Аннотация: Купленный на толкучке бывалый с мятыми боками чайник всюду с новым хозяином. и по какому жизненному пцти ещё предстоит ему иди?
Михаил Садовский
ДОРОГА И ЧАЙНИК
С годами детство не забывается, а становится ближе. Вспоминаешь какие-то мелочи и сам удивляешься, почему они выплывают из памяти, и так чётко - будто вчерашнее. Запахи, слова лица... а вкус! Никогда теперь не попробуешь таких ароматных мандарин, как однажды повезло мне в детстве с ёлки из подарочного пакета. Шкурка, чуть тронешь, сама скатывалась с покрытого белыми верёвочками оранжевого шара. Стянешь эти мягкие шнурочки, разлепишь податливые дольки, запах окутает тебя, а потом положишь одну на язык, прижмёшь языком к нёбу, и... господи! Какая радость прыскала из них и охватывала всего тебя! Такая вот необъяснимая необъятная на весь свет ёлочная новогодняя радость!
И это на всю жизнь. Неизгладимо.
А у меня остались ещё дорога и чайник. Дорога, по которой ходил в школу в соседнюю Селезнёвку. Даже не сама дорога, а канава вдоль неё. Как выйдешь задами огородов мимо старого полуразвалившегося амбара на песчанную жёлтую ленту, сразу начиналась канава с правой стороны, отгораживающая от опушки леса. Слева тянулось нечто вроде заборчиков, разделяющих огороды, а справа эта канава, вся помельчавшая, никогда не чищенная и заросшая так густо, что иногда не перепрыгнешь её, если захочется.
Кончалась деревня, а справа, будто кто обозначал это место росла на гребне канавы у самой колеи берёза. То ли ветер изломал её, то ли какая машина покалечила - она ещё молодая была, но очень приметная. На ней, где мне по грудь, какой-то излом произошёл, и так словно обломили ствол и приставили к нему вертикально вверх клюшку хоккейную: сначала резко в сторону она росла, а потом опять вверх, но чуть наклонившись. На этом удобном стульчике всегда птица сидела. Одна, на двоих там места не хватало. Сидела и на дорогу смотрела: кто идёт, кто едет. Птица каждый раз другая, то болтливая, и рассказывала увиденное, а то молчаливая деловая - провожала тебя взглядом и опять принималась за своё дело: клюв чистила, или червяка какого-то, разложенного и прижатого лапой долбила. А дальше за берёзой целый мир вдоль дороги в торчащих без порядка и разбора, полыни, татарнике, голубоглазом цикории, пижме, чуть поднявшемся краснотале, а ниже в лютиках, пастушьей сумке и чистотеле... там высвистывало, чирикало, щёлкало бесчисленное множество маленьких юрких жителей, и мудрено было придти вовремя на урок.
Воробьи останавливали расположившись на прямо на колеях и что-то выискивая на прибитом грунте и в запылённой чахлой травке пробивающейся между ними, ворона нахально усевшаяся на тоненькую не по размеру ей вершинку осины и беззвучно раскрывающая клюв, приноравливаясь как бы погромче ей каркнуть...
Пыль долго стоящая в воздухе после проехавшего грузовика и зримо ложащаяся на всё вокруг... она скрипела на зубах и отяжеляла ресницы, что приходилось ладонью провести по лицу, чтобы смахнуть её...
А зимой не менее интересно было идти по скрипучей морозной дороге и рассматривать неумолкающую жизнь в этой окололесной галактике. Узнавать по торчащим из снега задеревеневшим прутикам своих летних знакомых, рассматривать семена на свежем насте, выслушивать вертлявого клеста и нахальных неугомонных воробьёв, суетящихся на на застывших лошадиных метах...
Только времени на это всё уже уходило меньше, и откроешь бывало рот от удивления, сам того не замечая, так застывшие зубы быстро напомнят и поторопят, а там и нос растереть надо, и щёки...
Не стал я ни биологом, ни зоологом, может, таланта не было или не встретил человека, который бы увлёк за собой к этому, а век совсем другое диктовал: противоположное - твёрдое да железное, грохочущее и взрывное.
И чего эта дорога в памяти застряла? Если бы можно было кино прямо из головы копировать - такой бы увлекательный фильм получился о средней полосе России...
А чайник был латунный или медный. Теперь такого не сыщешь. Несоразмерно высокий с разливом разных тонов по бокам от закопчённого чёрно-фиолетового низа вдоль днища, туго медных боков с оранжевыми натёками до солнечного верхнего воротника, как бы затуманенного навсегда приставшим к нему дымом. Носик его гордо задирался вверх как шея цапли, казалось вот-вот и зыркнег глазом по сторонам.
Две высокие петли поднимались с боков широкой горловины, и заклёпками к ним навсегда была приделана прямоугольная плоская ручка, похожая на дверную. На удивление, она никогда не бывала горячей, и можно было смело брать её рукой, снимая чайник с конфорки печки, вернее не рукой, а двумя руками, потому что было в нём литра четыре, а плита приходилась мне чуть ниже уровня плеч.
Мелкие вмятины на его боках говорили, что всяко ему случалось на веку, на крышке торчала деревянная кепка, крутившаяся на впаяной оси и наполовину разломленная, так что надо было осторожно за неё браться, чтобы не задеть стержень и не обжечь палец...
Куда он подевался, этот друг детства?! На какой дороге он отстал от меня? Может, потянуло его обратно из городской тесноты в тот покосившийся дом с выветренным между брёвнами сруба мхом, продуваемый насквозь буранами и метелями... может, захотелось ему вновь пройти со мной по этой дороге до соседнего села к тётке Нюре за литром козьего молока, необходимого матери?!
Пораненный отец через год после Победы ушёл по этой дороге за счастливым ветром неизвестно куда и пропал. Сперва приходили переводы, и кривой дядя Лёша привозил их на велосипеде зимой. Его прорезиненный плащ хрустел и ломался на морозе. Он не входил в избу, чтобы одежда не оттаяла и не заледенела. Потом пришло несколько весточек, но уже без денег, а потом... когда мать умерла, я уехал к тётке в областной город, поступил в техникум и не хотел больше возвращаться в родной дом... там никого не было. Наверное, он стоял заколоченный и тихо догнивал, сокрушаясь о своей судьбе и пригибаясь к земле, чтобы распластаться и отдохнуть.
Чайник был со мной в общежитии и пользовался большим уважением, потому что он, накипячённый доверху, долго хранил тепло, и его на всех в комнате хватало - на кухне на газовой плите о четыре горелки всегда было тесно, и готовили в очередь...
Потом этот чайник перебрался со мной в другое общежитие в другой город, а когда я закончил институт и поехал по распределению на завод - в третье.
Как-то лет через пять, как я перебрался в новое общественное жильё, решил, что неудобно такую копоть в комнате держать и надо его почистить. Попробовал солдатским оседолом - не берёт, тогда натолок до пыли красного кирпича, пристроился во дворе у колонки и начал снизу с одного края. Светлое пятно ослепительно засверкало после получаса работы, я поднял чайник за ручку до уровня глаз, чтобы полюбоваться, от беска невольно прищурился и вдруг почувствал какую-то неловкость, будто совершил что-то нехорошее, будто обидел кого-то, или, не дай бог, предал! Я быстро повернул чайник обратно другим закопчёным боком, и таким теплом повеяло от него, так ласково и понимающе он смотрел на меня, что я понял, как опрометчиво поступил... Попытался мокрой тряпкой сдвигать старую копоть на очищенное место - да, куда там! То что накопилось годами, прочно сидело на месте и никуда не хотело двигаться... и долго потом каждый раз, когда я ставил чайник кипятить воду, поворачивал его к себе родным боком, чтобы это блестящее бельмо не укоряло меня и не стыдило...
Чайник был со мной. А дорога, конечно, осталась там, в моей деревне. Ехать обратно было недосуг, да и незачем. Я даже не думал о том, что мы расстались навсегда. Мало ли ещё потерь в жизни случилось... и вот - на тебе, вдруг она выплыла в памяти так явственно и так неодолимо потянула к себе...
Зачем? Я никуда по ней не дойду, да и есть ли она? Страшно подумать: может, уложили её бетонными плитами или закатали насмерть асфальтом... или вовсе зарослала она травой, накрылась подорожником, лопухами, потому что, может, ни деревни нет, ни соседней, а всё порушилось и отошло в небытие, осталось только в памяти нескольких человек, которые унесут её с собой и всё. Потому что не родился там ни какой герой, ни приметный в истории человек, не нашли рядом ни нефти, ни золота... а может, и слава богу, чтобы не мучалась земля под грохотом, не страдала от дыр и раскопов, и оставалась ещё хоть сколько-то времени именно такой, какой она встретила всех нас когда-то и какой мы привыкли видеть её и хранить в памяти...
И когда неожиданно вернулись ко мне дорога и чайник, я подумал, что это не случайно, и надо мне, зачем сам не знаю, найти новую дорогу, которая к моему медному другу приведёт. Жизнь-то не кончилась, слава богу, и кто знает, сколько продлится, а с таким другом всё вернее на земле стоишь... Так несовременно всё это, так сентиментально, а чувствую, что необходимо мне отыскать его. Наверняка уж он где-то есть, только порыскать по старым местам, где мы с ним кочевали. Не пропал он, нет, верю... с людьми остался...
Не мог он пропасть - больно уж все любили его, и столько он этого чувства накопил, что ощущает любой человек это, даже первый раз взявшись за его отшлифованную ладонями ручку...