Аннотация: Монолог человека, рассказывющего кому-то о лесоповале , где работают одни бабы.
Михаил Садовский
Надо идти
Отложи дела и возьми себя в руки. Это будет трудная дорога из прошлого. Очень трудная. Но ты знаешь, что дойдёшь. Я не знал. Я верил, но не знал, а потому шёл без всяких надежд, но потому, что надо идти, надо жить.
Когда бревно скатывалось с обрыва бабы рассыпались по сторонам и садились прямо на снег, с закрытыми глазами и опущенными подбородками, садились, чтобы немного перевести дыхание и дать отдых ногам. А стволы в это время катились по склону вниз к реке, выбрасывая в сторону недообрубленные ветки, как они когда-то свои руки в кадрили, когда вращались в танце на околице. Вот - раз! И ветка распрямилась. А потом подбоченила ствол, и он опёрся о её локоть, и подпрыгнул немного, и провернулся, чтобы снова она распрямилась и хлестанула по склону так, что снежная пыль порскнула во все стороны радостно и стремительно. А потом надо было подняться, оторвать отяжелевший зад от кочки, распрямить залубевшие на морозе ватные штаны и сделать самый трудный - первый шаг. Это был шаг жизни. Сделай его, и потом будешь идти и идти... долго, трудно, с кровавыми приклееными высохшей сукровицей к фалангам пальцев портянками в жёстких насквозь промёрзших валенках, с мыслями о Ваське и Федьке, об обеде, о том сколько промёрзлой картошки осталось в мешке и на сколько её хватит, о послезавтрашнем воскресенье и счастливом мгновении, когда можно, открыв глаза, ощутить сразу всем телом, что не страшно ещё полежать и понежиться, радостно не поверить даже, что сегодня выходной день и никуда не надо идти и ни кому не надо отчитываться за это... но если ты не сделаешь этого шага... не надо об этом думать. Не надо. Потому что никому за три года не удалось совершить этого - не сделать первого шага. Никому, кроме тех, что после того в последнем уборе на телеге, запряжённой пегой кобылой, чудом не съеденной с голодухи, во-первых, именно потому что была крайне необходима, а во-вторых, неумеренно тоща, ехали, по-барски не шевелясь и даже не озирая окрестностей, к своему последнему обиталищу да и в самом строгом праздничном платье.
- Цо там говорить. - Это можно припомнить, как звучало, или подслушать у старых людей, а вернее сказать, только у старых женщин, которые тогда только и жили там, а сегодня ещё не испоганили своей речи новомодными наростами, горбами ударений и скрюченными зацепками пустых слов, никому не нужных, а так приблудных из разных телевизоров да начальственных окриков...
Не накатаешь стволов - нечем топить, нет на что сменяться - "ни хлебця, ни карасина, ни таблетков - ни хрена. Подохнуць, дак и везци никто не по`йдець!
А когда мужик какой забредал из вольноотпущенных или пораненный и списаный с кона в мясорубке, то могли и порешить друг друга, если кто его за штаны от другой оттаскивать решался, потому что такого бабьего голода никакая лесоповальная каторга не удовлетворяла и не успокаивала, а воспоминанием об одной сумасшедшей ночи можно потом целый год жить...
Запоминай, Запоминай...
Когда этот снег сходил и река, отсалютовав и отлютовав, успокаивалась, а в полях начинало вылазить некое подобие зелёного ёжика по всем косогорам и ложбинам, падала баба лицом вниз на тыльные стороны ладоней, закусывала кожу зубами и выла молча, внутри, надрывая себе не только сердце и душу, но глотку, стиснутую спазмом и забитую всем, что разбавляет рыдания и освобождает от них на воле, в другом месте и в другое время, более подходящее и спокойное...
У Люськи бы всё сошло хорошо. Она умела делать первый шаг, да ещё крякнуть и матюкнуться хватало сил. А тут она встать не смогла... с постели... то ли перепереживалась, то ли, что вспомнила не вовремя, и сердце где-то разорвалось немного... ещё, конечно, не до конца, но уже в пляску с бревном погнать не могло... и тут неслыханное дело - Васька то и нагрянул. Как и за какие подвиги ему отпускное свидетельство и аттестат выписали на дорогу и довольствие, понять никто не сумел. А он заявился через снег прямиком, потому что дорога-то только до станции считалась, а что потом ещё полсотни вёрст надо добираться, а машины нет, а кобыл всех пожрали - и пёхом только - это никому невдомёк... эти дни в счёт отпуска шли, а не в счёт дороги, мать бы их... да начальство то само в снегу по пояс торчало, если не сказать крепче... Короче, он весь день пёр и ночь, а утром раненько, затемно юркнул в дом и прямо в койку... Люська, конечно, спала и ничего не сообразила сразу, а он так тихонько с краюшку прилёг на одно ребро и руки по швам... а когда они разобрались, что к чему, да начали волтухаться, она и обмерла под ним... Он перепугался страшно. В окопе так не боялся, хотя тоже ничего хорошего об этом житье вспомнить не мог, но тут: туда, сюда... ни врача, ни фершала, ни сестры какой... бабка Паня стала отпаивать Люську да приговаривать, а он послушал, послушал, кинул полость на сани, глянул на эту кобылу дохлую похоронную, ёкнул её ногой по боку ни за что, опять матюкнулся, сам впрягся и рванул под гору, а там все, кто живой был, высыпали и видели, как он на косогор напротив взлетел и потом исчез за вершинкой... там дорога вниз бежала...
Самое-то интересное, что Люська потом точно в положенный срок произвела на свет здорового Ваську, а тот, что смастерил его ей, вернулся тоже домой, но покалеченый... хотя сам считал себя счастливым и, когда восхищались сколько ему орденов понавесили на грудь, досадливо сплёвывал и говорил, что его главную награду не видать никому и незачем, а Люська сыто улыбалась...
Вот это ты и запоминай: награды то не видать никогда! Те, что блестят - даром не нужны, железка и есть железка, а главные, которые через голову идут... жизненные... пока ноги ходят, всё через голову идёт... и бревно, что тебя кормит, и пуля, что в тебя летит, и женщина, что твой лист, без которого ты стволом быть не можешь - умрёшь, как дерево, с которого ветки ободрали. Корни есть, а листьев нет. Значит, не жить. Хоть весна во всю полыхай!
А кто это понимает, живёт по-другому. И когда новенький, присланный из района, на Люську глаз положил, Васька его одной скрюченой, а второй здоровой так отделал, что тот в больнице месяц кувыркался с одного света на другой, но выкарабкался. Правда, доктору спасибо, а то бы Ваську навсегда... ну, как полагается, а так списали, как инвалида, да единственного вернувшегося в хозяйство, на мелкое хулиганство на почве ревности, значит, и через год он вышел.
Тогда этот новенький, что в начальстве пребывал, уехал всё же, сообразил, что ему не зря такое говорили те же бабы, которых он по очереди навещал, - берегли его. Может, жалели, может, виды имели - для себя берегли... это ведь такое дело - ничего не поймёшь, не взвесишь... может, какая и любила...
Детишек, в самом деле, прибавилось... которые покрасивее, те, может, правда, от любви, которые так... тоже... от любви... плохих-то детишков не бывает...
И рассказывать дальше совершенно нечего, потому что уже столько наврали, навалили дерьма на это время, что лучше не ворошить, сам понимаешь... а ты запоминай слова, да глаза... лучше бы запахи - они вернее всего, но это уж, кому как повезёт, потому что запах - такая материя, что из него может возникнуть всё до мелочи - даже тело и его тепло, и сладость такая, когда рука по нему не то что скользит, а тормозится от гладкости, и вот вот, кажется, лёгкий такой скрип услышишь, как будто две камышины потёрлись под ветерком друг об друга, но... это кому как повезёт ... это и запоминать не надо, это само...
А Ваську ты уже знаешь... ну, знал... башковитый, конечно, человек получился. Это только у очень сильно любивших такие дети получаются, они Богом отмеченные, поэтому он собрал все свои запахи и всё... теперь не пропадёт... по запаху, если надо, обратно всегда дорогу найдёт на могилы поглядеть... а больше ему тут искать нечего... остался косогор с прокатанными двумя колеями - это не от ствололов, это, когда бабы обратно в гору карабкались, от их сапогов и коленок остались такие - теперь травой позаросли, поокруглились и остались. И всё. Могилы тоже остались... только кресты все погнили и древоточцем съедены, а холмики, конечно, ещё ничего, но скоро некому будет место показать, и случайный человек их за кочки примет. Или вовсе пройдёт мимо... не обратит внимания... сколько по свету беспризорных людей лежит - ужас сказать - сосчитать невозможно.
Он теперь при деньгах и мог бы и надзор сделать, и камень в наши места приволочь - он и в отца, и в мать - ему полсотни вёрст без роздыху по снегу - запросто... да что толку. Памятники же для живых ставят. Памятник - он и есть памятник, напоминать живым. А живых то вокруг - никого.
Запоминай. Запоминай, как жизнь распоряжается.
Мы все родственники... Надо идти. Пока идётся - надо идти, понял?
Я могу, конечно, тебе ещё рассказать и про Ваську, ну, про старшего, конечно, про этого, что говорить, про него газеты часто врут - читай, если нравится, и про Люську могу... но ты лучше домысли сам. Потому что умерли они своей смертью, если веришь, что её в них не война втиснула. Один другого на месяц перегнал. Я ж тебе про дерево говорил.
Ну, и всё. Это бахвалиться по-разному можно, а болеть и умирать, только, как Бог назначил - у него не больно то большой выбор...
От такой любви, как у них, в феврале, случается, почки не только набухают, но лопаются, и знаешь, всё равно цвет из них идёт весной, только очень короткий, но пышный такой, буйный - раз... и всё. Потому что они уже ране отцвели. А людям и других цветов хватит... но главные те, что внутри успели... понимаешь...
Э-эх, баба Люся бы тебе лучше объяснила, наверное, я то, как сам понимаю... но мне такого счастья пережить не довелось... только внутри что-то будто начертано, и как глаза закрою вечером, они ко мне все являются и, вроде, исповедоваться начинают... я дыхание-то затаю, не пропустить бы чего, а засыпаю... сколько раз пытался, а засыпаю...
Так, что надо идти, идти... только в дороге прошлое встретить можно.