Аннотация: О начале непростой судьбы мальчика , у которого руководитель хора в пионерском лагере открыл талант
Михаил Садовский
ЖАВОРОНОК
Во влажный запах прибрежных мостков умещалось теперь всё Мишкино детство. Он сбегал поутру с пригорка по тропинке между деревьями, осторожно ступал шага два по чёрным скользким доскам и смотрел сначала под ноги - как в щели между ними внизу блестела вода, а потом - вдаль, где эти доски начинали расплываться в тумане, поднимающемся от озера. Что-то кричал ему дрозд с берега, воробьи дрались на песке, но он не обращал никакого внимания - стоял, замерев, ждал и впитывал запах: втягивал воздух ноздрями, казалось даже, самой кожей. Туман запутывался в его волосах, майка навлажнялась невидимыми капельками, и холод пробегал по телу, проверяя, куда ещё не пробрался, в каком уголке не застрял, хоть ненадолго, чтобы погреться...
Затем он сразу сбрасывал штаны, рубашку и осторожно ступал по скользкому, чтобы не упасть, доходил до середины мостка, поворачивался лицом к воде и плюхался в неё. Сначала казалось, что дыхание остановилось, а когда голова показывалась над поверхностью, телу становилось тепло-тепло и долго не хотелось вылезать...
Плавать Мишка не умеет, поэтому и не идёт до конца мостков. Там с головкой и дна не достанешь, а тут можно стоять на гладком песке, большим пальцем выкапывать в нём обкатанный камешек и, замерев, слушать: по воде далеко звук летит... Сначала тонкий скрип, будто чайка, когда ссорится, "кри-и, кри-и", потом еле-еле слышно: "пыл-плыл, пыл-плыл" - это плицы вёсел по воде шлёпают; потом уж совсем близко вода по щекам лодки возле носа плюх-плюх-плюх-плюх... ходко идёт. И вот она вдруг разом выросла метрах в пяти, а Мишка раз - и головой под мостки, чуть колени согнул и стой себе сколько хочешь, наблюдай... голова между водой и досками.
Лодка бортом по мостику ширк-ширк, потом днищем по песку - и встала... А Мишка с другой стороны настила вылез и смотрит ей в спину... Тольваныч ноги за борт - и прямо в воду, штанины до колена закатаны... Сперва вёсла вынес, на попа у дуба поставил, за садком вернулся, а улов в ведре... Мишка сложил ладонь лодочкой и плюхнул по воде - очень гулко получается. Обернулся рыбак и смотрит:
- Ты что ж, мил человек, меня ожидал, позволь спросить?
- Не-а... я зарядку делаю... - улыбается Мишка.
- А! Понятно, понятно... Ты бы не застыл, мил человек, потому что подведёшь меня страшенно... Сказать тебе даже не могу как. А если насчёт рыбы - пожалуйста, пойдём посмотрим, какова нынче...
Но Мишка не идёт к Тольванычу, потому что не может смотреть на грустную рыбу в ведре... Однажды он так весь улов-то и выпустил. Оставили ведро рыбаки чужие на берегу на солнце - чего оставили, куда ходили?.. Подошёл он, да как увидел серые рыбьи глаза влажные - точь-в-точь будто они плачут там, ухватился за проволочную ручку и стал волочить по песку ведро - канаву прокопал полукруглым краем днища, а как вода озёрная подбивать стала ведро и тащить стало легче, он его прямо на глубину заволок и притопил... Рыбы-то не поверили сразу такому счастью, толкутся, глупые, в стенки тыкаются, никак понять не могут, откуда свежей струёй потянуло. Тогда Мишка чуть наклонил край ведра - и они бегом! По одной, по одной - безо всякого шума-плеска, только хвостами на прощанье раз-раз - и нету. Потом его чуть не прибили - те, когда вернулись... От матери тоже попало - нажаловались, конечно, мол, хулиганство... А он и спорить не стал... А на всякие хитрости и обманки живое-то вытягивать так, что дышать нечем, - это что? Хулиганство-хулиганство...
- Ты, значит, как уговорились, слышь, Миш, не подведи... А то прошлый раз, когда мать в город тебя возила, так и вечер пустой был... Вот те честное слово...
- Рыбацкое не хочу... А уже припекает... Тольваныч, а мы как - на мотоцикле опять?
- Чего тарахтеть зря. Тут пройти-то с полкил`ометра... Ты бы обтёрся, а то весь пошёл пупырчиками, как гусак. Голос-то беречь, мил человек, надо, это ведь от Бога дар, не всякому... А хочешь, пойдём чайку с мёдом или ушицы вчерашней с полмисочки?
- Пошли, - соглашается Мишка и идёт рядом, только не с той стороны, где ведро...
Дружба у них странная и случайная вышла. Началась она в прошлом году, когда появились тут, в глухом углу, мать с мальчишкой в начале лета, вроде чужие, пришлые. Остановились у Петелихи... Да тут и домов-то по пальцам пересчитать: деревня с конца двадцатых хиреть стала... Богатая была, усадьба барская на взгорке в дубах стояла. С неё начали. Зачем сожгли? Ну разграбили, растащили - ещё понять можно, а сожгли зачем? Да и барин не злой был... но свели счёты. Потом всех раскулачили: сказали, что гнездо здесь кулаки свили... Всех в кулаки записали... А тут войны одна за другой. Три войны подряд... Мужиков ушедших по пальцам сосчитать, кто вернулся... Двоих потом свои забрали, как после ясно стало, навсегда, за то, что в плену были. За 10 лет никого не осталось. После ещё бригадира Тимонина посадили, Пашу Берегового - сказали, шпионы... На пустые места мало людей потянулось. Бабы, кто выжили, к детям куда-то подались, вдовы, что смогли судьбу устроить, тоже с мест снялись. Он и сам неместный - соседский... Всё это на его веку случилось.
Бобылём жить трудно... С детства у него один глаз слепой был, потому и выжил. На войну не взяли, а жениться не успел... Вот как стало к старости клониться время, он и решился, из соседней деревни перебрался. Городок тут, правда, недалеко, а ехать неудобно: так бы рыбки наловить да продать, а на дорогу потратишься. А здесь продать некому. Наловишь, наловишь - в три горла есть не будешь. Одной соседке отнесёт Прасковья, другой... Сам он стесняется, такой человек...
Как-то вечером сидел он с баяном в избе, наигрывал, вдруг за раскрытым окном обнаружился шорох непонятный. Выглянул он и увидел мальчика. Ты чего, мол, и зазвал его в комнату, стал расспрашивать, мёдом своим угощать майским - так и познакомились. А после чаю взялся он опять за баян, да просто так и сказал: "Ты, подпевай мне... Песни-то какие-нибудь знаешь?" А когда мальчишечка запел, он вдруг напрягся весь и даже играть стал тише, чтоб не заглушать его. Такая пошла у Мишки линия высокая и чистая, что, казалось, стаканы на полке отзванивают. И чего только не знал он! И "Тёмную ночь", и "Летят перелётные птицы", и "Ой, Самара городок", а когда завёл "Ой, да ты, кали-и-и-и-и-ну-ушка, ой, да ты, мали-и-и-ну-ушка...", почувствовал взрослый человек, что слёзы у него сейчас побегут из глаз и смахнуть их не удастся - руки заняты, только что в плечо пиджака упереться на сторону да на другую и промокнуть их... Откуда такой колоколец в горле у мальчишки появиться может - ни натуги, ни трещинки! Как возьмёт звук, он у него горошком в горле катается да в другой звук так плавно перетекает - ни перерыва, ни вздоха... "Мил человек, ты дыши хоть, не забывай", - хотел он сказать, да осёкся: какие тут советы, когда дух захватывает... А мальчишка запыхается, наберёт в себя запасу побольше и опять как заведёт... Только по радио, может, и слыхал он такое душевное пение. Но здесь-то живое, рядом...
- Миш, а Миш, тебе учиться надо!
- А я и пойду в школу осенью, - согласился Мишка.
- Да я не про такую учёбу говорю! Тебе надо петь учиться!
- А что, разве так нельзя? Разве петь учатся?
- Э, мил человек! А как же, это наука большая! В консерваторию тебе надо! Там и грамота музыкальная - ноты, значит, и профессор тебя учить будет. В Москву надо...
- Нет, - Мишка не согласился. - Я самолёты буду строить.
- Почему самолёты? У тебя что же, мечта такая?
- Да, чтобы они не разбивались.
- Разве так уж и бьются?
- Бьются... сильно...
- Кто ж тебе сказал такое? Да у нас знаешь какие самолёты, лучшие в мире... Может, у тебя отец самолёты строит?
- Нет. Он разбился. Построили самолёт, а он его испытывал... A я такой построю, чтоб никогда не разбивался...
- Эх, вот оно что!.. Ну прости, мил человек, хорошая мечта у тебя. Сколько ж тебе людей спасибо скажут... И отца непременно жалко. А только голос-то редкостный у тебя. Ты мать-то, маму, мил человек, попроси - пусть тебя умным людям покажет. Они то же скажут... Вот был бы я не самоучка, и жизнь у меня была б другая, музыкальная! Да когда учиться-то было? Война да война... А сам попытался, знаешь, я и самоучитель купил... Книгу такую с объяснениями и нотами, но духу не хватило... Работать надо, уставал очень, а чтоб по-нотному играть, надо учиться много - самому освоить просто немыслимо...
Вот так и началась их дружба в прошлом году. Само собой вышло: что ни вечер - у них спевка. Сначала вдвоём были. За неделю весь запас Мишкин перепели. А тут как раз и выяснили они, что уже несколько дней, как приходят местные бабы со своими стульчиками да скамеечками. Садятся укромно за разросшейся акацией, чтоб не смущать артиста, значит, и слушают... А когда песни повторяться часто стали - запас иссякать вздумал, они приметили и начали помощь предлагать да подсказывать. И пошла такая в деревне жизнь по вечерам, что со всех огородов да дворов не к телевизору спешили одиночество коротать, а на Мишкин голос...
В соседнем Глухове, такой же бедолажной полупустой деревеньке, с полверсты, не больше - и там прослышали про их затеи... Потянулись любители...
А на этот год и сами они - Мишка с Анатолием Иванычем - стали на выходе выступать. Закроет Анатолий Иванович свой баян полный в чёрный выгнутый да скошенный футляр, ремень в ручку и на плечо... А идти по-над озером дубовой рощей - красоты наглядятся по дороге, вроде специально, чтоб потом её всю и выпеть на разные мелодии.
Никуда, конечно, мама Мишку не показала после первого лета, хотя говорили ей и в городе. Огорчился Тольваныч, когда узнал, да помалкивал - не набрался смелости чужой женщине советы давать, только погрустнел как-то: чем он Мишку подпереть мог? Петь-то славно, конечно, и душе хорошо, да пареньку бы время не упустить. Своих детей не имел он и теперь переживал за чужого, словно сказать ему хотел, что сыну бы сказал: я не смог, а ты дерзни, раз тебя Бог отметил... А такой талант всем заметен был.
"Подрастёт ещё", - думала Мишкина мама. Недосуг ей было заниматься этим - сыт бы был да дом в порядке... В тридцать лет вдоветь несладко. Но однажды, когда не оказалось сына дома, заволновалась и пошла его искать. Кто-то и подсказал ей, что там они, в Глухове, наверняка, потому что шли вместе с Тольванычем рощей в ту сторону. Она туда и отправилась. Решила наругать сына, что ушёл не сказавшись.
Музыку творили в большой комнате - не любил Тольваныч посиделок на скамеечке у забора или за околицей... Полна комната набилась, окна-двери пооткрывали от духоты... И пока шло всё знакомое, рассматривала она, как её Мишку слушают люди. А когда вдруг запел он такое, что она вроде по радио только слышала, уставилась она сама в рот ему и почувствовала, что прямо трясёт её всю, особо когда до самых верхов добирается Мишка и такая нитяная нота звенит, а баян так бархатисто под ней стелется, что, кажется, задохнётся от волнения. И ей самой тогда воздуха не хватает, сердце колотится: вдруг сорвётся с высоты такой - костей не соберёт! А он - ничего, знай себе выводит: "Не видать певца полей, где поёт так громко над подруженькой своей жаворонок звонкий...". Просто про себя вроде поёт! И жаворонка она воочию видит в вышине где-то, под синевой... И тут по-настоящему поняла она, что ей говорили и Тольваныч, и соседи в городе, - не глухая же... И так ей страшно стало: отчего это всё у них в семье в вышину мужиков тянет?! Один сорвался, теперь второй в поднебесье забраться хочет... Может, не надо этого вовсе, не надо! Может, от этого беды одни, а ходить надо по земле, как все люди... Не лезть вверх. Мысли стрекотали кузнечиками и тоже рвались вверх, скоро-скоро... И она почувствовала ещё, откуда этот страх. От беспомощности. Пел и пел мальчишка... Она сама петь любила, а теперь увидела, что он уже забрался туда, на самую верхотуру, где поют жаворонки, и ничего нельзя поделать, чтобы вернуть его обратно на землю.