Аннотация: Мальчику подарили телескоп.. настоящий. что потом происходит в рассказе
Михаил Садовский
ТЕЛЕСКОП
Саше Ш.
Жестоки детские игры... откуда это идёт? От сказок, в которых запросто казнят по царскому приказу, и разбойники убивают, кого ни попадя, и волки девочек глотают запросто... телевизора-то раньше не было...
Вот подвесь камешек или гвоздик к высокой ветке, а другой ниточкой оттяни его к стволу дерева, он станет вовсе невидимым. Это надо сделать днём. А когда стемнеет, спрятаться за забором и отпустить его, раскачать, как маятник, пока станет долетать он до оконного стекла и тихонько тренькнет в него... Ерунда вроде. Ан, нет. Раздвинутся занавесочки, и в проём глянет испуганное, напряжённое лицо - всегда испуганное и напряжённое... чаще женское... кого она ждёт тёмным вечером? Сына или мужа, всё же не погибших на фронте, как соврала похоронка, и, вопреки всему, как она и молила, дошедших до дома... или сбежавшего из заключения любимого, чтобы хоть ночь с ней, а там... или этих, в чёрном, которые приезжают под утро, и ни угадать, ни скрыться от них... а может, кто застывший и выбившийся из сил? Всегда по Руси много людишек странных шаталось, бесприютных, и убогих, и юродивых... тренькает гвоздик. Волнуется человек... а им, сидящим впотьмах и наблюдающим, - забава... игра такая.... Это они потом уже соображать стали, когда подросли маленько, чего эта забава многим их соседям в посёлке стоила. Не от бесчувствия творили - не ведая, дураки были. Да особо и не задумывались, не пускали в душу всякие фигли-мигли... жизнь вокруг такая была, что...
Один раз мужик, осерчавший и доведенный до бешенства, выскочил на крыльцо в кальсонах, да как дал из двух стволов: раз - вверх, а другой - понизу... Вжались в сырую замлю после первого жаха, и правильно: просвистела дробь над головой, посекла листву пожухлую, жёсткую, ветки мелкие, посыпались они на спины их, а он трудно выдавил из себя бранные слова, и сквозь хлопнувшую дверь долетело ещё "... ... ... возьмёшь, всех порубаю, суки..."
Кто забыл с годами шалость ребячью, а кто и нет. Осталось что-то от этой забавы в душе у Федьки. Очень уж впечатлительный он был, и воображение у него работало бешенно. Даже учительница в классе говорила: "У тебя, Кучкин, так воображение работает, что трудно предугадать, что ты напридумываешь. Все пишут, как надо, а ты..." И она закатывала глаза.
А Федька долго ещё потом накручивал, что подумала эта тётка, когда вскочила на подоконник и стала в форточку голову проталкивать, и другая, что сначала свет погасила, а потом только занавесочку легонько отодвинула, уголок один. Интересно же! Так и не включила она свет, а он долго ждал!..
И когда ему попался бинокль настоящий, правда, одноглазый - второй окуляр был разворочен весь, там не то, что стёкол, даже от самого корпуса половина осталась, напридумывал Фёдор, что на полковой батарее во время танковой атаки попал осколок прямо в командира, и осталось то от него всего - этот бинокль. Полюбил он свою находку сразу. Напильником края острые скруглил правого окуляра, фасочку аккуратненько снял по всему следу рваному и ось колёсика маленько подправил, чтобы всё же получалась наводка на резкость... но он-то уж знал, как его приспособит для своей страсти. Может, и плохое это дело: подглядывать в окна, и осудит его, конечно, каждый пострадавший и потерпевший от этого неправедного "слова", ибо тут-то "дело" никогда не опаздывало - так на Руси спокон века велось. Да у Фёдора-то посыл невинный был, и причина тому: любопытство его, неуёмное воображение... он уже не стучал гвоздиком в чужое окно. Он устраивался на ветке дерева, а потом шарил по окнам одноглазым инструментом... Возможно, это были лучшие и самые полезные дни его образования за всю жизнь... а учился он потом долго, много и не по принуждению...
Никто уже не кидался к окну, никому он не бросал дерзкого сигнала нервничать, и текла жизнь, не предназначенная чужому взору, своим чередом, а он запоминал, как роман, последовательность поступков и толковал их в силу своего понимания и придумок.
Так он первый раз влюбился в красивую блондинку, и часами дежурил, ожидая, когда она вернётся с работы и сядет ужинать одна... почему одна? Ей уж лет тридцать было - старуха по его понятиям... но это его устраивало, и он выдумывал, как познакомится с ней (совершенно не соотнося это с действительными поступками), как объяснится ей в любви, и потом она пригласит его домой, и они вместе будут ужинать за этим маленьким столиком на её кухне...
Он уже знал время её возвращения с работы и сидел в ожидании, а если она опаздывала, волновался и с тревогой гадал, что могло случиться, и как ему узнать об этом... он даже явно чувствовал запах духов, когда она перед зеркалом в комнате переворачивала вверх донышком открытый флакончик, предварительно приложив указательный палец вместо снятого колпачка... Точно, как его мама, а потом этим пальцем легко дотрагивалась до тайной ложбинки за мочкой одного уха, другого и в пространстве выше грудей и ниже подбородка... так и пахло ему "Кармен", и он сильно втягивал воздух, невольно удлиняя шею... конечно, мешали занавески... и чем больше светлела и веселила весна, тем труднее было наблюдать...
Однажды Нина (почему он так назвал её?) пришла домой не одна. Они ужинали с мужчиной точно, как он представлял, они бы (он с Ниной) делали это, и бутылка вина торчала между ними на столе и мешала им смотреть друг на друга, и они отклоняли головы то влево то вправо, а потом вдруг встали и тут же обнялись и стали целоваться долго, и не стесняясь... он вовсе забыл, что их никто не видит, а он подсматривает... и ему стало так жарко, и слёзы накатили на глаза, что он спрыгнул на землю из своего убежища и клялся по дороге домой, что никогда больше не будет этим заниматься.
Выдержки хватило на три дня, а на четвёртый знакомое окно так и не зажглось до позднего вечера. И он вдруг совсем по-взрослому, первый раз понял тогда, что можно вот так опоздать на долгожданный ужин и просто не суметь войти в чью-то жизнь, как бы об этом ни мечтал и ни фантазировал. Ему стало так больно и горько, так обидно и тяжело...
А ещё расспросы матери, которая всё замечала и сказала невпопад, но точно: "Небось, влюбился... не убивайся... никакая баба того не стоит..." - и ему стало ещё больней и обидней за свою Нину, но он промолчал... а целую ночь сладкая и незнакомая боль не отпускала его... Он никак не мог определить, что это, но с того вечера знал уже, что и от боли бывает не хочется избавляться, потому что чувствовал, что когда боль исчезнет, на этом месте останется пустота...
А вскоре они переехали в большой город. Полубинокль лежал невостребованный и забытый. Однажды Федьку почему-то занесло на крышу их дома довоенной ещё постройки, и он обнаружил там огороженную железными прутьями ровную площадку между слуховых окон. Так делали специально для наблюдения за небом... ОСОВИАХИМ сотрудничал с армией и готовил для неё бдительных гражданских помощников.
Дом стоял на взгорке. Вид отсюда открывался замечательный - во все стороны: чуть наискось, влево за рекой, распластался по берегу огромный завод, с правой стороны, опять же на противоположном берегу, темнел изгаженный, но недоразрушенный монастырь, в кельях которого были коммунальные клоповники, а напротив... напротив стояли дома, почерневшие, наверное, ещё до первой мировой войны... и проживали в них потомки тех, кто делал на этом заводе лафеты, может, для армии самого генерала Брусилова или Людендорфа!..
В одном окне на третьем этаже занавесок не было, а почему-то затянули прозрачным тюлем только верхнюю часть до первой филёнки, и, когда зажигался в окнах свет, видно было там огромную металлическую люстру низко над круглым столом, и одна лампочка в ней не горела, отчего она, казалось, наклонялась в тёмную сторону...
Федька устраивался поудобнее и смотрел, смотрел в свой бинокль... Второй, закрытый, глаз слезился, а когда он потом открывал его, долго ничего не видел, а тот, один, "зрячий" уставал очень быстро, и сколько он ни старался и ни напрягал его - не удавалось рассмотреть лица в окне...
Парень постарше из их подъезда как-то перегородил ему одной рукой дорогу на лестнице и грубо потребовал: "А ну, покажь!" Федька было сделал вид, что не понял, но тот сам запустил вторую руку к нему за обшлаг старого вытертого пальтишка и вытащил бинокль. Он покрутил его, усмехнулся, приложил к глазу... одному, другому... поводил по окрестностям сквозь окно и, приблизив лицо к Федькиному, сдавленным голосом просипел: "А что, как стукну?.. А? Завод вон рядом за рекой! Военный! А ты шпион!.. Понял?.. - у Федьки нехорошо похолодело внизу живота, он упёрся спиной в стенку... а парень помолчал и, возвращая бинокль, сказал: - Небось. Ты что там, баб что ли голых высматриваешь? Ерунда всё это... Только ты поосторожней... на любой помойке найдётся сука... Ты в девятой живёшь? - Федька кивнул. - Небось..." И они разошлись.
Федька целую неделю боялся двинуться на крышу, а тут утром, когда вышел из дверей с портфелем, столкнулся с тем же парнем, и тот, толконув его в бок локтем, тихо просипел: "Приходи сегодня... только один... понял?" И даже не взглянул, и не ждал ответа - первым сбежал по лестнице и свернул за угол...
Так привалило Федьке счастье. Паша приволок неизвестно откуда настоящий телескоп, и, когда Федька, запыхавшийся от лесницы, перебрасывал ногу через раму слухового окна, он уже почувствовал присутствие старшего здесь, а потом и увидел этот замечательный, тускло поблёскивающий латунными боками, инструмент...
"Мы с тобой звёзды изучаем, понял?" - и Федька понимающе кивнул. Что зря пересказывать? Паша действительно мечтал к звёздам полететь и всё такое... Тогда эту романтику на каждом углу рассыпали, а он, хоть и не удалось ему добраться в школе до предмета "Астрономия", потому что в ремеслуху пошёл, а там и на завод - кормиться же надо было, но книжку эту, учебник, достал и на звёзды смотрел, и телескоп этот одолжил под большое честное слово у своего друга... не в этом дело... что-то задело его в Федьке, и доверил он ему эту дорогую штуковину... Самому-то на звёзды смотреть редко удавалось - очень он уставал на заводе, а ещё мать, сестрёнка... всё, как у всех: банально, обычно, как тусклая лампочка в подъезде, провонявшем кошачьей мочой... и все это описывают, описывают...
Федька простудился, и мать оставила его дома... а он поскучал, поскучал и подался на крышу... на ветер... на свой пост наблюдательный, и то, что увидел, просто с ног его сшибло: видно все ушли на работу, а люстра над столом так и горела, и теперь в телескоп видно было каждую капельку в стеклярусе, окаймляющем бутоны с лампочками внутри... а на одном из них нитка оторвалась от ободка и свисала вниз, чуть покачиваясь, и каждая бусинка сверкала всеми цветами... И вдруг у стола под люстрой появилась женщина пожилая... совершенно голая, с грудями, висящими и ударяющими её по животу в такт шагам! Волосы её были распущены, а в руке зажата хлопушка для мух: палка такая с куском подмётки на конце, и женщина бегала по дому и била мух! Она одна была дома - это ясно, никто и не появлялся, а ей надо было отвести душу! Вот она и била мух!.. Да не было их, никаких мух! В телескоп-то теперь яснее ясного видна каждая морщинка, видно каждую родинку и веснушку на её дряблой коже, не то что чёрную муху! Да какие мухи зимой в малотопленной квартире! А она всё гонялась и хлопала, хлопала, и Федьке казалось, что он слышит звук ударов... иногда её глаза смотрели прямо на него, и он отпрянывал назад от своего телескопа! Руки уже ничего не чувствовали, и зуб на зуб не попадал, а он всё смотрел и смотрел, а она всё бегала и бегала по комнате... и ясно было, что она не в себе совсем, что с горя ли какого, а то с чего бы ещё, свихнулась вовсе, тронулась умом... и заперта родными... может, дочерью... сыном... И он сначала-то было даже повеселел от такого развлечения, от вида просто, а потом всё тяжелее и тяжелее ему становилось наблюдать это, и оторваться он никак, ну, никак не мог! А телескоп этот проклятый будто через свою широкую трубу прямо туда, в эту комнату, всосал его, и он рядом, рядом с этой женщиной тронутой, и чувствует, как ветерок по его лицу от её движения мимо, и запах её резкий из подмышек, и взгляд: прямо в него глаза стреляют, и слова, слова он по губам читал и читал их, пока не убедился, что это именно они, и он явственно слышит: "Шпион проклятый! Шпион проклятый!" И на каждый слог второй ударяла она хлопушкой своей неутомимо и точно - ни разу не промахнулась! И когда он почувствовал уже, что закружилась голова, и он сейчас упадёт, свалится с этой площадки и покатится по крыше, только бы деться куда-нибудь от этого бесконечного убоя, она вдруг рухнула на стул и руки вытянула на столе, а между ними ударила лбом в столешницу и затряслась, и зарыдала, да так, что у Федьки перехватило горло, он задохнулся и заорал, чтобы вдохнуть воздуха!..
Потом Федька так заболел, что угодил в больницу... промёрз наверху... и нервы сорвались, а некому ухаживать за ним дома... В палате ему уколами температуру сгоняли и горло какой-то страшно горькой гадостью высвобождали от нарывов... И в своём нескончаемом полузабытье, и во сне, и наяву - всё время он видел перед собой эту женщину, и не так, как запоминают мальчишки, подглядывающие в женскую раздевалку или баню, а бьющую наотмаш хлопушкой только прямо по нему и казнящей его - шпиона, влезшего к ней в комнату без спроса, в душу, в её жизнь, как это уже сделал кто-то очень злой, кто сломал всю её, наверное, хорошую жизнь, потому что влез в неё без спроса, без права, без смысла... и ничего Федька не мог поделать, чтобы забыть это. Ничего.
Больше он не поднимался на крышу и в телескоп не играл, и на звёзды ему наплевать было... Он хотел только, чтобы та "тронутая" отпустила его... и чем старше становился, тем яснее понимал, что это плата его за те детские забавы, которые до иступлённого испуга доводили людей, к которым он по дурости без спроса врывался в дом и в душу, нарушая еле-еле установленное равновесие в те самые годы, которые и у него отняли отца, детскую вольность... а взамен вдолбили веру, которая теперь рухнула, и не за что в жизни уцепиться, чтобы не упасть, чтобы не схватиться за плётку и не лупить ею налево и направо всех тех, кто так обманули и предали его.