Аннотация: Рассказ о люви человека к женщине по имени Маня, она мастер кукол.
Михаил Садовский
МАНЯ
Третья ночь была самой пылкой. Она любила его, как всю жизнь мечтала вообще любить.И теперь была настолько ошеломлена, что не верила происходящему. Только приподнималась иногда над ложем на выпрямленных руках, уперев ладони в его грудь, и смотрела вниз в темноту, в его едва различимое лицо, а он лежал, не шевелясь и вжимаясь в подушку, чтобы расстояние дало возможность взгляду охватить как можно больше, а не только ореол бронзовых волос, нависших над ним и совершенно загораживающих её лицо от света заоконного озябшего фонаря... зато запах наплывал от каждого неуловимого движения и объяснить этот запах было неавозможно, ибо это был лишь её запах. Её и больше ничей - несравнимый и неспутываемый. Потом она падала головой на его грудь, и оба проваливались... Может быть, оттого, что они так тесно прижались друг к другу, им и снилось одно и то же. Полупустая электричка до Лавры, покосившиеся, неведомо зачем стоящие у станции ларёчки мерзко голубого казённого цвета, скользкий коричнвый снег в шрамиках втоптаных окурков, дохлый автобус с железным угаром печки без тепла, и после всего этого тёплый дух деревянного дома, широченные половицы, навощённые до мебельного блеска, щекочущая ноздри пыль войлочных тапочек на их стоптанные сапоги и разгорающееся солнце в кружавчатых зимних окнах...
Они долго ходили вдоль стеклянных витрин, дивуясь, экспонатам, наклонялись над овалом железной дороги и двигались, удобно устроившись в крошечных вагончиках с нарисованными окнами и настоящими колёсиками, по настоящим стальным рельсикам и вздрагивали от неожиданного визгливого свистка паровозика вместе с ватным дымом над его крошечной чёрной трубой, рассматривали долго и пристально оловянных солдатиков, стоящих в карауле и подносящих фитиль к мортире, задравших ногу для парадного марша и пригнувшихся за картонными флешами... руки их, долго не находившие себе места, однажды сцепились пальцами и больше не размыкались, и тёплые ладошки то плотно складывались закрытой книжкой, то расходились на расстояние двух фаланг, чтобы потом ринуться навстречу друг другу...
Так они бродили часа два по этому заповеднику радостных выдумок не ушедших из детства людей пока не набрели на полутёмный околооконный угол. Свет миновал его и стремился на простор помещения, а здесь при незажжённых люстрах царил прозрачный полу полумрак, и в изысканных позах, но так чтобы не затекли руки и ноги, расположились неожиданной семейкой сельские принцессы, разнаряженные для торжества лет полтораста назад и позабывшие снять парадные платья. Тщательности подбора их фасонов и кружев позавидовала бы любая модница века, их лаковые туфельки кокетливо выглядывали из под кринолинов, перчатки так и чудилось благоухали духами, и глубокие вырезы декольте клубились закрывавшими тайну газовыми косынками, просвечивавшими настолько, чтобы не отвратить и вовсе поклонников, а наоборот заинтриговать и привлечь их.
На самой вершине задрапированного амфитеатра стояла парочка в свой игрушечный рост: он в лиловеньком фраке с цилинром на полусогнутой в локте руке и она под ручку с ним в бордовом бархатном платье со шлейфом и копной рыжих волос под кокетливой шляпкой чуть набекрень... лица их были крошечными в пропорции с ними, но необыкновенно выразительными, единственно по ошибке ли мастера или по неодолимости модели, с которой он лепил эту очаровательную женскую головку, глаза дамы выделялись, занимали поллица и отвлекали зрителя от всего остального...
Когда взгляд их одновременно натолкнулся на эту пару, он невольно посмотрел на лицо своей спутницы, потом опять на удивительную фигурку, и снова на свою подругу и смог только выдохнуть одно слово: "Маня!"
Он твердил его потом всю дорогу до дома в промозглом вагоне, пряча заледенелый нос в воротнике её пальто и нечайно касаясь её шеи, отчего она взрагивала, а потом придвигалась поближе, чтобы разобрать его шопот, и потом ещё в уже пустом полуночном вагоне метро, когда он клал голову на её плечо и всё повторял непрестанно и ласково на все лады: "Маня", "Маня", "Маня"...
В тамбуре подъезда, где они обычно целовались до кружения головы, не в силах оторваться друг от друга, она чуть заметным усилием руки не дала ему остановиться, а направила рядом с собой на лестницу с выщербленным и обколотыми ступеньками, и он не подвёл и не оставил своим, слава Богу, не возникшим непониманием, никакого осадка в её душе... так они вошли в её тёмную пустую квартиру с непомерно огромной прихожей, заваленной работами комнатой, разбросанными повсюду необклееными корпусами будущих кукол марионеток, беспомощно опавшими бестелесными перчаточными, как бы проткнутыми копьями судьбы тростевыми, всем тем, что не только кормило её, но давало возможность выпутывать свою душу из щемящих жизненных ситуаций... она давно уже привыкла открывать свои женские всплески этим друзьям, зачастую поражая режиссёров, вызывая их неудовольствие, и очень часто хранила потом своих кукол дома до другого раза, а для сцены изготовляла новых, более равнодушных и близких чужому замыслу персонажей...
Оба они не вышли из той ауры, откуда вернулись, не разговаривали, молча выпили чая, и он уже понял то, что знала она: что он никуда не уйдёт, что сегодня это случится, что они, наконец, будут вместе после стольких лет ожидания, когда отчаяние толкало его на разные необдуманные пути избавления от острого сжимающего до невозможности дышать желания быть с ней или превратиться в нечто не чувствующее этого непереносимого ожидания... в последний миг её взгляд, её улыбка, её запах, её движение, ранее ничего не обещавшие и не звавшие, всё же останавливали его, потому что ему невозможно жить без всего этого, а переубедить надежду, когда всё это на расстоянии протянутой руки - невозможно.
Так погас свет, и среди редких вспышек прояснения являлось только одно слово "Маня"...
Утром третьего дня он проснулся в какой-то блаженной тревоге: её рядом не было. На него со всех сторон смотрели, нависали, надвигались чудовища, людоеды, солдаты, коты, петухи, золотые рыбы, щелкунчики, какие-то фантастические фигуры неопределённого пола и звания...
Босиком по шершавому занозистому полу он выскочил в тёмную прихожую - её пальто парило, зацепившись за крючок вешалки. По маленькому корридорчику он рванулся в кухню и чуть не наткнулся на её обтянутый ночной рубахой зад. Она стояла на коленях на полу на листе ватмана, низко наклонившись головой к рисунку, и выводила фигуру, помогая себе бродящим из угла в угол губ языком... бронзовая грива совсем опушила её лицо и волочилась по бумаге вслед за движениями головы. "Маня" замерло у него на губах, и он медленно попятился назад, обнаружив, что и сам одет не больше, чем она.
Теперь день стал продолжением её ночной страсти, и в лицо и фигуру, которые она рисовала, вливались все те бешенные токи, которые их три дня сплавляли, намагничивали и не давали отрваться друг от друга... Она была всё в том же экстазе, линии ложились параллельно, перекрещивались, округлялись, сталкивались углами, перекрывали друг друга, меняли цвет, разбегались и сходились снова, и во всём этом непонятном чужому сердцу хаосе только они двое могли различить то, что прожили за эти долгие годы ожидания и три ночи.
На фабрике, куда она принесла свой готовый эскиз, произошло что-то невероятное и даже не то что неожиданное, но непонятное ей самой. Вместо долгого и мучительного ожидания дня и часа худсовета, "подготовки" к нему по телефону из автомата знакомых "членов" и ещё звонками остальным всех, кого можно было достать дружескими связями или обещаниями ответных услуг, эскиз порошёл на ура и кукла была запущена в пробную серию... давно уже директор суровый и дубоватый дядька, поставленный на должность по номенклатуре, мечтал разделаться со всеми этими гретхенами и папуасками, которыми были забиты полки Детских миров и провинциальных магазинов игрушки. Он мечтал на фабрике сделать такую... такую... ни слов, ни воображения у него не хватало, и на каждом производственном совещании или худсовете, который он возглавлял по своему статусу, от него слышали одни и те же слова: "Ить, если можете, а не хотите - это не патриотично, а рынок забит иностранными...б..." пауза его подтверждалась жестом и не требовала ни наполнения ни перевода... И вдруг! Он даже встал, когда увидел этот эскиз...
Когда она через несколько дней зашла на фабрику, её сразу потащили в директорский кабинет, где уже был готов отлитый по её эскизу из пластмассы корпус первого экземпляра... теперь дело было за ней - она должна была оживить игрушку своим сердцем и умением, расправить ей руки и открыть глаза... она завернула корпус в обрывок обоев, засунула в матерчатую сумку и молча ушла домой.
Телефона у неё не было. В этом старом райное получить телефон мог только определённый сорт людей, цена которого, конечно, была известна и в рублёвом эквиваленте, но ни того, ни другого у неё не было... Под вечер к ней как бы ненароком забегали знакомые приятельницы с фабрики, из комбината Игрушек, но узнать или увидеть им ничего не удавалось...
Он тоже не появлялся три недели - так совпало, что в командировку его услали через день. Он только успел предупредить её, чтоб не волновалась...
Когда он вернулся прямо с поезда в её дом, который теперь по праву чувства считал своим, в комнате оказался непривычный порядок. Зрители, рассаженые по полкам, спинке дивана, стульям, низенькой скамеечке вдоль стены, все обернулись к круглому стоящему под абажюром столу, на котором сидела кукла.
Она была удивительно похожа на кого-то, и он замер на пороге комнаты соображая, на кого... огромные чуть на выкате голубые глаза с плавно наползающими на них веками с длинными ресницами, а над ними копна бронзовых, тяжёлых волос... он стоял, ощущая необыкновенное чувство, похожее, наверное, на отцовское, когда дитя - вылитая мать, но представляешь себе, что без твоего участия не было бы ни ребёнка, ни этого сходства... и губы его невольно прошептали "Маня".
Из-за имени на комбинате произошла целая баталия. Директор категорически возражал и даже употребил иностранное слово "вульгарно", его пытались убедить, что имя это очень хорошее и вполне русское, главбух эрудит и Заслуженный работник культуры вовсе обратил их в ужас, утверждая, что имя это библейское, а стало быть еврейское... А она молчала, и когда все наговорились, сказала просто и тихо: "Её зовут Маня. Понятно?" И больше никто не возражал, и не стал с ней связываться, потому что поняли по её тону и нахмуренному лбу, что хорошего ничего из спора не получится и пользы не принесёт.
Кукла пошла в серию и вскоре забила все полки магазинов и победно вытеснила заграничных более элегантных, нарядных, механизированных и умевших не только "мамкать", но и "папкать" и ещё кое что говорить и, конечно, несравнено более дорогих...
Но главное, что её полюбили те, кому она предназначалась, и это легко было узнать у любого воспитателя детского сада...
А он с того самого дня, как увидел куклу, почувствовал некоторую тревогу и нитяную плёночку между собой и ею, родившей эту голобоглазую одушевлённую игрушку. Именно одушевлённую... он начал ревновать к ней, и не напрасно, он чувствовал, как всё больше и больше охладевала его подруга к нему, будто отдала частицу принадлежавшего только им двоим вместе с именем, глазами, копной волос... и выражением неразгаданной женской глубины в каждом зрачке и жесте... напрасно он пытался вспомнить, как всё это было, чтобы опять попасть в тот же тон, возродить, вернуть... ничего не возвращалось. И его она больше не пускала ночевать в свою комнату, и тамбурчек затхлого подъезда с коричневыми дверями больше не слышал их вздохов и шопота...
Всё это ушло куда-то, словно в другую жизнь. И только Маня могла бы рассказать, сколько душевного жара и томления перелила в неё её создательница, но... она ещё не умела разговаривать не по программе. Потому что большая Маня была только на подступах к этому загадочному искусству.