхи: "Не волнуйся! Мы рядом! Мы прочтём над тобой кадиш и ты будешь с нами! Мы все рядом - нас не могут разделить ни тысячи лет, ни расстояния, ни злая воля, ни земля могилы... вовеки веков мы один народ..."
4 июля 2014 года (C)
Молитва "Кадиш ятом"
Да возвысится и освятится его великое имя в мире, сотворённом по воле его; и да установит он царскую власть свою; и взрастит он спасение; и да приблизит он приход мишиаха своего (общ. Амен) - При жизни вашей, в дни ваши и при жизни всего дома Израиля, вскорости, в ближайшее время, и скажем амен! Да будет великое имя его благословенно вечно, во веки веков! Да будет благословляемо...
... и восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо, и почитаемо, ии величаемо, и воспеваемо, имя святого [творца], благословен он. Превыше всех благословений и песнопений, восхвалений и утешительных слов, произносимых в мире, и скаже: амен!
Да будут дарованы с небес прочный мир и счастливая жизнь нам и всему Израилю, и скажем: Амен!
Устанавливающий мир в своих высотах, он пошлёт мир нам и всему Израилю, и скажем: Амен!