Аннотация: Невозможно написать аннотацию к этому короткому рассказу
Михаил Садовский
НЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ
Рояль ощерился во всю ширь клавиатуры. Человек протянут вперёд руки, выгнул спину, запрокинул назад голову, будто хотел оторваться от инструмента, а на самом-то деле проверял, как прочно они теперь связаны. И...
Но не было звука. Мелодия возникла внутри, ненадоедающая, дышащая параллельными октавами, единственная в мире, неподражаемая, родная... но никто её не слышал... и в этот момент, я почувствовал, что рассказа не будет. Я никогда не напишу его. Не осилю...
В технике есть "Сопротивление материалов". Наука-фундамент любой конструкции. Она определяет, как много может выдержать дерево, сталь, пластмасса, - материал - когда мы их станем нагружать для своего удобства, комфорта, войны, а они будут сопротивляться, чтобы не разрушиться... чтобы выжить... и я чувствовал в себе сопротивление. Сопротивлялся не материал, о котором я хотел, должен писать. Сопротивлялся я... чтобы выжить... потому что чувствовал, как начинает замирать и сбиваться сердце при подступах, и память так напирает на заслоны, которые я клятвенно ей поставил - не думать об этом, не думать об этом... не восстанавливать нервным воображением того, что видел, не дорисовывать, обогащая выстраданным житейским опытом, помноженным на хитро внедрённую в нас особенность - выжить. Выжить, несмотря ни на что, вопреки всему, назло всему... всегда. Всегда. Не думая об этом специально, а следуя великому инстинкту...
Но она возвращалась ко мне ночами, моя любовница -память, моя память-жена, моя память-мать...
С годами - удивительно - картинка не мутнеет и не забывается, а прорисовывается всё яснее и яснее, лишь стоит обратиться к ней вольно или невольно... и явно, что она обогащается деталями, подхваченными где-то, и втиснутыми в неё... и эта женщина лежащая поперёк рельсов - совершенно перепополамленная невероятно ровно, притянувшая взгляд и не отпускавшая до судорог рвоты, удушья, умопомрачения от невероятности, несовместимости виденного... "Нет, не может быть!" Но новый взгляд туда, внутрь круга, образованного дикой толпой... и свист милиции и остановившейся тут же виноватой электрички... и гудки ничего не понимающих машин с двух сторон переезда, не заглущающих сиплого мата здоровенной бабы в бархатном приталенном жакете и с двумя флажками в руке - красным и жёлтым, замотанными на их крохотные древках... у лежащего на шпалах обрубка не было лица, оно утонуло в сбившемся платке под рукой перекинутой через голову и не выпускающей сумку...
Вот она, эта дермантиновая сумка с округлыми выпуклостями по бокам, с ручками из чёрной киперной ленты... вечная спутница послевоенной женщины, расчитывающей на неожиданный шанс отоварить карточку или добыть что-то по случаю в неожиданном и неведомом месте...
Эта спешившая куда-то и вдруг нелепо остановленная... а если нет? А??? Что, если нет!? Если намеренно туда, головой вперёд и нерасчётливым, несдержанным от нервности и страха слишком сильным рывком! Она...
Боже мой, она более полувека сосредоточена в этом перепополамившем её срезе, как в анатомическом атласе... и ничего с этим не поделать... не объяснить, почему он так ярок и тонко вычерчен красно жёлто оранжевыми тонкими линиями... и нет никакой крови, раны, безобразно разорванных внутренностей, а именно ровный гладкий срез... но это ещё страшнее необъяснимо почему-то и незамещаемо. Ничем. Даже временем.
Но этот слепок, этот бессрочный окорок времени, он уже не человек, не женщина, он уже эталлон, привлекаемый памятью неожиданно и не согласно желанию или сопротивлению...
Почему он вдруг ударил в грудь в тот самый момент, когда глазам предстала груда этих стоптанных и уже до хрупкости высушенных временем детских сандаликов, туфелек, ботиночек за стеклом в "детском бараке" Освенцима... как они связаны? Каким прихотливым ходом мысли или волюнтаристким движением памяти через добрых тридцать лет?! И этот звон в голове тонально точно совпадающий со свистом электрички?! Через столько лет и шумовых барьеров, через столько потерь более страшных и значимых в жизни, чем перепополамленная смертью жизнь совершенно чужой женщины?
Какая страшная картина, ни разу не виденная, но точно наложенная на тот срез нелепо убитой, истончённых голодом и болью существ из детского барака... их уже нельзя назвать детьми, потому что это не бесчеловечно, а... а... а... бесприродно, невыносимо, немыслимо! До рвоты, до задыхания, до умопомрачения от шоковой боли и непозволительного для нормальной психики давления...
Они и шли для немецких экспериментаторов материалом, а не названным любым словом одушевлённым предметом, - лишь материалом, вынужденным рефлекторно сопротивляться и, таким образом, поставлять те пределы выживания, которые нужны были немцам-фашистам - тоже уже не имеющим предметного одушевлённого определения, а бывшими лишь инструментом эксперимента... и здесь не остаётся зрителя, а лишь реакция разума... неожиданного, невольного сопоставления возраста и ужаса от понимания, что там тебе было уготовано место, там братья, сёстры, троюродные, двоюродные, дальние кузены и племянники, которых не знал, не помнил...истончённые до прозрачной синевы кожи, приготовленные к сопротивлению подневно, понедельно до отказа сердца, почек, мускулов, нервов... и это место каждого! Там, в этой горе туфелек, их сношенные каблучки и мятые неработающими бессильными стебельками пальчиков ремешочки с дырочками...
Такое кузнечекообразное строение ножек и ручек с круглыми узлами сочленений и рёбрышками обтянутыми кожей, и оттого ещё более огромные, несоразмерные, как у всех насекомых, глаза, в которых ещё можно угадать жизнь?...
Можно, когда природа сама желает понять: ну, до каких же пор? До каких? Что лишь лоскуток, свёрнутый в трубочку становится куклой, а тут же ребёнком, которого надо баюкать, и это вечно, пока существует воздух, которым можно дышать...
Но его нет. Нет этого воздуха. Нечем дышать. Так сдавлена грудь, и так пополам перерезано тело. И нет воображения, чтобы представить, что этим существам доступно, забыв обо всём, играть!!! И им нужна кукла!!! И за это можно купить послушание, избавляющее стоящих над ними от хлопот и бунта!...
Она, сама на пределе инстинктивного отторжения смерти, очевидно, жила в бараке с ними... или приходила по приказу фюреров и делала им игрушки, поддерживающие дух и повышающие сопротивление тела неизбежному насильному концу...
Как могла она совладать со своей памятью? И не забыть там обретенное ремесло?..
Фалды фрака пианиста замерли перед первым броском, и руки ждут, голова склонилась над клавиатурой, и тело, выгнутое басовым ключом так напряже но, что слышна, слышна мелодия... каждому своя... кому Чайковский, а кому "Полёт Валькирий"...
Он выразительней живого, он - живой! стоящий на мраморном камине в богатом доме, безумно дорогой и наверняка мучимый своими воспоминаниями, наполняющими память, что единственно и даёт возможность понять страдания другого!
Но как она выжила и прошла через ад, как вынесла тяжесть памяти столько лет!? Столько десятилетий! Забравшись за свои девяносто и ставши известной на весь мир уже не только и столько за свою жизнь там, среди тех истончившихся до исчезновения, до полной бесплотности детей, но прославившейся теперь мастерством и вкусом, выдумкой и уникальным воплощением чувства в материальные, одушевлённые тела из того же самого - лоскутков и прутиков - из чего она создавала единственные радости тем, с кем свела её общая трагедия, общая судьба...
Несла ли она в себе их боль и вечность, или сумела отринуть их, чтобы жить, или жила именно ими... это и есть материал, который надо добыть... понять... чтобы постичь трагедию и величие жизни. Простой жизни одного человека, в которой уместилась судьба безумного века.
Надо поехать к ней заинтересованным безумцем, собирателем, туда, на край Иудейской пустыни, туда, в самое сухое на земле место, и постараться представить, что даже здесь несколько капель влаги в году много больше тех капель радости, что приносила она живым ещё мальчикам и девочкам, не знавшим уже это слово. Придти к ней и восхититься мастерством, духом, глубиной творца, а следом за тем её сопротивлением времени, её, может быть, возникшим там, в Освенцимском бараке, на краю полигона смерти, на краю, вечности, на границе разума и безумия...
Не вложил ли сам Яхве в её десницу бессмертную силу творца и в сердце незамутнённый кристалл памяти...
Мы, смертные, уносим с собой накопленные боли и печали и так освобождаем землю, уменьшаем критическую массу, чтобы живые наполняли своё пространство памяти своим опытом и своими драмами, иначе быть не может... не бесконечно терпение и не неисчерпаема кровь в беспокойной сети вен и артерий... но не всегда достанет силы, как бы ни сжимать пальцы в кулак и ни убеждать сердце разумом, что это надо!
Сопротивляется материал и существует только сам по себе, не подчиняется и не поддаётся обработке... он остаётся в природе и в памяти - не в рассказе. И никакая сила не может заставить его оказаться на другой стороне этой границы...
Он сопротивляется. Материал. Стоит насмерть. И тогда бывает горят рукописи и разрываются сердца.