Аннотация: Рассказ о самодеятельной деревенской художнице.
Михаил Садовский
ИНТЕРВЬЮ
Ефросинья растолкала утро, когда столица ещё спала. Куда там столица - райцентр досматривал самые яркие предрассветные сны. Она посмотрела на ходики - ёшь! - почти целых полчаса могла доспать!.. а валяться в кровати просто так не умела. Натянула через голову юбку на ночную рубаху, накинула телогрейку армейскую, ноги в сапоги и пошла к Мане. Та почуяла хозяйку, переступила с ноги на ногу, вздохнула, хлопнула языком по мочке носа, тихонько попробовала голос и засопела... "Я сейчас. - Сказала Ефросинья и подалась к рукомойнику... - Ты не думай... сейчас легче пойдёт... войны нету... вернулся кое-кто, видишь, а нам-то с тобой вообще не гоже жаловаться... мы при мужике... или ты заволновалась вчера что-ли? Да не слушай ты эту Захаровну - дура она! Брешет и брешет... Никуда я тебя не поведу... мы ж тобой столько пережили... душа в душу, да если б не ты... эх, Маня...сама подумай - мне без тебя: капут..."
Дальше всё шло, как обычно. Она подоила корову, перелила молоко через марлечку, разлила по бидонам, оставленным на крыльце с вечера, построила их вдоль завалинки... и... вот здесь то, в этот момент с ней что-то случилось, необъяснимое, непонятное ей самой и удивительное.
Вместо того, чтобы потянуть скрипучую дверь погреба, набрать картошки и... дальше, как каждое утро, по накатанному многими годами примеру въехать в день: готовить стирать, убирать, кормить и поить скотину и ... Ефросинья вернулась в дом, вытянула из-под стопки белья толстую тетрадь в клеточку и отправилась обратно - на крыльцо... тут она уселась на верхней ступеньке, обозрела двор, а потом полуизрасходованным карандашом с округлым грифелем стала водить по бумаге, никуда не глядя и не отрываясь...
Сначала она нарисовала Маню целиком и даже мочалистый хвост не забыла, но поскольку рисунок получился мелковат, сходства с её любимицей явно недоставало. Тогда Ефросинья перевернула листок и вывела Манину морду с девически невинными голубыми глазами с поволокой - получилось очень похоже, но Ефросинье показалось этого мало. Она укутала Манину голову в платочек, концы его кокетливо торчали вниз в разные стороны, как половинка знака умножения. Когда рисунок был закончен, Ефросинья уставилась на него с нарастающим удивлением, что это сотворила она, что это её Маня, что она, деревенская баба, вместо работы поутру сидит и непонятно чем занимается, а главное, что ей ничуть не стыдно своей праздности и даже нравится это её новое утро! И даже то, что кто-нибудь из соседей застанет её в непривычной позе в такой час, ничуть её не взволновало...
Ефросинья вдруг открыла тетрадь, добавила на платочек крупные горохи и ясно увидела, что теперь недостаёт цвета - платочек должен был быть тёмно- голубым, а кружочки - белыми...
Ну, проще сказать, с этого утра всё и началось. Что всё? Да творчество Ефросиньи Степановны Дёминой. Она обзавелась альбомами, цветными карандашами, потом красками. Сначала акварельными, давно усохшими, купленными в "Культтоварах" в райцентре, потом баночками с гуашью - и пошла работа... каждую свободную минуту, она посвящала этому занятию, а правильнее сказать: этой страсти. Даже могло бы показаться наблюдающему за ней, что она только этим занята, а всё остальное делает в вынужденных перерывах, чтобы не прервалась и не замерла совсем нудная крестьянская работа - жить то надо: кормиться, одеваться, ходить за скотиной, за мужем-инвалидом войны, заготавливать всего всякого для себя и для дочери, что в городе, - жить привычной жизнью многих десятилетий... Нет, теперь её мало заботило всё это, а больше картинки, которые она никому не показывала и ни с кем не обсуждала, а только лишь иногда с самой собой, пытаясь ответить на вопрос, зачем она это делает и что её заставляет.
Выходило так, что она, как простая девчонка, не ведая что творит, когда отдаётся какому-нибудь Ваське, чтоб попробовать, как это, а то все знают, а она одна ещё - нет, тоже вот: рисует и рисует, потому что ей интересно узнать, что выйдет, потому как наперёд - не знает, и для чего она это делает не знает, и не то что сознательно творит такое дело, а будто по чьей-то воле неведомой и неодолимой. Сначала она даже пугалась и стыдилась этого, а вскоре попривыкла и всё реже укоряла себя - ей нравилось, то что с ней творится, и житьё такое её вполне устраивало: много ли ей с мужем надо.
Все, кого она рисовала, коровы, козы, петухи, свинья - всякая живность, обретали свои очеловеченные черты, облачались в человеческие одежды, а если их на листе оказывалось несколько, если это был не портрет, между ними возникали вполне объяснимые жизненые отношения - зависть, злоба, огорчение, страдание от боли потери, а реже телячья радость, неведомо отчего и по какому поводу. Такое чувство, давно ею забытое, потерянное в раннем детстве, стало всё чаще посещать художницу, и черты лица её в этот момент обретали притягательное выражение, морщины, разглаживались, вертикальные трещины на губах растягивались полуулыбкой и неведомо чем наполнялись впалые щёки, заливая торчавшие скулы, словом, лицо становилось девически круглым, и плескались на нём два голубых озерка, отражая мир вокруг совсем по-другому, по-новому, по-ефросиньевски неожиданно и неподражаемо...
Воистину всё тайное становится явным: сначала муж, а потом потихоньку и соседи узнали о её чудачестве, хмыкали да дивились - виданное ли дело, баба в таком возрасте и положении, и на тебе - чуть ли не стыдоба... а когда присмотрелись к её рисункам, оторваться не могли, да всё чаще слышалось: как, мол, ты так в душу то забираешься - всё тут наше, всё! И морщины на этих мордах-лицах, и глаза эти запавшие, и одежонка бросовая, и одиночество и злость оттого несдерживаемая, злость на жизнь такую тяжкую, а перенесенная на своих же близких... плакали бывало перед её картинками, а то и смеялись, но всё одно - просить стали подарить, да нарисовать их корову или необыкновенного петуха, такого смышлённого, что... или кота для стенки, или...
И пошли её рисунки по селу, потом и до соседей за оврагом дотянулись, а в клубе давно пустовавшем без крыши и без кино, в одной комнате предложили сделать выставку - на что Ефросинья, подумав недолго, не согласилась: "Ни к чему это!"
Так или иначе, а слух дошёл до центрального правления, а там до райкома, и приехал человек поинтересоваться в их забытый угол по раздолбанной дороге на газике... ходил по домам, смотрел и к Ефросинье заглянул, но она его интереса не поддержала, кроме того, что на стене Маня красовалась да два петуха в пиджаках друг к другу носами и с распушёнными хвостами - ну, точь в точь, как два мужика перед пивным ларьком перед дракой. Кроме этого ничего она из своих запасов начальнику не вытянула. Но и того было достаточно. Он сделал выводы и пожелал, чтобы Ефросинья Степановна изобразила передовиков на полях, а если портреты получатся, то ей и трудодней накинут... на что Фрося возразила, что рисовать не умеет, а это так - баловство, а трудодней заработанных недоданных у ней итак в запасе полно...
Ни с чем уехал райкомовский, и муж до того не вмешивавшийся и ничего не говоривший своей художнице, тут возник странно и горько: "Ты, Фрося, остерегись, время худое, а я этих особистов на войне то навидался, только не в окопах, где мы пропадали... за ними добра никогда не было, одна беда..."
И точно - зачастили в их сторону заезжие какие-то, раньше в год столько не бывало, что за одно лето... и под конец, под осень уже, вдруг обявились двое городских - парочка, молодые ребята, да не так чтобы юнцы. Спросили, где бы ночлег снять на недельку, и обосновались у Костылихи на краю перед широким полем. Вид оттуда вёрст на двадцать - точно. Даль синяя, чем ближе - светлее, а уж совсем к дому - поле дикое, брошеное, заросшее ровно сурепкой да вьюнком... ну, понятно, к Ефросинье за молочком утром пришли - навела сама же Костылиха, небось, у неё коровы не было, рисунок на стене увидали сквозь дверь, да так заинтересовались, по-хорошему, видно, что не по службе, что Ефросинья диву далась. Так они меж собой восхищались Маней! И не верили, что это сама Ефросинья Степановна (они её только по отчеству именовали) рисовала... ну, она распалилась, да стала показывать, закрома свои открывать - тут, молодые-то просто от удивления сели и замолчали, ошеломлённые что-ли, будто клад нашли. А выходило по их словам так...
Неделю, верно, они в их Толмачёвке прожили и не стеснялись надоедать Ефросинье каждый день. Рисунками восхищались, распрашивали, а она и отвечала - чувствовала искренность в них и рисунки им показывала, и объясняла даже - откуда слова брались, не понимала сама...
Но беда всегда со стороны да на голову - явился в ту пору из района молодец такой при костюмчике сером при галстуке и с портфелем - Захар, как увидел в окошко, сказал: "Фрося, по твою душу! Доигралась! Посадют!.." Мальчик этот стал с порога всё выведывать да вынюхивать про рисунки, про то, что к ней уже из города кто-то приехал, и не продавала ли она рисунков кому, и почему мимо начальства это дело прошло, и так далее... Фрося тоже почувствовала беду и молчала, а на всё говорила чисто - не придерёшься: рисую для себя, никому ничего не давала, не продавала, никто к ней не приезжал, а что городские живут, так не у неё, а ей незнакомые... то ли не решился, то ли задания такого не было - уехал районный сам, один. А вечером пришли к ней ребята и напрямую сказали, что хотят её рисунки спасти, а через них и её саму, потому что рисунки её высшего класса и представляют огромную ценность, а если эти опять придут, могут конфисковать, и ей не повезёт тоже... Фрося, конечно, с бухты барахты ничего не решила, испугалась, а попозже, когда один только огонёк и светился у Костылихи, подошла задами к её дому и ребят застала на скамеечке под окном, поманила их молча и повела к себе. Там она положила перед ними свёрток, в холстину завёрнутый, и толкнула в их сторону рукой. Они всё поняли и сказали, что должны всё описать и расписку ей оставить, но Фрося возразила, что найдут расписку, если что, так и их потянут, а так: пусто в её доме - только Маня на стене, да с ней она ни в каком виде не расстанется...
Утром ребят уже в селе не было. Никто из видевших и фамилии их не слыхал, а Фрося только знала, что Алла да Петя... ищи по России Аллу с Петей!..
Дни потекли тревожные. Впервые за много лет Фрося ничего не рисовала, а только дольше обычного с Маней беседовала. С лица совсем спасла, опять скулы вылезли и так резко морщины дугами вдоль носа к углам губ бросили, что казался рот её огромным, чёрным и глотающим воздух непрерывно... тоска её съедала... ничего, правда, не происходило... в селе у них... притаилось всё... опять убийц нашли в Москве... врачей негодяев... и даже в их районной газетке "За коммунистический труд" осуждали их страшно и просили казнить по справедливости... утыкалась Фрося в тёплую Манькину шею лбом и плакала тихо и горько без единого звука, отчего сердце заходилось, сжималось и в глазах темнело, а она обхватывала Маню за шею, чтоб не упасть, и та норовила повернуть голову изловчиться лизнуть хозяйку языком да тихонько, вроде на ушко, говорила ей "ну-у-у" и слюной капала...
Захар выходил из дома, садился на старый ящик у сарая и курил, курил часами, выставив несгибающуюся ногу и страшно кашляя, сотрясаясь и отплёвываясь...он всё мрачнел, мрачнел, на уговоры съездить к доктору тихо матерился и посылал всех на свете, а однажды, уже по зиме плотной, не проснулся утром и всё тут.
Похоронили его, как положено, с попом, с поминками... а через три дня утром приехали на санях за Ефросиньей, мол, приглашают в район для беседы. Она всё поняла. Испросила разрешения распорядиться насчёт скотины соседке, закуталась - ничего в доме не взяла - только Маню со стены сняла и под зипун бархатный заложила, да ведро опрокинула с крыльца, чтоб морозом не разорвало...
Февральская дорога уже накатанная да присыпанная снежком - быстро до района долетели, и там затерялась она - спросить некому. Слава Богу, дочь далеко в Сибири жила при заводе.
Сгинула - нету. И погоревать некому... Мане только... не давалась она соседке - ни доить, ни кормить - ногой била и безрогий лоб вперёд выставляла будто: только тронь - придавлю...
Но в любой судьбе везение - ударил март, а ровно десятого, через пять дней после смерти Вождя великого, когда все нарыдались, вспомнили, видать, начальники, что не пойми зачем сидит тут в кутузке баба - её и переправить то никуда не успели, и выгнали её вчистую - иди куда хошь, и саней не дали до дома добраться... да в такой то радости солнце увидеть- долетишь, как ангел - двадцать верст не дорога!
День она пролежала пластом, а наутро, когда ещё не только столица спит, а и район последние сны досматривает, вышла она к Мане и доила её и ласкала, и говорила, говорила, давясь слезами и утираясь концом платка, а потом замолчала, оплескала лицо ледяной водой, и всё. Губы сжала. Единственный рисунок на место вернула и опять взялась за своё... только теперь ещё у неё на рисунках появились пришлые: индюки, волчьи морды с острыми глазами и мухи, много мух...
Она рисовала неистово, вся душа у неё туда перетекала, вся боль, всё одиночество - от дочери даже ни письма, ни весточки - ни на масляницу, ни на Пасху, ни на 1 мая хоть бы...
А летом, когда только подсохла дорога чуть, прикатили опять ребята - картинок не привезли, а журнал с дивом: увидела Ефросинья свои три рисунка и имя-фамилию, а ещё семьдесят рублей гонорара - деньги невиданные!
Притащили Алла с Петей вина, пир устроили... да не пилось, не пелось, а плескалось в голубых Фросиных глазах горькое слёзное море, не выплёскиваясь из берегов...
То что прочитала про себя Ефросинья Степановна Дёмина, повергло её в полное уныние... она хоть и грамотная была, поскольку дочь раскулаченного, в достатке детство провела и книжки читала, и говорила правильно, а таких слов, да ещё про себя понять не могла... талант да искренность, ещё куда ни шло, а вот концепция, колористичность, композиция и постмодернизм... это уж... слишком...
Мелькнула было у неё мысль, что мол попала она со своим рылом в калашный ряд, а потом поглядела она на себя в зеркало, а за спиной ещё и Маня в нём оказалась, и сказала себе: не Боги горшки обжигают! Что я их просила что-ли? А раз людям надо, пусть будет! И если бы кто знал, что она сотворила - сказал бы что тронулась: на всё, что осталось от денег после выпивки, да уж полсотни не меньше, накупила она красок да бумаги и взялась за прежнее с новой тоской и силой.
Когда мучает безделье и ожидание - время замирает и падает, когда тяготишься и радуешься, оно исчезает, когда горбатишься и горишь - оно летит. И годы перестали интересовать Ефросинью, или она сбилась со счёта, или не считала... писали о ней на разных языках, печатали, картины её возили далеко и за границу, даже в музей областной поместили, маслом она писала теперь, и кисти ей привозили Алла с Петей, и деньги... одна печаль: Маня сильно состарилась, молока то уж никак не хотела цедить, перестали клиенты, да заезжие редкие к Фросе за молоком стучаться, но жили они, как две подружки неразлучные, и не думали даже, кто кого хоронить будет...
Однажды прикатил к ней журналист. Молодой высокий, две сумки кожаные на плече. Попросился в дом картинки посмотреть, мол, наслышан, а потом сказал, что писать о ней не может, а интервью хочет сделать, чтоб сама она высказала всё, ответила на его вопросы, ну например:
- Как Вы, Ефросинья Степановна пришли к творчеству? С чего всё началось?
--
Зачем тебе? Милый?! - Удивилась Ефросинья. - Это ж дело такое - как дитя родить... много крови да боли... ты што смотреть пойдёшь?
--
Ну...
--
Вот и ну... что там смотреть!?. А когда обмоют, да в люльку положат - вот тебе и дитя...
--
Ну, понимаете, это же удивительно, когда Вы самостоятельно, без всякого обучения достигли такого уровня...
--
Чего там без обучения... Вы ж слыхали, небось, говорят то: "Как Бог на душу положит!"... так вот это самый случай и есть: как Бог положил, так я и нарисовала... а при чём тут обучение, я ж не картины показываю, я душу...
На этом всё и кончилось. То есть, статью то этот борзой написал, рассусолил так, что диву дашься, сколько успел человек в один день понять да рассмотреть, наверное, очень талантливый был... только для знающего дело понятно было, что всё враньё, из его же головы взятое, потому что не было ни разу в том писании длинном одного котороткого имени - Маня.