Аннотация: Во время ВОВ в тылу мальчишки собирают , отрывая от себя, по кусочкам хлеб и выменивают на него у молодого солдата я, охраняющего склад боеприпасов , на один снаряд. что потом слусилось?!
Михаил Садовский
ЧЁРСТВЫЙ ХЛЕБ
Весну он не любил - это было самое голодное время года. Огороды ещё только вскопали, и всё время хотелось есть. Всё время. А когда думал обмануть голод и клал в рот хоть огрызок жмыха или кусочек вара с блестящими волнистыми гранями, бежала обманная слюна, и чуть сглотнул её, голод набрасывался с новой силой, с таким остервенением, что хотелось грызть угол мокрой доски на земле, отколупнуть кусок штукатурки и засунуть в рот, или, изогнув шею достать до мускула чуть выше локтя и сосать его или грызть! Ну, хоть как-нибудь обмануть этот голод, от которого слабели ноги, и голова была не "своя" - всё плыло, казалось туманным, слова заглушённо отдавались в ушах, и веки сами собой закрывались. Съели всю лебеду в округе, всю крапиву, паслён, даже стремительно растущую сныть, а за новыми припасами надо было идти далеко, но сил не было...
И вот эта здоровая пузатая, задастая баба сейчас стояла перед прилавком и переругивалась с продавцом, что хлеб несвежий, а деньги берут те же, а должны продавать дешевле, как некондицию... и очередь молчала, но чувствовалось, что градус нетерпения и раздражения в ней быстро повышается, и сейчас начнётся скандал с криками, выталкиванием из очереди этой недовольной, а то и с мордобоем, потому что в линейке ожидающих было немало больших женщин с усталыми глазами и обветренными кулаками, в которых они дежали, положив их на крутой стеклянный изгиб витрины, приготовленные деньги...
И тогда он вышел по-быстрому из магазина, прислонился к углу булочной, где сверху свисала мятая водосточная труба, и пытался закурить. Пальцы почему-то дрожали, сунул сигарету в рот не тем концом, язык наткнулся на табачные остья, чиркнутая спичка ожгла кончик пальца, бросил её, выхватил сигатеру изо рта, тоже бросил, плюнул с досады, махнул рукой так, что больно стало в запястье, и пошёл вон, переполненный досады и сам не зная куда.
Потом стал успокаивать себя, что баба эта, наверное права, но, вообще-то говоря, и те правы, что хмуро и злобно смотрели на неё, и схватить бы их всех скопом и перетащить туда, где было только две категории хлеба - он есть... или его нет!
Не чёрствый или мякина, размокшая от напиханного в него всего всякого - жмыха, отрубей, турнепса и ещё чёрт знает чего, потому что и разобрать невозможно и некогда: кусок сразу влетал в рот, прилипал к зубам и нёбу. Но проталкивался скорее в глотку, чтобы упал в желудок и обманул его сытостью! Скорей - потому что вся жизнь была подчинена желудку - мысли, действия, мечты, сны, пробуждения и боли...
Справа от бараков круто поднимался склон сопки, поросший сосняком и хилыми берёзками. Вообще, непонятно было, как деревья могли найти пространство между камнями и втиснуть туда свои корни... Наверное, это под силу было только лёгким проворным семечкам сосновых шишек, выколупнутых клестами в морозы, упавшим потом на снег, а дальше талой водой доcтавленные к еле видимым щелям. С весенним теплом, семена начинали пробуждаться, расти, искать себе удобное место, а в конце, когда совсем проснулись, и жизнь в них обозначилась росточками, стали втискиваться в щели и расширять их, раздвигая гранитные глыбы. Жизнь - нет ничего сильнее её...
Вот прямо по краю склона, где он сединялся с плоскостью земли, был поставлен забор, сколоченный из негодных хлыстов, горбылин, покрытых еловой и сосновой курчавившейся щетиной, и в щели между их неровными боками виднелись занесенные снегом штабели зелёных ящиков с боеприпасами, а между ними протоптанные тропинки, по которым ходили часовые. Этот склад возник здесь в нескольких километрах от полигона, который гудел и грохотал круглый год...
Этот парень-часовой был сильно тонкошей, глова его в здоровой ушанке только подчёркивала сходство с чучелом, у которого вместо тела старый драный тулуп, вместо шеи палка, а на месте головы накинутая на палку дырявая шляпа.
Они его видели уже много раз и решили, что он быстрее поддастся, потому что наверняка голодный, больше голодный, чем его сменщики мордатые и ходившие, широко расставляя ноги, будто у них ляжки такой толщины, что не дают сдвинуться коленям и ступням, чтобы они попадали на тропинку, а не так, что одна нога ступала рядом в непритоптанный снег, который из-под неё прыскал на тропинку и поднимался небольшим бугорком за пяткой, когда нога шла вверх для следующего шага.
Решили собрать свои п`айки - осьмушки и сложить их, потому что достать каким-либо способом хоть полбуханки неразренной нечего было и думать. Хлеб, он и есть - хлеб, рассуждали они, ну и что, что нарезанный... Нафиг ему кусок мыла... наверное, хватает того, что дают, когда их строем водят в баню, водки вообще никак не приобрести, а хлеб - это лучше всего!
И они несколько недель собирали, не доедая свои п`айки, поэтому скоро первые куски сильно зачерствели и скукожились, а с новых казалось сейчас закапает вода. Они аккуратно заворачивали всё скопленное в серую холщёвую тряпицу и прятали на чердаке в старый ржавый бидон, крышку которого придавливали кирпичом, чтобы её не сдвинули мыши.
Обмен должен был состояться не скоро, после нескольких дней кратких переговоров, этот часовой Василий сказал им, когда придти и где ждать, а в наченный сумрачный вечер вдруг повалил снег, и началась пурга. В такую погоду из дома в сортир ходили, только держась за верёвку, хотя он был напротив крыльца в двадцати метрах, но без фала можно было не вернуться, а замёрзнуть, упав в сугроб буквально около самого барака, так и не распознав его. Когда утихло, наутро третьего дня не пошли, чтобы своими следами не навести на часового, а потом неожиданно обвалился дождь ледяной, жёсткий и гремевший, как кровельный лист, по которому кто-то ходит.
Недели через две погода угомонилась, и солнце ослепительно скользило по зеркальному насту, а ночью он становился голубым от глядевшихся в него звёзд, ребята снова стали наблюдать за складом боеприпасов, но "своего" часового так и не увидели. То ли его просто перевели куда-то, то ли заболел, а может, кто-то заподозрил, что снова, не дай бог, повториться, что случилось прошлый год, когда мальчишки выменяли здесь у часового за полбуханки черняшки снаряд от сорокопятки и бросили его в костёр, тогда один погиб, второму оторвало кисть, а одному повезло: его взрывной волной унесло метров за двадцать и шарахнуло о сосну...
Нет, они были не такие дураки - у них была цель: кинуть лимонку в полынью речки, а потом на перекате, где вода ни в какие морозы не замерзала набрать оглушённой рыбы и сварить ухи, чтоб на всех хватило! На всех, как рссчитывали, на весь барак, и наесться от пуза.
Это Малыгин придумал, он когда война кончилась в Нахимовское сумел пробиться и стал капитаном... они все втроем встречались несколько раз и вспоминали...
Вспоминали, как сидели на чердаке и грызли неподдающиеся зубам сгустки чёрной массы, которая в тот момент, когда они прятали это добро для обмена, называлась хлебом и была на него похожа. Значит, теперь в сумраке под крышей они и говорили, что зачерствел хлебушек... слюнями размачивали края куска, чуть засунув его в рот и чмокая губами, и сквозь это чмоканье невольно срывалось: "засествел"...
Но всё равно это был хлеб! И он не обманывал живот, как жмых или вар. Конечно, конечно - это был хлеб, и неважно, что на некоторых кусках проступила зелёная плесень. Они не видели её в сумерках, а может, от неё во рту была какая-то непривычная горьковатая сладость. Или они так давно не ели столько хлеба сразу. Расчётливый бы оставил на потом, а они съели всё - все свои надежды, улики и запасы.
А если бы осталоь что-то и сейчас через два десятилетия после войны у него бы хранился кусочек, как реликвия и память, он бы сбегал за ним домой и предложил это толстозадой попробовать, что такое чёрствый хлеб, чтобы она знала и больше так не огорчалась...