Аннотация: Рассказ об арке на москоовском Арбате. в этой арке встречаются двое влюблённых и неожиданно расстаются
У Г О Л
Арка возникла лет сто пятьдесят назад и подняла на своём горбу окна квартир до третьего этажа. С одной стороны её был дом, с другой - тонкая стена. Наверное, к ней когда-то примыкал подъезд соседнего дома, и тогда она была красива и на месте, теперь же получалось, если смотреть на просвет с противоположной строны улицы, будто согбенная старуха, опёрлась на высокую палку, а на спине этой старухи примостились, как сипатая шарманка, три этажа окон...
Звук ударился вверх, в сумрачное нёбо этой арки, где в морозном сумраке желтела мутная лампочка, и двинулся в обе стороны, вырываясь сзади в засыпанный снегом поверх строительного мусора неубранный крошечный двор, а спереди в обычную тишину полуночного зимнего Арбата.
Конечно, нельзя было этого делать - на морозе хватать распетым горлом холодный воздух и выдувать горячую высокую ноту и держать, держать её, вслушиваясь и ликуя! Нельзя. Но не было откровеннее друга и точнее судьи, кто сказал бы такую правду, которой не то что нельзя верить или не верить, а просто невозможно представить, что может существовать ещё какая-то вторая, несходная. Вот она - нота. И в ней всё: о чем он мечтал, к чему стремился, чему жертвовал всем, на что надеялся, и чего достиг...
Арка не могла соврать, и этот разговор с ней о самом сокровенном настолько привычен и необходим с тех пор, как восстали родители и убеждали, что "прежде надо получить профессию, а потом: хоть петь, хоть плясать, а паче не высовываться и сидеть глубоко и тихо". Он набрёл на неё не так давно и случайно, возвращаясь от Старухи, к которой тоже попал случайно. Она услышала его пение в клубе и пригласила заниматься... "Бесплатно, конечно, - проворчала она с самого начала. - Только ни к кому больше не бегай... всё равно услышу... прогоню." Это была неслыханная удача, о которой мечтали десятки помешанных на вокале...
Арка была совсем недалеко от подъезда, из которого он только что вышел после первого занятия, и он завернул под её свод, подпрыгнул и издал ликующий вопль... "Ого! Ого-го! Эге-ге!" И это повторилось, затихая...
Сначала свод помогал, усиливая голос, выравнивая его инерцией своего звучания, а по мере того, как стал вслушиваться, понял, что оказывается, арка ничего не скрывала и сдувала каждую соринку с чистой ноты и бросала её, как занозу, прямо в уши, а потом замолкала смущённо и застенчиво, если звук срывался или вытекал фистулой...
Единственное, что омрачало эту необыкновенную дружбу - беспокойство за благополучие арки. Это были годы, когда великого кормчего и вождя всех народов сменил великий агроном и строитель, и пошли крушить старые арбатские стены чугунные бабы, шары, и впрямь похожие на зады баб, работавших тут же, в стёганных ватных штанах... но по странной прихоти судьбы эта арка уцелела, и неказистый дом, пустивший её в себя, очевидно, не раздражал новоявленных Нимейеров и Карбюзье... рушили рядом, исчезали кварталы, переулки во все времена года загадочные и пахнущие горьковатым дымком... тут сбросили в память все, что было построено за века от угла самой площади и остановились у этой тонкой стены, закруглив образовавшийся угол улицы для машин и новой стройки...
Отсюда, когда уже было так поздно, что лучше не ждать автобуса, чтобы не замёрзнуть на остановке, дорога вела его через Большой Каменный в густоту Замоскворечья мимо церкви Всех Скорбящих, бурого от мороза собора Праскевы Пятницы, и хотелось ступать не натоптанной после дневного снегопада тропинкой, а целинной рыхлой обочинкой её, чтобы не скрипеть шагами и вдруг, как казалось, поймать напряжённым слухом никогда не умолкавшие здесь чудесные звоны, рождённые ещё во времена сорока сороков Костей Сараджевым.
Так она и вошла в его жизнь - притягательная, ничего не требующая взамен, всегда была рада встрече и всегда дающая приют: крышу в ливень, прохладу в жару и отклик всегда... И всегда... тут был сквозняк, в любую погоду и время суток. Казалось, что она так очищает себя, очищает от плохого, никак не годного ей, и от хорошего, потому что раздаривает его, возвращает тем, кто в нём нуждается и приходит сюда...
Бесприютство влюблённого после долгого брожения по улицам мимо бесчисленных московских окон привело его в это полузакрытое пространство, наполненное искренностью и чистотой. И первый поцелуй оказался таким естественным и желанным для обоих, что оба рассмеялись и тут же замолчали, потому что арка вернула смех и удивила и поощрила их. И уже долгие часы потекли здесь с едва слышным даже ей полушопотом в самое ушко, попеременным опиранием спинами на её выкрашенные в серо голубой цвет стены, чтобы плотнее прижаться друг к другу, минуты с расстёгиванием и раздёргиванием непослушных пуговиц и доводящими до иступления ласками...
Она замечательно принимала всё это - не ревновала, не завидовала и защищала, как могла. Через неё никто не ходил внутрь заднего двора, кроме жековских пьяниц, когда они перед великими праздниками вытаскивали накопившийся за месяцы мусор, скелеты осыпанных ёлочек, пачки промокших газет и кидали всё в кузова стоящих на улице самосвалов. А мимо, по улице в поздние часы, когда она укрывала влюблённых, проходило так мало людей, и они так демонстративно, а может быть, из страха, не заглядывали внутрь тёмной арки, что лучшего убежища и не придумать... да кроме того, казалось, когда вжимаешься в стену, что вообще сливаешься с ней и становишься невидим... может быть, так оно и было в жёлтом свете, сочащемся из-под купола и только обозначающем пространство, но не освещающем его.
Однажды, когда уже не хватало дыхания для нормального разговора, а щёки пылали и всё внутри сжималось и требовало немедленного разрешения, она отодвинулась резко и сказала: "Ты меня не любишь. - опустила глаза и стала застёгивать мелкие пуговки на груди под распахнутой шубкой. - Если бы любил, придумал бы давно что-нибудь. Ты же мужчина - есть друзья, приятели... что ж ты меня так мучаешь!" И ушла метрономно стуча подошвами по мёрзлому асфальту...
Снег валил уже не первый час. В абрисе арки, подсвеченный жёлтым фонарём с улицы, он образовал световой занавес, и как только она пересекла плоскость, отделяющую гулкую внутренность от улицы, фигурка её в плотно перетянутой ремнём шубке, так что талия даже зимой становилась осиной, исчезла... шаги ещё некоторое время покачали маятник звука и тоже скрылись там, за сценой...
А может быть, наоборот: сцена была там, а тут глубокая не для всех уютная гримёрная...
Это было неожиданно и больно...
Старуха потребовала правды. "Голос садится только от душевных переживаний или неумеренного крика вместо пения, хоть на сцене, хоть где, - ворчала она... - Что случилось?! Влюбился."
Но как она это знала? Говорят, прожила всю жизнь одинокой, никогда не вышла замуж, и молва не сохранила эпатирующих подробностей её сценических успехов по всему миру. И на снимках по всем стенам квартиры и в альбомах она только с партнёрами в костюмах... с цветами, на фоне колонн и квадриг театров, на фоне фонтанов, названий огромных теплоходов, Эйфелевой башни, собора Святого Петра, людной улицы у столба с табличкой Бродвей... Может быть, и она кому-то сказала так, а он, тот, тоже промолчал и не помчался за ней вслед... "Что ты теноришка какой, чтоб так страдать?! У неё есть голос?" При чём тут её голос, - не понимал он, - какой голос? Она приехала из провинции делать карьеру, когда он ещё учился в школе, и ему внушали сидеть тихо, и в столице уже довольно приуспела... "Приводи её сюда, я прослушаю..." А в голову почему-то лезла мелодия, которую открыл ему баянист в пионерском лагере и заставлял петь так непрерывно тягуче, чтобы текла, как вода в стеклянной степной речке. И хоть он никогда не видел ни степи, ни степной речки, но пил эту мелодию непрерывными, долгими глотками, утоляя вспыхнувшую рано-рано в детстве жажду петь: "Как пошёл солдат, как пошёл служить, как пошёл служить службу царскую..." и тут кончалось дыхание, и не было никакой возможности ни петь, ни вздохнуть, прервав мелодию, потому что дальнейшее никак нельзя было оторвать от предыдущего, ну, никак, никак..."... служит двадцать лет, да ещё пять лет, генерал аншеф ему отпуск дал..."
Когда они, наконец, встретились в тесной заваленной книгами комнатушке, она показалась совсем другой, незнакомо взрослой, ерошила его круглые вихры и тихонько усмехалась: "Какой ты ещё мальчишка"!
Наверное, это была была та правда, которую сам никогда не видишь.
В июле профессор повторил её на последнем туре прослушивания в консерватории: "Возьму к себе в класс... без экзаменов... только пусть голос установится.... помолчи два года - обещаешь?"
В июле на душной лестнице Консерватории в доме 13 по Большой Никитской толпились сотни людей. Было тринадцатое число, пятница... и класс был тринадцатый... вызывали по одному, и сквозь тамбур между двойных, но специально из корридора приоткрытых волнующимися дверей слышались то высокие, то басовитые голоса, то срывающиеся ноты теноров и переходящие в пилящтй крик верхушки неумелых сопрано...
Под сводом пахло пылью, извёсткой и горькой полынью, торчавшей из асфальта прямо у заднего абриса. День передал остатки света вечеру, но уже зажглись ранние ненужные розетки фонарей на столбах...
Она возникла в проёме неожиданно и остановилась. Сделала несколько шагов вперёд и снова остановилась...
--
Наконец... один? Я искала тебя!...
--
Хочешь, я спою тебе, Мила?
--
Здесь? - она оглянулась назад и хмыкнула. Там уже зажглась зелёная надпись ресторана на фоне сереющего неба...
--
Ну, спой... - разрешила она.
--
Как пошёл солдат, / Как пошёл служить, / Как пошёл служить / Службу царскую... - голос так отражался и вибрировал в узкости арки, что звуки, не утихнув, сшибались с новыми, натыкающимися на них, и слова повторялись по два раза, по три раза, затухая и снова разгораясь, в горловине замкнутого дворика сзади, а оттуда возвращались снова в арку и стремились уже в улицу и дальше к Арбату, через мост, текли, как стеклянная степная река... - ... меня приняли, Мила!
--
Я так и знала, - не удивилась она, - Куда?
--
В Консерваторию, Московскую...
--
Это хорошо?
--
Восемьсот человек на место...
--
Поздравляю. - она ещё подумала, втянула губы, как поправляют помаду все женщины. - Поздравляю. - подошла совсем близко, близко... провела пахучей ладонью по одной стороне лица... - Тогда не забудь, что я была твоей первой слушательницей и поклонницей... я уезжаю... - повернулась, и опять, как тогда ровно застучала шагами...
Хотелось побежать вслед, остановить, вернуть, обнять, опять уплыть в счастливый дурман, сказать, что обязательно что-нибудь придумаем, что ещё надо молчать два года, потому что только семнадцать и голос не окреп и не установился, что всё ещё может пойти прахом, а не так, как мечталось....