Аннотация: Разговор майора, прошедшего войну и новобранца во время марш-броска о жизни и службе
Михаил Садовский
МАЙОР КАПЛИВЕНКО
Капливенко шёл рядом, но на полшага впереди, и поэтому перед лицом шагавшего с ним солдата всё время вверх - вниз двигалось его плечо, предплечье и три нашивки на рукаве. Когда Василий чуть отставал, слева перед ним оказывалась спина майора: тугая на плечах не подпоясанная гимнастёрка и пятно пота, пропитавшего её будто кто-то чёрной краской нарисовал грушу узким концом к шее и широченным, опирающуюся на бёдра.
Всё двигалось в такт их шагам уже который час: воздух стуящийся от раскалённого песка дороги, пыль подбитая с неё сапогами, плечи и размытая кромка дали, порой исчезающая на секунду, когда капли пота сползали с век и застилали глаза, и ты видел всё, как во время нырка на чистой речке...
Речка и правда текла за кустами справа, но нечего было и думать, чтобы окунуться в неё и придти в себя - марш бросок! И старшина тащился сзади, подгоняя и следя, чтобы никто даже не подумал метнуться в сторону, а ещё на всякий случай, если кого-то солнце свалит на землю, и он уже сам не сможет встать... Майор на старте потихоньку шепнул старшине, чтобы следил опытным взглядом, и если поймёт, что пора - пусть снимает кого надо без шума с дистанции в кусты и окатит его водичкой! Зачем им неприятности... тепловой удар, объяснительная, начальство понаедет... "чёрт с ними - за месяц их всё равно не закалишь, не воспитаешь, тем более против воли: кликни сечас "Разойдись!" - мигом прыснут в стороны, и никого до темноты не отыщешь на дороге... марш-бросок - это для сильных, проверенных... как нас гоняли! Хо! Этим и не снилось..."
- А что, Капоткин, ходили раньше марш-броски, - вдруг полуобернулся майор
- Не довелось, товарищ майор...- откликнулся Василий, обдувая верхнюю губу, с которой к уголкам рта катился пот...
- А идёте браво - не отстаёте...
- Ну, да, беру пример, стараюсь...
- Это вы как: с юмором, или доказать что хотите...
- Нет, товарищ майор, я всерьёз... а то вот старшина бормочет, вроде про себя, а слышно: мол, интеллигэнтыки, слабаки... ну, это довольно обидно мне - я как раз из этих... которые в очках и шляпах...
- А вы не обижайтесь - ему годков вдвое вашего, а посмотрите каким молодцом...
- Я не обижаюсь, товарищ майор... у нас добровольцами почти все в семье ушли в сорок первом и под Москву, и под Киев... где горячо было... вернулось мало
- И я тоже... добровольцем, откликнулся Капливенко... правда, не сразу взяли...
- А я думал, Вы кадровый! Теперь кадровый - надо всегда вперёд идти, обратно дороги нету
Они двигались молча, и скрип шагов по утоптанному песку напоминал майору скрип сапог в кабинете того особиста. Как просто это - безо всякой машины времени...
"Видно потому, что не в памяти это, и не в крови, а в каждой клетке тела, костях, роговицах, ногтях, в каждом волоске...
Мальчик мой, не обижайся, - думал он, - если бы ты знал, как это было. На войне часто страшнее не там, где стреляют - где тихо...
Что ты смотришь на мою майорскую звезду и думаешь: "тупой служака! Ему под полтинник, а он так и ходит, и выше не поднимется!" Так ты думаешь, так. Я знаю. Ты не знаешь. Вы молодые свободные, вас не сажают и не вызывают в кабинеты.... ты родился или пред самой войной, или в каком-нибудь сорок третьем. Голодал... отец не вернулся... мать еле выжила... да кто ж поспорит с этим? Война... а я-то когда таким был, что? Дома строить мечтал, не кирпичи класть, а новым Карбюзье стать, и что? Кто знает, что бы было, но пошёл добровольцем... со второго курса снялся... когда агитироавать пришёл военком, все два шага вперёд сделали, а когда через три дня он снова за новобранцами явился, нас было ... трое...
Но мы пошли... хотя ректор беседовал со мной и просил подумать: "Война скоро кончится, а строить много надо будет..." Нет, мы пошли - надо было сделать это перед стройкой - победить!.. шеи воробьиные... три месяца в пулемётном училище, по звёздочке на плечо и... Ничего не умели, ничего не боялись, и ничего не сделали... в госпиталь загремел через две недели после первого боя, там три месяца провалялся, но в роту свою не попал - вызвали в Смерш. Эх, мальчик, разве я тебе скажу, как было?
"Что вы можете рассказать о своём брате? - Что можно сказать о брате особисту? Комсомолец, спортсмен, ГТО - 1 ступени, на заводе на Доске почёта... что можно сказать - то, что... нужно - не больше, и почему он спрашивал о брате? Где мне было узнать это? Письмо - кому? В письме даже "немцы" писать не надо было - только: фрицы или фашисты! Я видел потом наши письма все в фиолетовых пятнах цензоров.... сколько их сидело там, в тылу, а не в окопах! И что я знал про брата, у которого была бронь оборонного завода?..
"Вы знаете, товарищ майор, у меня есть любимая книга на эту тему...
"На какую, - не оборачиваясь спросил Капливенко
"Ну, о чём мы сейчас говорили... там один интеллигент сражается в Испании с фалангистами и погибает... это не его дело война, но она случилась, и он в стороне не мог остаться, научился пускать под откос эшелоны и подрывать мосты....
"И что? - обернулся майор и уставился на Василия
"Я вот думаю... а впрочем...
"Мы с вами четыре года знакомы Капоткин, идём не по-служебному второй десяток километров... и говорим не по уставу...
"Ладно! Я вот что думаю: почему это слово у нас всегда с презрительным оттенком произносят...
"А точно! Будто укололо Капливенко! Тот тоже спрашивал: "Значит, в Архитектурном учились, интеллигент, значит, а про брата ничего сказать не хотите - вы, что в людях не разбираетесь? - он остановился напротив и уставился сверху вниз на молоденького младшего лейтенанта... Точно, точно у меня сейчас чуть с языка не сорвалось сказать этому мальчишке: что ж ты четыре года мне в глаза смотришь в аудитории по два часа два раза в неделю, а не веришь? Кто же вбивает в нас этот страх, и что можно сделать в жизни, оглядываясь? Не на тех кто в профессии догоняет тебя, а вокруг! Боже, боже... или не читали мы и не слыхали "Блажены нищие духом!" Что ж он мысли мои читает, или они такие тривиальные и поверхностные, что каждому приходят в голову... Сейчас бы в речку эту, как каждый из них мечтает, а потом на берегу растянуться и чувствовать, как высыхают капли на теле, и кожа стягивается и становится бледной и серой от приставшего наждачащего её песка... и рассказать этому мальчишке, про брата, который боялся больше всего, того, что не боялся этот Джордан - он боялся перейти линию фронта обратно, к своим, которым он уже "своим" никогда не будет.
И он остался, он тогда выбрал жизнь и не думал о брате за линий фронта, где "свои", которым его младшему брату, ему - Николаю Капливенко придётся отвечать на вопросы.
Нет. Всё равно я не сказал бы ему ничего, этому мальчику "интеллигэнту", ни про то, как ненавидел этого особиста, ни про то, как хотел сначала сам застрелиться, а потом думал пустить ему пулю в лоб и тоже перейти линию фронта, туда, где остался брат... но там были фашисты! Ни про то, как узнал всю правду, как эти охранники особисты, сопровождавшие состав с заводом, эвакуировавшимся в тыл, драпанули во время налёта от горевшего состава, как немецкие танки ворвались на впередилежащую станцию и ехать вообще больше некуда было, а у технарей, сопровождавших станки никакого оружия кроме гаечных ключей никогда не водилось...
Когда жизнь переводишь в слова, всё яркое, страшное или радостное блекнет, и дело вовсе не в таланте - просто невозможно быть ярче и талантливее самой жизни! Можно рассказать лишь о том, что у тебя внутри, и лишь это одно может быть интересным, потому что оно штучное, в одном экземпляре, неповторимое, а потому вечное, но... никто из вернувшихся с войны не хотел рассказывать о ней! И только, отдышавшись и почувствовав, что ничего в их жизни значительнее не случится, они взялись за перо и кисти, сели за нотные пюпитры и вышли на сцены театров: интеллигенты, одолешие не только тяжкую ношу фронта, но мерзкую тишину тыловых кабинетов со скрипом хромовых сапог особистов.
Нет. Я всё равно не сказал бы ему, почему остался майором и не вернулся в свой желанный и любимый Архитектурный, почему не пошёл в Академию, чтобы добавить себе на погоны полосок и звёзд, а на жизнь побольше денег... я всё равно не сказал бы ему, что не важно, что на тебе надето и что это тоже моя любимая книга, и что с Робертом Джорданом я тоже познакомился в на папиросной бумаге...
Не сказал бы именно потому, что эти особисты не давали нам с ним познакомиться и подружиться, не издавали и опять не пускают эту книгу, не давали нам жить тогда и и теперь не дают просто по-человечески поверить другому, глядя ему в глаза...
Василий покосился на майора: - О чём он думает?..- Капливенко шёл легко и... как-то неудержимо, настырно, неостановимо - солдат так и не мог определить , что привлекало его к этому майору, не мог, но с ним надёжно... да, надёжно, - пробормотал он. - С ним надёжно, за четыре года он ни разу не оступился в отношениях с группой, не продал нас, а всякое бывало!"
Они шли молча и скрип шагов сплавлялся с горячей взвесью взбитого и перетёртого сапогами песка, скрипевшего на зубах. Впереди в желтоватом мареве колыхалась одна и та же картинка: укатанная дорога с чахлыми жёсткими стебельками какой-то упорной травы, пыльные кусты и выцветшее небо над ними.
Оставалось часа полтора до привала, неделя до окнчания сборов и ровно двадцать лет до "Прожектора перестройки".