Аннотация: Воспоминания человека о своём первом детекторном приёмнике и о любви, которая закончилась трагедией
Михаил Садовский
ДЕТЕКТОР
Вещи, конечно, переживают людей. Иногда по прихоти владельца, иногда вопреки всем событиям жизни - остаются после пожаров, переездов или войны, совершенно непонятно, каким образом уцелевшие... иногда вопреки желанию владельца или того пуще - самой власти... как рукописи, картины, даже отдельные строки стихов, но это уже совсем из другой области... стихи - это вовсе неподвластное никакому пониманию явление... наверное, зашифрованное течение самой жизни, поставленное вне зависимости от времени...
Поэтому, когда он наткнулся в сарае на свой старый приёмник, ничуть не удивился, даже не обрадовался... скорее, заинтересовался... вдруг что-то слетело на него с антресолей вслед за кучей какого-то скомканного белья, тряпок, платья и углом едва не ударило прямо в лоб... "Ничего себе!" - пробормотал он и перехватил на лету конструкцию левой рукой, чуть отклонив, голову... потом слез со стремянки, взял с двух сторон толстую фанерную плату, на которой была смонтирована схема, и стал разглядывать... лет тридцать не видел... забыл уж вовсе, что существовало такое чудо, но лишь взгляд коснулся упавшего на него предмета, он оказался совершенно не забытым, настолько, что он тут же повернул его немного на бок и проверил: не оторвалась ли проволочка, которая всё время отлетала в месте крепления к конденсатору... как проверял часто... тридцать лет назад... он опять расположил панель горизонтально - ничего не изменилось за эти годы: так же тускло блестели эмалевые витки коричневой проволоки на цилиндре катушки, торчали разнокалиберные клеммы для антенны, заземления, чёрная с отбитым боком розетка с гнёздами для наушника, приспособленная в углу, и тускло сквозь серо-асфальтовую бугристую поверхность проблёскивали сколы кристалла детектора... - воспоминания было уже начали невольно накатываться на его сознание, как родной голос прервал их:
--
А что это у тебя? - спросил Малыш. - Он перевёл взгляд на мальчишку семи лет, стоящего совсем рядом...
--
О... это, знаешь, приёмник.
--
Приёмник? - удивился мальчишка. - Такие приёмники не бывают...
--
Бывают, Малыш! - и он засмеялся счастливым тихим смехом...
--
Чего ты смеёшься!? - рассердился мальчишка, - Что я не видел приёмники что ли!?
--
А такого не видел, - засмеялся он ещё более счастливо... она тоже так говорила тогда, и было ей, наверное, столько же, сколько Малышу сейчас, а ему.... Ему года на полтора больше, и учились они поэтому в разных классах... но это даже хорошо, а то в одном классе и так влюбиться... задразнили бы...
В этих Козловских, Харитоньевских, Фунраманных переулках тогда ещё оставалось много старых жителей, в основном, москвичей....ещё лимита не продвинулась с окраин Москвы из застроенных бывших близлежащих городу деревенек к центру, ещё не переженились дети и внуки тех, кто строил первую линию метро, воевал и начинал Черёмушки... старые москвичи, ещё дореволюционного воспитания, большей частью уплотнённые и утеснённые в своих больших квартирах, дряхлели вместе с домами и скарбом, заполнявшим их антресоли, кладовки и углы за шкафами и массивными буфетами...
Они с Женей дружили, благодаря родителям, которые тоже дружили, как тогда говорили: семьями. Редко случается, чтобы дружба родителей переносилась на детей... они вместе справляли праздники сначала, а потом пошли в одну школу, совместную, хотя обучение было раздельным... фактически и у них ютилось две школы в одном здании - новостройки ещё не подоспели. До центра было далеко, и для них каждая поездка "в город" превращалась в праздник. Они попадали из полудеревенского предместья, в котором жили в новых домах, сразу в столичную праздничную, как им казалось, жизнь, суету улиц, бархат театров и особый музейный запах Третьяковки...
Он с детства мечтал конструировать приёмники или невиданное чудо - телевизор, о котором читал в замечательной книжке, и даже срисовал оттуда диск Нипкова, который заставлял изображение оживать и двигаться...
Уже не восстановить по какому поводу их вместе отпустили в город, к её бабушке в Большой Харитоньевский переулок дом на углу Малого... и они чинно взявшись за руки отправились вслед за её отцом к остановке, были посажены в автобус, водителю было сказано высадить их у метро на площади - там надо переходить дорогу, а потом без пересадки до Красных ворот....
В доме у бабушки было душно и сумрачно, окна квартиры с покосившимися полами, выходили во двор, и взгляд упирался в огороженные низкой стенкой мусорные кадушки... в глубине комнаты темнели портреты маслом на холсте... Женя в прихожей красовалась перед огромным венецианского стекла от пола до потолка зеркалом и жеманно возражала бабушке:
--
Ну, ба! Ну, что такого... ну, мы же уже большие, а с мужчиной вообще ничего не страшно... - и она бросала вызывающий взгляд на него, мальчишку, тупо стоявшего и красневшего, и чтобы развеять все сомне6ния бабушки, вызывая " мужественный"голос своего сопровождающего, обращалась к нему, - Правда Федь, а Федь, ну скажи? - у него пересохло в горле тогда, и он до сих пор помнит мучительное чувство неловкости от вырвавшегося петушиного скрипа вместо ответа. - Вот видишь! - нисколько не смущалась Женька, а ты волновалась, Ба! - Бабушка в ответ сокрушённо качала головой, он сгорал со стыда, а Женька, улучив момент, вся изогнувшаяся и раскрасневшаяся и всё ещё поправляя концы пояса, падавшие ей на обтянутую вязанным платьем попку, улучила момент и показала ему жаркий быстро- змеиный кончик языка...он стоял и завидовал ей, лёгкой, ловкой, свободной и восхищался ей и гордился собой, что всё же она поехала с ним... и тогда он вдруг понял, что влюбился... или решил так... но внутри у него сладко заныло, и появилось неопределённое ощущение, что он должен сделать нечто необъяснимое и в то же время совершенно необходимое, чтобы обозначить это новое чувство - от радости всегда что-то делают: прыгают, кричат, громко поют, произносят речи с трибуны или выкрикивают лозунги... или тянут чуть не целую минуту одну ноту, как Синявский по радио во время футбола: "Го-о-о-о-о-о-о-ол"!..
Он даже сам не знает, как это всё получилось, но когда бабушка вышла из комнаты, громко оповещая на ходу, что "Сейчас будем пить чай", а она снова показала ему язык, он ухватился за рукав её толстого, вязанного, тянущегося платья и поцеловал в щёку. Не быстро на ходу, а сладко, уткнувшись носом в мягкую щёку и теряя ориентир вертикальности... если бы не её поддержка, он бы рухнул на пол...
--
Никогда без разрешения не делай этого. - Тихо и не нравоучительно сказала она.
--
А ты разве разрешишь? - неожиданно вырвалось у него...
--
Не знаю... - ответила она и задумалась. А потом произнесла совсем по-другому, - Пожалуйста, поцелуй меня... - вот это уже было настолько неожиданно и ... и... недостойно, - как это? Целовать девчонку по её просьбе? - Он только хмыкнул. И это стало их первой размолвкой.
Они пили чай. Потом бабушка полезла на антресоли и доставала какую-то якобы необходимую Жениной маме вещь, но ему показалось, что и вещь эта никому не нужна, и приехали они совсем по другому, неизвестному ему поводу... но когда бабушка стояла на антресолях и пыталась разобраться там в невообразимом хаосе, вдруг его взгляд выхватил среди плоскостей чемоданов и узелков тряпья круглое, полированное, сверкающее чернотой лицо шкалы приёмника... сердце ёкнуло, посильнее, чем от Жениных взглядов, и он невольно ойкнул...
--
Что ты? - откликнулась бабушка с верхотуры.
--
Это у Вас приёмник? - не сдерживаясь, выпалил он...
--
Ты увлекаешься радиотехникой? - ззаинтересовалась бабушка
--
Ба, он мечтает построить телевизор! - Женя с таким презрением произнесла "мечтает", что ему стало совсем неловко...
--
Если тебе это поможет, я могу подарить... забирай... когда в сорок первом году его забирали, чтобы мы не слушали вражеское радио - он работал, а вернули в прошлом году - молчит, и никто не берётся его починить... но он тяжёлый, по-моему...
Какая там тяжесть! Он две недели сходил с ума, пока отец, наконец, не согласился поехать с ним и забрать драгоценность. И снова они поехали вместе с Женей, и он уже не думал о том, что целовал её здесь в первый раз в жизни, он горел приёмником... который потом так и не починил, а лишь разобрал на детали...некоторые и до сих пор живут у него в доме... трансформатор приспособленный для питания лампочки... и вот эта катушка, поблёскивающая матовой проволокой у него в руках на панели...
Он собирал приёмник по схеме, вырезанной из "Пионерской правды", достал уже всё необходимое, даже один наушник, проверенный в радио розетке... дома у одноклассника - у них такой не было... но никак не мог достать самое главное: вот этот поблескивающий бугристой поверхностью сквозь слой пыли кристалл для детектора... "сердце приёмника"... он "преобразует электромагнитные волны", слова под схемой запомнились навсегда...в одну сторону ток пропускает, в другую - нет... только в одну сторону... к нему в приёмник...
На новые Женины подначки: "Ну, что? Как твой приёмник?.." Он молча хмурился и отворачивался, ему не удавалось сделать равнодушного вида, а её вопросы были вовсе не потому, что она за него болела - просто подсмеивалась... хорошо ещё, что другим не говорила...
И когда, наконец, отец принёс ему добытый где-то детектор, он обрадовался ему, как высочайшей награде, как невыразимому счастью... и ожила вся его тщательная собранная без единой пайки (потому что паяльника не было) и проверенная десятки раз схема... он царапал и царапал проволочкой по кристаллу, отыскивая наилучшую точку соединения... в этом единственном наушнике он явственно услышал, наконец, сквозь шорохи и треск такой родной и пугающий голос Левитана: "Говорит Москва"! Это было настоящее счастье, и Женя согласилась забежать к нему после уроков, чтобы удостовериться, что он не врёт...
Она слушала, приложив наушник и чуть наклонив голову, а он, снова найдя самую лучшую, самую громкую точку остриём проволочки на кристалле, дарил ей в этот момент всё, что было у него дорогое и опять поцеловал её в изогнутую тонкую шейку, пахнущую так сладко чем-то уже знакомым и родным... она опустила руку с наушником и внимательно глядя на него совсем не сердито и очень по-взрослому сказала:
- Федь, ну не хорошо это делать без любви, просто так...- и тогда плавясь в жаре, охватившем его, - он пересохшим горлом прошептал то, что осталось на всю жизнь: - А я... я люблю...- он вдруг весь подобрался, и уже тоже не по-мальчишески взросло сказал самые главные, как оказалось, слова в своей жизни: - Я люблю тебя, понимаешь... - и от этого музыка в наушнике заиграла звонче...
Он потому и не выкинул, и не разорил этот приёмник, потому именно, что каждый раз потом, как он натыкался на него, слышал голос Левитана, музыку, как позднее выяснилось "Рондо каприччиозо" Петра Ильича Чайковского... и свои слова... мальчишеским хрипловатым голосом из пересохшего горла: "Я люблю тебя..."
Приёмники ему строить не довелось - не поступил в институт... два года подряд... он хотел только в Энергетический на радио факультет... а там нужен был блат, чтобы одолеть невероятный конкурс в тридцать с лишним человек на место... подоспела армия... а во флоте служили пять лет... ему повезло... он вернулся через четыре с половиной... Женька училась в медицинском... её семья переехала на Садовое, они поменяли свою квартиру, которую получил отец от завода, она стала такой красивой, недосягаемой... сама поцеловала его при встрече и ладошкой вытерла помаду со щеки... внутри у него стало пусто, и колени начали подгибаться... "Ты там тоже крутил ручки настройки?" - спросила она, смеясь, и он только кивнул головой в знак согласия... - действительно, он дежурил на радиоперехвате, крутил ручки сутками и выучил английский и арабский так, что его приняли в институт военных переводчиков сразу на второй курс... оказалось, у него способности не только к радиотехнике... Максим, за которого она собиралась замуж, был постарше и уже с положением на работе...Конечно, конечно, а что он, Федька, когда-то ещё встанет на ноги и сможет семью обеспечить...
Он поехал к её бабушке. Зачем? Она жила всё там же в Большом Харитонии, дом на углу... совсем постарела, но не выглядела дряхлой... теперь повзрослев, он почувствовал, откуда в Женьке столько грации и породистости... раньше об этом говорить боялись... а он уже давно, ещё тогда удивлялся этим выжившим в страшное время людям старого закала, прошедшим через столько страшных ворот...может быть, природа сохраняет их для продолжения человеческой породы, по справедливости естественного отбора... он смотрел, и смотрел на пожилую женщину, ещё более потемневшие портреты на стене, на те же занавески и кружевные салфетки на круглых столиках под подсвечниками...
--
Ну, как приёмник? - вдруг засмеялась в разговоре бабушка, - Помог тебе? Фёдор?
--
Да, вроде нет, не стал я радиоинженером, как мечтал...
--
Я не об этом, Федюша, - перебила его бабушка, - Женька тогда так благодарила за приёмник меня, что я поняла, как она к тебе неравнодушна... - он вспыхнул и ничего не ответил...- Да, - вздохнула бабушка...- Насильно мил не будешь! - все знали, что ей не нравится выбор внучки...
--
А сама коробка от него пустая стоит... я ещё, может, в ней что-нибудь соберу... она, как память... - пролепетал Фёдор
--
Память короче вещей. - вздохнула бабушка...
Когда в Ташкенте случилось землетрясение, Женька поехала добровольцем с бригадой врачей... и не вернулась. Никто не видел, как она погибла. Никто не нашёл её тела. Поэтому объявили без вести пропавшей...
Он думал, что сойдёт с ума... сначала рвался искать её... но туда не пускали. Это была закрытая зона - "жертв и разрушений нет", как объявили газеты и радио... потом он решил, что может быть такой невероятный случай, и она осталась жива, но махнула куда-нибудь за границу... как и почему вдруг, он не объяснял себе... хотя вовсе не "вдруг"... она много лет уже читала западные журналы и модничала, и частенько говорила "у нас - у них"...
Потом он встретил её Максима с новой девушкой и как-то успокоился. Может быть, сам того не сознавая, удовлетворил свою ревность... он считал, что она осталась его, его Женькой... и чувствовал её запах... и жениться никак не мог - у него была она, Женька...не замещалась никак...
Он спрятал свою фанеру с детекторным приёмником... коробку с чёрной шкалой от бабушкиного приёмника... чтобы поменьше напоминали, каждый день не попадались на глаза...
Потом всё же женился. Иногда, правда, попадал в неловкое положение, потому что называл жену невпопад чужим для неё, а для него единственным, женским именем, и думал, что ему-то всё равно было, на ком жениться, надо было себе подобрать женщину хоть с подходящим именем, тогда бы не было ошибок и обид, и подозрений... Женька и Женька...
Жили они мирно... только нежности никак не возникало... и не становилось у него пусто где-то в солнечном сплетении, как около Женьки, когда она стояла близко, и он невольно начинал губами искать её... а он всё ждал, что откуда-то вернётся к нему эта Женькина нежность... и она, действительно, неожиданно пришла, когда родился вот этот Малыш. Не сразу, конечно... после... когда сынишка неожиданно страшно заболел, и он пол Москвы на ноги поднял, а достал какие-то сложные "ихние" уколы, и от первого же мальчишке стало легче - ну, на глазах просто полегчало...
Тогда он и почувствовал, что к нему прилетело что-то обратно от Женьки... она словно драгоценный детектор открыла дорогу чувствам в его сторону, которые от него к ней когда-то шли, а теперь возвращались... годы, память, вещи... это всё такое хрупкое, преходящее... а вот чувства... чувства... он был уверен: с ними ничего быть не может...