Ощущение счастья бесконечно. В горе, в несчастье возвращаешься к одному и тому же ещё раз, ещё раз - всё быстрее, быстрее по кругу, нагнетаешь напряжение и уже не в силах остановить инерции - в разнос, как в омут, в засасывающую гладкостенную вращающуюся воронку - вниз, вниз... и не за что зацепиться...
А счастье, как ни вспоминай - всегада что-то новое появляется, потому что освещает оно всё вокруг и рассмотреть хочется, а что там ещё рядом им согрето?
Пол тёмно-дубовый паркетный, блестящий, и солнце не скользит по нему, не отражается, а втекает под зеркало лака и смотрит оттуда удивительно коричневыми глазами с прожилками: куда бы ещё брызнуть, что согреть и осчастливить!? Оно косыми линиями обозначает оконные рамы на светлых обоях. Ситец их рисунка сразу утопает в ярком сиянии и своими пастельными цветочками напоминает запах резеды, ночной фиалки в белой кружевной рюшечке вдоль фундамента дачного дома... а сейчас зима. Сугробы с про... с протопами в ширину одной ступни к остановке автобуса. Серый, закаменевший от мороза, покрытый белёсым налётом соли асфальт. И кругом дымы, дымы... из труб ТЭЦ над всей округой, из коробов вентиляции над крышами домов, ускользающими змейками вслед за шуршащими автомобилями, изо рта от весёлого выдоха...
--
Ты, подумай, какая сука! - говорит она за кулисами, выскочив со сцены, тяжело дыша, промокая осторожно капли пота пробившиеся сквозь грим, - Загнал темп, чтоб я сорвалась, ну, ну, скажи, Саша, какая он сука!.. А? - Саша молчит, покрывает её плечи мягким махровым халатом и гладит по горячей влажной руке от локтя к запястью. - Ты опять молчишь. Ты всегда молчишь, Саша. Почему? Тебе безразлично?...
--
Маша, Маша... потом. Потом. Сейчас спектакль... не выходи из образа... потом, Маша... ладно... потом. - она отпивает из хрустального прозрачного бокала глоток крутого, только что выжатого апельсинового сока, закрывает глаза, подносит ладони к лицу и, не касаясь грима, отгораживает себя от всего на свете. "Ах!" делают валторны, "Йяа!" - ужасаются скрипки... и Маша выпархивает на сцену легко, радостно и подлетает вверх на гребне пенистого, задорного, живого шума! Зал грохочет от радости встречи, и каждому сидящему там очень важно, чтобы она знала, как он рад её появлению!..
Теперь она сидит в тёмнобордовом кожаном кресле совершенно проваливаясь в него своим хрупким телом, он осторожно снимает с неё мягкие бархатные сапожки, держит ножку на ладони и целует тонкие щиколотки прямо сквозь колготки... одну, вторую... потом опускается на пол, кладёт свою широкую кудлатую голову ей на колени и смотрит в глаза. Долго смотрит в глаза...
--
Саша, ты меня сегодня не трогай! - говорит она, запуская пальцы в его локоны. - Я вот посижу с тобой и поеду... девчонка скучает очень... я ей обещала сегодняшний вечер... не обижайся, Саша... - он молчит и ничего не говорит, только смотрит... тогда она наклоняется к нему и тоже смотрит глаза в глаза... и углубляется в них, не может оторваться... они проникают друг в друга взглядами, а потом сливаются и превращаются в одно... как сплавлялись ещё задолго до всего живого на планете в горячих потоках неосознанно движимые необходимостью созидания горные породы...
Она вышла замуж неожиданно рано, когда все сокурсницы мечтали о карьере, о сцене и жертвовали этому (или так думали) всем. Мечты эти ей пришлось бросить. А взамен заграница сквозь железный занавес.Торговая миссия. Приёмы. Квартира с дубовым паркетом и бидэ, когда такую роскошь могли себе позволить только избранные, книги по "бланк заказу" любые на зависть даже искушённым и собирателям... Олечка, через полтора года, и ощущение полного счастья, от которого стало так сладко, что... начало тошнить... она не была капризной никогда, скорее упрямой, и родители уступали ей, рассуждая примерно так: когда ей станет плохо от своего упрямства, она сама уступит Зато не подавленное упрямство пригодилось ей потом в училище, когда что-то не давалось, - она брала не временем, а тем, что стали называть настойчивостью... и шла всегда победительницей. Светлана Ивановна повторяла ей: "Ты танцуй, а линейка сама тебя найдёт!", но она не верила и всегда стояла только в первой... поэтому её уход в никуда, в семью был так непонятен и для некоторых даже радостен - они боялись пробоваться с ней в одни и те же места, а места действительно были одни и те же!..
Почему её всегда тянуло к взрослым мужчинам? Она сама не знала, но рано подметила это и не сопротивлялась... когда пошла за кулисы с дочкой поздравить бывшую сокурсницу с премьерой, увидела там Сашу...
--
Вы учились вместе с Верой? - удивился он. - А я вас не помню!..
--
Ну, и что? Разве вы помните всех девушек, которых увидели... - возразила она дерзко и насмешливо.
--
Красивых и талантливых всех! - улыбнулся Саша
--
Сан Саныч, она у нас первая была!..
--
Надо же! Аксёнова? - он ненаигранно удивился...
--
Теперь Титова, - возразила Маша и выдвинула вперёд Оленьку...
--
Надо же! - опять удивился Александр Александрович... он долго смотрел на неё... шум вокруг затихал. Упорхнула Вера. Они шли по тусклой сцене, и она тогда непонятно почему поняла, что вернётся сюда, а он настолько в тон попал:
--
Во вторник сможете зайти пораньше... скажем, в два тридцать, - и она промолчала... Почему она пошла в театр - объяснения этому не было. Всю жизнь мечтала о сцене. Училась, как безумная. Рвала всё вокруг и ни о чём слышать не хотела. Когда у всех девочек от романов были красные глаза и вспухшие губы, только усмехалась и про себя думала: "дуры"! Потом вдруг влюбилась в этого красавца так, что ничего с собой поделать не могла. Те, что бредили театром усмехнулись, кривя рот, те, что учились для осанки и подыскивания себе партии, усмехнулись со злобой от зависти, а она... Театр терзал её по-своему... и чтобы не убить себя, она убивала его... через месяц после родов встала к станку и каждый день... четыре часа... никто не знал этого... а у неё была своя комната - "зала" - она обтянула шёлком стены и вдоль зашторенных материалом из того же рулона окон расставила антикварные стулья... для духов-знатоков...
--
Я вижу, что Вы в отличной форме, да и не это важно, - сказал ей маэстро в своём кабинете, - Вы в отличной форме... я на Вас поставлю спектакль!..
--
У вас что девочек мало? - возразила она, надеясь на двусмысленность.
--
Мало. - ответил он просто. - Мало. И Вы ведь пришли. Вы пришли, потому что у Вас танец в глазах. Понимаете? Не понимаете? Понима-аете!.. Вы пришли, потому что, спасибо судьбе, она привела Вас в мой театр, и Вы всё поняли! Это нельзя выразить словами...Слава Богу, что Вы сразу после школы не пошли блистать... таскаться по заграницам... Вас бы испортили... Вы теперь пришли ко мне, Слава Богу, Вы пришли не на спектакль, а в театр... я помню Вас... помню... вы Светлан Иванинина... я помню... - он ходил вдоль стола, а потом опирался на него двумя руками по обе стороны спинки стула и нависал над ним... Маша Аксёнова... Маша Аксёнова... Знаете, что? Только Вы мне ничего не отвечайте, вообще ничего не говорите, ладно, это единственная просьба и условие - всё, что хотите... сегодня вторник... в воскресенье пожалуйте на репетицию... в 10 - 30... советуйтесь с кем хотите, обсуждайте, к батюшке в церковь сходите, к подругам, к любовнику - в 10 -30 и помните только одно: это Судьба. Я Вас ждал. Я Вас ждал! - удивился он вдруг. - Я на Вас поставлю спектакль...
Она тогда поняла, что случилось что-то. Что-то огромное стоит перед ней, надвигается, если сопротивляться - раздавит, если войти внутрь потеряешься, надо вскарабкаться на него и управлять им... она бы никогда не сформулировала и не объяснила, что происходит, но она чувствовала, что ей необходимо не противостоять, а управлять этим "что-то"...
Спектакль получился неожиданный, дерзкий - это был мир пластики и слова. На стыке родилось нечто новое между жанров, или вобравшее все жанры. Она чувствовала удачу. Даже не потому, что вспыхивали буквально все критики, и газеты зашевелились, и начальственные бонзы ругали, что верный признак новизны... она почувствовала, что он, Саша, Александр Александрович, действительно ждал кого-то, кто мог бы осуществить его замысел, мечту, придумку... и этим человеком (так получилось) оказалась она... поэтому он переливал в неё всё, что накопил, доверял ей открыто, откровенно, без малейшей утайки... надо было, чтобы она стала с ним одним целым. Не так, что выслушала и выполнила то, что он покажет, прикажет, не то, чтобы выразила то, что у него наболело, накопилось в душе - нет. Это всё должно было идти от неё. Стать её собственным. Они не говорили про это. Они понимали это, как необходимую первооснову, и стремились к этому. Он переливался в неё, и она принимала, с ужасом ощущая, как становится другой, совсем другой! И во всём. Она заново родилась в этом спектакле и за пределами сцены уже не могла быть прежней.
Он не жалел её, нагружал, перегружал, требовал, отдавал ей всё, что умел, знал, хотел, и они настолько слились в работе, что не могли растаться и вне её. Оторваться друг от друга. Существовать в полобраза, в полмысли, в полтела...
И повторял всё время:
--
Какое счастье! Маша, Маша, так бывает только раз в жизни - когда чувствуешь, что удалось то, что виделось, получилось без всяких "чуть-чуть" и "если бы"... Знаешь, по-моему, это трагически опасно, потому что такое повториться не может...
--
Саша, не пугай меня, Саша...
--
Ты знаешь, Маша, - говорил он, грустно повесив голову, - Может получиться так, что я тебя открыл, а ты меня закрыла... правда...
--
Саша... тебе не надо говорить простыми словами, подумай сам, подумай... Мы сделали это! Какое счастье! - и она убегала к дочке... туда, где пол покрыт слоем прозрачного жёлтого света и пока ещё, пока она маленькая, можно окунуться в него, отгородиться им от всего, что только существует, и верить, что это счастье...
Второй спектакль был тоже хорош. Но "тоже". После него муж благородно надолго уехал заграницу без неё. Дочка подросла и чуть раньше, чем мама пошла в балетную школу к Светлане Ивановне. Саша стал повторяться и на сцене, и в ласках. Может быть, ему нужно было время, чтобы накопить в себе, внутри, побольше для спектакля, как для первого, а он нетерпеливо торопился и сваливал на неё, что шедевр не повторялся...
Загадочное дело. Тут ни при чём ни опыт, ни умение, ни рассчёт, ни возраст... ни деньги! Может быть, только ощущение счастья до, как залог, и после, как награда?..