За окном в сером полумраке сутулился Исаакий. Сквозь забрызганные дождём стекла этой тёмной площадки между этажами собор казался особенно громадным. Здесь была передышка. Старуха облокотилась на перила и смотрела в черноту.
Какой чёрт придумал этот выносной лифт!? До пятого этажа довёз... теперь ещё девятнадцать ступенек тащиться... толкнуть дверь ногой... войти в мастерскую... Господи! Чего понесло сюда... она и сама не могла объяснить... вдруг!.. всё в жизни - вдруг, - думала она совершенно отстранённо...
Когда-то здесь была коммуналка, - крутилось в голове - Потом Исполком принял решение приравнять мансарды к подвалам и всех переселить. Подвалы использовать только, как нежилой фонд, а зато мансарды, особенно в центре, и в этом районе Старой Голландии, раздать под мастерские художникам, членам Союза.
Эту хитрую заковыку с Союзом ловко придумали и вмонтировали в жизнь. Покупают на корню! - Ха... всё никак не привыкнуть... - да уж больно откровенно и беспардонно: хочешь квартиру - ясное дело, - её даёт Союз. Твори на благо партии и народа - получишь. Теперь слово квартира заменяется на любое другое, обозначающее дефицит, и пошло - поехало: выставка, книга, каталог, спектакль, машина, дача... деньги... деньги тоже годятся... а Союз - писателей, композиторов, художников, архитекторов... там заменять ничего не надо - служи за то, что "Член Союза". Вот чёрт! Она чертыхнулась потихоньку, а погромче сказала в противовес: - Прости, Господи!
Давно сюда не забиралась... ноги, одышка... собственно говоря, и делать тут нечего... так только - тянет всё же в незаменяемую тишину, такой нигде больше не бывает... наверно потому, что пропитана запахом краски и чуть сыроватого ватмана или картона... а ещё тушь и пыльный оргалит... какая там "шенель" ... О, Хосподи! А эти банки, баночки... кисточки, шпатели... холсты, картонки, свисающие со старого с незакрывающимися дверцами шкафа... - вот тебе и выставка... а листов бумаги с набросками, подрамников с готовыми работами, составленными вдоль стены, - она вспомнила свою последнюю мастерскую и решила идти дальше - что стоять в темноте... а там чашки с недопитым чаем на столе... чернота приглашала наполнить её... кусками хлеба, огромным глиняным блюдом сушек посредине стола, чайником на подставке - сухом срезе старой липы...
Во-от... она обхватила усохшими пальцами перила, вобрав их поглубже в ладонь, напрягла спину, передав усилие через руку, подтянула, перевалившись с ноги на ногу, тяжёлое тело... раз! И ступенька....
Это ещё в Шанхае, где отец работал в русской миссии, мама водила её к Соловьеву... Царствие ему небесное... заметила в ребёнке тягу к рисованию... дома то всё изрисовала... со скатерти начала, а там пошли и книги, и стены...на первый урок идти боялась... а после и того пуще: он никогда не улыбался, а из бровей его можно было щетины на сто кистей надёргать... мастеровитый художник был... и нежный... от востока что-ли такая у него акварель получалась, что даже запах ветра в ней чувствовался... ничего не скажешь... в общении суховат, правда, а, может, для ученья и лучше... руку её укротил, чтоб не моталась зря по листу... и линию точно вела...
Оп-па, ну-ка в вовсемьдесят четыре, кто скорей... да никого и не осталось уж: ни сверстников, ни сверстниц... здесь-то все перемёрли от этой житухи замечательной, а там... чёрт его знает, чего там...
За окном выстраивалась тышлеровская сценография... лучи подсвечивающие Никольский собор, отражались от его бирюзовых стен и золотых куполов и ложились странными отсветами на хаотическое ступенчатое пространство крыш, рефлексы их проблёскивали в окнах соседних домов, изломанный шпиль Адмиралтейства подрагивал в неровных стёклах верхних этажей, и чёрная ночь аккуратно, без единого пропуска обрамляла своим трауром бесконечно всё, что было хоть на иоту ярче её самой.
Считай... полжизни прошло здесь, в этой черноте, в этих декорациях, этой высоте, в этой Старой Голландии... война - не война, одна, другая, третья... время ненасытно глотало людей, чего её пощадило... по-правде сказать, чудо, кроме всего прочего... сколько кораблей её возило - ни один не потонул, сколько поездов тащило - ни один с рельсов не сошёл, а про самолёты и говорить нечего... ну для своих то восьмидесяти с хвостом - огурец с грядки!..
Бабка-то здесь осталась и не тронули... надо же... а они поколесили, конечно, если подумать - всё случайно и всё в строку... пока с отцом жила в Шанхае - дома революция... а потом бженцы накатили... что в голове-то... да, она уже - ископаемое - история ходячая, и всё тут... скольких знала, сколько пережила, не внутри - об этом что говорить, а просто пережила, дольше прожила, встречая и провожая... великих и не великих, кого только не было... а самых своих близких и друзей, знакомых, сердцу любезных, всех? И врагов... врагов тоже...Оттуда подались в Париж, отца перевели. Ну, там-то было у кого поучиться! И зачем они обратно подались?! Сколько их стращали! Отец никого не слушал... "Я служу не власти - России! Раз она большевиков выбрала - так тому быть..." И послужить-то тут не успел... и всех потянул... уж не девочка была... а туда же... могла остаться! Что это: глупость, или русская тяга пострадать?! Все поумирали... осталась словно старый пень на опушке - и то видела, и это... хорош свидетель... еле ноги волочит...
Слушай! - Мысль ударила её, будто кто-то дружески, но нерасчётливо сильно хлопнул по спине! - Она покачнулась и невольно ступила вперёд, а ноги сами опять выпрямились, и вот-те на: уже на третьей ступеньке... Для чего же? Столько лет волочилась за этим шлейфом жизни, а теперь свалиться и всё унести с собой?
Смотри-ка - по ступенечке, по ступенечке... так и жизнь прошла... - и по мере приближения к цели, по мере того, как она поднималась на каждую ступеньку всё с большим усилием, в ней прояснялся ответ на возникший тут вопрос... так будто он нарисован на заднике этой ночи, а перед ним световой занавес... она это всё представила, как всякий художник - зрительно: вот она поднимается, поднимается вдоль светового занавеса, вдоль картины, и меняется угол её зрения на эту отгораживающую плоскость, а, наконец, когда она ступила на верхнюю площадку, её взгляд уже упирался в плоскость света перпендикулярно, а потому проникал насквозь, и видно стало, что там, позади, что есть за ним, и почему он закрывает это.
Очень красиво, - подумала она о своих собственных мыслях...- ужас какое эстетство, но по сути: точнёхонько... вот теперь это всё перенести из моей башки на материал - и понятно станет, зачем меня Бог оставил здесь так надолго... сделать эту работу и скорей туда, догонять своих, посмотреть, как они там устроились, небось, скучают без меня?... заждались вовсе...
Она толкнула старую сто раз перекрашенную слой на слой дверь, и та чуть зацепившись за филёнку косяка, плавно открылась. В пустой широченной прихожей посредине стоял старый станок для печатания оттисков: плита на столе, другая, верхняя половина пресса приподнята горизонтальным колесом со спускающимся сквозь поперечную перекладину толстенным "червяком", сбоку ещё одно огромное колесо с торчащей для вращения ручкой... тусклая лампочка под потолком... и запах... родной с детства... одинаковый в мастерских во всех концах света.
Все двери пяти комнат были открыты и задрапированы темнотой. Свет пробивался по корридору из кухни, и в тишине слышалось сипение чайника...
--
Хто есть? - позвала она, теперь опираясь рукой о станок... заскрипели шаги
--
О, Хосподи! - в проёме показался здоровый парень - рубаха поверх раздутых штанов, борода на три четверти лица! - Матушки, мои! Вот не ждал!
--
Не ждал, не ждал, - заворчала пришедшая, - А как тебе и ждать-то меня? Телефона нет, почту сюда не носят, а ты-то про меня и не вспомнил! Нужна я тебе теперь!
--
Да, ладно, ладно, уж меня позорить! Виноват, конечно! - без обиды и вальяжно посмеиваясь отбивался хозяин... - Не выхожу даже... работаю...
--
А я, честно, думала: сейчас войду, а ты тут с молодкой тешишься... небось, это твой станок-то главный! Там никого? - она мотнула головой в сторону кухни...
--
Кому там быть-то?!.
--
А зря... другие за угол, знаешь...
--
Знаю. Уж я то знаю...
--
А ты ж, как полоумный,... влез в работу...
--
Завяз! Для чего ж мастерская, я Вас, что обманывал!? Боже мой, Боже мой!
--
Чегой-то безбожники божатся всегда, а? Не думал? И как кого прижмёт - тоже сразу: Господи помоги, Господи помилуй! А?
--
Глафир Ванна, от Вас всегда сразу балдеешь...Вы с порога так меня порушили, что я...я... - он махнул рукой. - Чай закипел, как раз, слышите высвистывает хозяина... пошли на кухню! Только уж извините...
--
Да полно, полно извиняться... - ей было хорошо в этой неубранной квартире, стряхнувшей с себя строгие порядки дежурства по ванной и туалету, мытья полов и бурные обсуждения, у кого сколько нагорело на глазах этих вечно жужжащих в углу чёрных и беспристрасно крутящих колёсики счётчиков...
Всё здесь было капитального размера: высоченные потолки, пустые и оттого ещё более огромные комнаты, кухня на пятисемейную коммуналку.
После революции бывшую шикарную мансарду освободили от хозяина-буржуя, разгородили, утвердили, заселили - теперь расселили... жильцы побросали рухлядь и мусор... съехали... пустовала квартира, пока в Союзе дрались за неё, и тут явился этот парень, Рудольф, явился и просто в ноги упал... в Союз не берут, работать негде, дома две комнатушки смежные в хрущёвской пятиэтажке, кухня тоже пять метров: полтора шага на полтора... а ей дадут мастерскую, непременно, потому что Ветеран, Заслуженная и в Секретариате... Она просто опешила - да, на что она ей? Ей, в её то возрасте и просить неловко... и откуда он, незнакомый, свалился на её голову!? А он не отступал: не просил - убеждал...три недели уламывал: вот картоны принёс - посмотрите, литографии... иллюстрации в книгах... ну, помогите, как хотите отработаю! Краски тереть буду! Холсты грунтовать! Подрамники сколачивать! Рамы вырезать! Наконец, пришёл грустный, тихий, с тортом и цветами.
--
Извините, что мучал Вас...
--
А теперь что? Уже отмучал? - поинтересовалась старуха и загадочно улыбнулась. - Так слава Богу!
--
Да. Сегодня всё распределили.
--
И чего?
--
Ничего! Извините, что Вас так мучал...- он повернулся уходить...
--
Э-э-э, нет, погоди, погоди... А ты скажи мне теперь: почему на меня вышел... я уж лет пять, как не работаю... небось справки то навёл?..
--
Честно?
--
А ты умеешь ещё как-то? - спросила она, обозлясь.
--
Что ж просить того, кому мастерская нужна... что толку... а я Ваши работы в музее видел... пошёл специально... и загадал... а потом в библиотеке все книги переворошил... так вот и получилось...
До чего ж память подлая штука... вот мамино лицо хочу вспомнить - хоть убей не выходит... всё по отельности: глаза, нос, рот, щёки... а этого, как будто кино второй раз крутят вижу... здоровый, а как мальчишка руки то за спину и сцепит, то впереди пальцы ломает, думала заревёт тогда, когда сказала, что уже знаю, что дали мастерскую... чаем чуть не захлебнулся...
- Я тебе честно скажу... зачем тащилась - сама не знаю... не знала... может, попрощаться захотелось... может, может... по тебе соскучилась...
--
Вы меня, Глафир Ванна... уж совсем...
--
Знаешь, - перебила она, - Вот уж, право, Господь ведёт нас... у тебя станок то в порядке?
--
А то! - пожал плечами парень...
--
Я тут пока ползла к тебе от лифта по черноте памятью царапала... такие офорты получаются... этапы большого пути...
--
Мне... Погоди ты! - перебила старуха...- И тебе место... есть... и тебя то неспроста мне Господь уготовил... я сверху как посмотрела на город этот чёрный, мне так светло и ясно всё стало... с рожденья через всю жизнь, через полмира... Азию, Европу и сюда в Россию... до этого этажа последнего, где мы с тобой всё это на листы положим... досок то медных Алексеевских не осилить нам, и акварели нам бенуовские не ко времени... мы жёстко жили... резко... я чертить так буду... а ты резать... уважишь старуху, скажи - уважишь? Да чтоб поскорей - по мягкому... а то боюсь: не успею!..
--
Вы, Вы что... - Рудольф встал и оглянулся даже...
--
Ты чего вскочил?!
--
Вы, Вы... я знаете что... - н покрутил головой и потупился... - я вчера линолиума целый рулон приволок... вон стоит... в углу... я... я не знаю с чего... вдруг меня подняло, пошёл и на последние все: жахнул - целый рулон схватил и сюда... еле заволок... а потом сижу и думаю... куда мне столько? Может, на пол бросить, а то грязно тут не отмоешь... а оказывается...
--
Мы с тобой... ты хоть знаешь, сколько у тебя ступенек?
--
Каких ступенек? - удивился бородатый.
--
Да это я так. На лестнице...
--
На леснице? Снизу?
--
Да ладно... я тебе потом сосчитаю... Этапы большого пути... ты то через две, небось, вверх скачешь и с рулоном на плече, а я всю свою жизнь припомнила... пока ползла. Всех друзей сначала... а врагов то и в глаза не знаешь... у тебя раскладушка найдётся? - спросила она без перехода, - Сплетен не боишься!?
--
Не понял? - потупился бородатый...
--
Ночевать останусь... мне каждый день через всю жизнь ходить уже не по силам... - она поднялась, оттолкнувшись от стула рукой, и заковыляла в тёмную комнату... теперь её сутулая с опущенными плечами фигура совпала в оконном проёме с силуэтом собора-монстра в черноте ночи... - Надо отдать, что весь век тащила, - она говорила никому, просто потому что должна сказать...- А ждать меня здесь, хоть откуда смотри - всё равно некому...