Аннотация: Рассказ о любви женщины и мужчины, который младше её на семнадцать лет
Михаил Садовский
ОДИНОЧЕСТВО
Авеню, на самом деле, было узенькой улочкой, засаженной деревьями. Их багровые листья в закатном солнце казались налитыми кровью. Машины стояли вдоль неё, уткнувшись друг в друга, и отсутствие людей не удивляло и не мешало.
Здесь, в чужом краю, происходило невероятно трудное перестроение понятий, привычек, вкусовых ощущений, а жизнь, впитанная им за столько десятилетий, даже не то что сопротивлялась этому, а просто текла и текла, не обращая внимания на чужую луну, отвратительный запах скунса неизвестно откуда, горы грязи, называемые мусором, - на всё буквально... тут даже любовь... хотя не стоит об этом говорить... и боль была другая.
Только одно было тем же самым. Одно едиственное - одиночество. Одиночество. Потому что для него не нужно ничего, кроме самого себя. Ничего. Ничего... ни расстояния, ни толпы, ни драматических событий. Одиночество - это необходимая берлога души, накопление для сильной работы потом, когда оно кончается, или... бывает, оно никогда не кончается... просто не все об этом знают.
Он знал. Он знал это отчуждение разных видов, иногда даже ему казалось, что их в мире двое: Он и Одиночество... но это был совершеннейший обман из-за необыкновенных его способностей: тонкости ощущений и неопостижимо буйного воображения, умеющего не только рисовать прошлое и фантазии, но заглядывать вперёд. На самом деле. Для верующих - сатанинский знак, для неверующих - возбуждённый восторг или страх, для него - повседневная жизнь...
Он осознал одиночество давно. Трудно сказать, сколько дней, лет назад... давно... он его увидел и понял, что жизнь разделилась на две части: именно этим мигом, ничем не примечательным, кроме самой догадки, ставшей материальной - такой ощутимой и близкой, что её можно было разглядывать, прятать, раскрывать и называть... именно этим многих пугающим словом...
Оказавшись в нём неожиданно, он сначала не поверил в то, что произошло. Потом уговорил себя, что в жизни надо пройти через всё, хотя в душе понимал, что это не обязательно. Как человек деятельный, стал использовать свою энергию, чтобы изменить случившееся, и всё больше погружался в него по мере использования своей энергии.
Тогда он решил расширить круг своих усилий и поехал за кордон, может быть, надеясь убежать от самого себя, а может быть, надеясь на чудо...
Он всеми силами души хотел вновь быть вдвоём, потому что иначе не понимал: зачем всё остальное? Он категорически не мог жить при искусственном свете - ему необходимо было солнце...
Он слушал одно - понимал другое; глазами видел картину, но в голове она трансформировалась в совершенно иной вид; он отметал все запахи и жил одним прежним, не испаряющимся и не встречающимся нигде...
По снегу ползло синее одиночество. Туча набегала на луну, мелко пупырчатый наст темнел, потом свет снова наползал, тень пересекала двор легко и бесшумно. От этого движения затерянность в мире ощущалась особенно болезненно. Лоб холодило оконное стекло, колени упирались в тёплые брёвна сруба, мыши возились, укладываясь спать или отправляясь на промысел... некому было бросить слово. Некому. Оно падало в пустоту. В синюю тень. Скользило по насту, обходило стволы яблонь. Ничто его не задерживало... это слово катилось на роликах своих "о": о-ди-но-чест-во...
И в сороконожьем повторении катящейся буквы был какой-то исход...
Из чёрной дыры в сугробе под яблоней высунулась мордочка... собственно говоря, эту мордочку надо было домыслить, потому что она сливалась с чернотой зиявшего и заполненного теперь ею отверстия, но зато блестели глаза - по искорке луны в каждой крошечной капельке агатового глаза. Они подвигались влево, вправо и замерли... в этот момент сверху от еле ощущаемого ветерка упала сосновая длинная иголка и оказалась на снегу перед мордочкой. Иголок было две, связанных у корня мягкой смолистой желтовато-мшистой крошкой. Уж этого он рассмотреть не мог, но видел, ибо это было то, что он видел и знал ежедневно... носик мордочки понюхал упавшее перед ним и приподнялся, остренько втыкаясь в воздух, - тюк-тюк-тюк... наконец, высунулся больше, больше - и зверушка тенью проскользила по насту, не оставляя, как и положено тени, никакого следа, проскользила к забору, проскочила между штакетин и вырвалась в поле. Как раз, будто она задела на ходу главный театральный шнур, и упал кисейный занавес, и поле стало сквозьоблачно серым, без теней, без скользящих землероек, неизвестно зачем проснувшихся, и без края. Совсем без края. "Полюшко, поле. Полюшко широко поле..."
- Полина! - разнеслось без эха далеко - далеко. - Полина... Полюшка! Полюшка!- а-а-а-а! Полина!
Она пришла, когда ему было семнадцать. Ничего не предлагала, не спрашивала. Что ей было спрашивать у него? Она его знала - он на её глазах вырос в её же классе за партой. Она долго сдерживалась, пока решилась. Привезла сюда и долго-долго смотрела в глаза. Что она тогда рассмотрела, он так и не узнал. Она про это никогда не говорила. Она вообще мало говорила, и он про неё знал только то, что потом было у них вместе. Она продолжала его образование, учила его по-учительски терпеливо и любовно-ненасытно. Он никогда не думал... не задумывался, что она вдвое старше - ровно вдвое... а потом само собой этот промежуток стал сокращаться. Она с ним молодела, а он мужал. Когда ему исполнилось двадцать пять - они сравнялись, когда ему оказалось тридцать, он стал старшим...
Теперь ему сорок... почти сорок один... Он стоит у окна, уперевшись лбом в стекло, смотрит на уставленную машинами авеню и понимает, что мордочка вернётся в норку, иголки упали вдвоём на засыпанную такой же хвоей подсосенную лунку, облака сольются, и свет опять хлынет на сад, забор, поле... он всё равно ни к кому не притулится... он всегда будет там, в этой сыроватой натопленной избушке, точно, как в первый день, обнюхивать в первый раз в жизни голое женское тело, чтобы запомнить навсегда и носить в памяти эту ауру, которую ничем невозможно разрушить - ни временем, ни болью - потому что запах даже менее материален, чем звук и слово... и, чтобы убедиться, что это так, он притащился в эту жуткую даль, отброшенную не расстоянием, а противоположностью, хотя знал заранее, как это будет, и что её он не найдёт никогда.
Вот как она ушла через поле за кривым штакетником навсегда, чтобы навсегда же в нём и остаться. Ушла, как оборвалась в пропасть - незамещаемая, незабываемая, неповторимая, незаменимая, несравнимая, неописуемая... и самое прочное "да" в этом "не"... охраняемая своим запахом, хрипловатым приглушенным смехом, дерзкими стонами и бесстыдными сладкими словами, которым научила его, и от которых он столько лет постоянно жил в ими организованном для самих себя пространстве...
"Милый. Теперь послушай меня и не паникуй. Я должна это сделать. Не ищи - бесполезно. Дело даже не в том, что ты найдёшь моё тело. Всё... послушай... через два, максимум три года у меня начнётся страшная болезнь, от которой пока ещё не спасают - у нас в семье все так умирали... я ведь до пятого колена свой род знаю... конечно, может произойти и чудо... чудеса бывают... но тебе нужно не это..."
Он знал всё, что она ему написала, заранее. Предчувствовал. Он знал это и не произносил не только вслух, но и мысленно. Потому что его воображение рисовало со слов, и нарисованное потом превращалось в реальное. Он ещё и потому молчал про это, что знал, как она непередаваемо права. Она не могла уйти слабой, она не хотела уйти сильнейшей, она уходила равной, потому что пришла к нему равной и не жалела его, когда их казнили моралью, - закаляла. Всё делила пополам. Поровну. И один момент его жалости по причине её слабости перечеркнул бы всю её жизнь. Она знала это и боялась оттянуть ещё и ещё свой шаг, чтобы не дай Бог не задержаться лишнего мига - лучше пожертвовать своим, чем? Счастьем? Кусочечком своего счастья?.. Но уйти так, сознавая свою силу и страсть - это не счастье??? Тогда что оно?!
Он это знал. Что она так думает. Знал, что она права. Поэтому сам себе не говорил этого. Не знал только одного: когда это случится... и про рок их семьи не знал... слава Богу! Что бы ему тогда: клясться, что спасёт её, что любовь... какой пошлостью опорочить их вечное? Она и от этого спасла его...
Впечатление было такое, что Луна и Землеройка как-то общаются... кто из них кому нужнее, ещё как сказать... можно, конечно, примитивно подумать, что зверушка дожидается, когда в сумраке набежавшего облачка совершенно незаметно проскользнёт в норку... но почему же не так, что Луна видит её попытки к обратному пути и прячет от опасности своей тенью...
Удивительное дело - она никогда его не жалела. Ни в своей ненасытности, ни в жизненных невзгодах, которые они преодолевали, но он благодаря этому всегда был её мужчиной, и он так остро постоянно чувствовал это, что не только не возникало даже преддверия ревности, но скрытого и доступного его тонкости предощущения. А она была очень привлекательна! И после того, как сошлась с ним, и он повзрослел и набрал силу, казалось, двигалась и жила в поле его обожания и обладания, и это так чувствовалось окружающими, что ни один не мог пройти, не отреагировав...
В лыжном свитере с обтянутой грудью она мелькала между стволов упругой рысью, или бежала летом к реке по откосу луга, и ноги её ставились на траву невыразимо красивее даже, чем плюсны иноходца, или ночью в окрытом лице с разбросанными по подушке волосами ему мелькали все Хлои и Самари... и он никогда не задавался вопросом: почему она выбрала его? Такая эффектная, острая, лёгкая и уверенная...
"Я не знала дождусь ли своего, милый... но когда увидела тебя в шестом классе, поняла, что ты тот самый, кого я придумала... вот тогда и стала ждать... ты ведь не чувствовал этого, правда? Ты всегда был таким, как я хотела, не потому что "я хотела" - ты был таким. Значит, я не ошиблась..."
Письмо он знал наизусть. Сначала искал в нём какой-то шифр, скрытый намёк и верил, что если его разгадает... но это было недолго... Он её тоже знал хорошо... за двадцать три года четыре месяца и три дня они не расстались ни разу. Это с тех пор, как появились вместе в этой избушке...
И он всегда ждал её. Утром - когда вернётся с работы, в театре - когда окончится спектакль, вечером - когда настанет ночь... чтобы остаться с ней вдвоём. Ждал всю жизнь, не чувствуя ни раздражения, ни какого-либо неудобства - а только одно нетерпение. Нетерпение, как после первой встречи, в их избушке. Это тогда он начал ждать её, не прерываясь ни на одну минуту...
Они были равны в этом ожидании с той только поправкой, что она ждала его дольше на четыре года. Ждала, когда он даже и не догадывался об этом, а если бы узнал, то не смог бы понять в силу своего совершенно детского возраста.
Они не могли жить друг без друга. Эти часы, проведенные врозь, были лишь промежутками между моментами жизни. Паузами в летаргическом состоянии ожидания. И у него. И у неё.
Такие совпадения, наверное, образуются в природе весьма редко и, как видно, для кого-то высшего служат эталоном.
Во всяком случае, сослуживцы потихоньку сперва подсмеивались над ними за спиной, потом удивлялись, а уж совсем не заметив никакого охлаждения в их неудержимом и нескрываемом стремлении друг к другу, завидовали, но беззлобной и бесполезной завистью, ибо никак не могли даже тончайшим краем представить себя на их месте в своём супружестве или сожительстве, при несомненно большей своей практичности и несравнимом благополучии. Может быть, им представлялось рутинно скучным такое постоянство или казалось выпячиваемой гордыней - но совсем недолго, потому что ничто не менялось в отношениях этой пары, и не было ничего заметного, что показало бы их внимание к интересу окружающих. Они так жили. Другого и не скажешь, потому что по-другому жить не могли. И окружающим понятно становилось вскоре, хоть и трудно было поверить, что это тоже явление природы, как дождь, снег, радуга или туман, как ветер и тень в лунную ночь...
Больше того - окружающие не смогли бы утвердительно ответить: а вообще, замечали они кого-нибудь рядом или нет, хотя были и отзывчивы, и общительны, и дружелюбны, но настолько поглощены друг другом, что слыли эгоистичными гордецами и не обращали на это никакого внимания.
"Винюсь перед тобой, что не родили детей. А я так хотела. Но знала, что должна буду уйти, и какими бы взрослыми они ни были, они бы одним своим присутствием не позволили мне сделать это... прости, меня... я знаю, всё знаю... и у тебя непременно будут дети... знаешь, милый, я тебе сейчас скажу самое главное. Они непременно должны быть у тебя - дети, потому что в них обязательно останется всё наше с тобой, и какой бы сильной я тебе ни казалась, я просто... я хочу этого... они будут, вот увидишь... непременно, и ты будешь счастлив с ними... для отцовства тоже нужны и возраст, и мудрость - они теперь есть у тебя..."
Он представлял, как она уходит, с сумкой за спиной и рукой, обхватившей ремешок на уровне груди с левой стороны, как раз, где он любил просовывать свою ладошку и тыльной стороной прижиматься к ней... уходит, не оглядываясь, чуть виляя бёдрами и качаясь из стороны в сторону, потому что непременно ступала на более сухие места на дороге, и косынка её сначала всё опускалась и приближалась к овалу горушки на уклоне, пока не исчезла , а потом стала подниматься и подниматься на той строне оврага и уменьшаться и уменьшаться вместе с ней самой от расстояния.
Теперь он знал, что делать: он должен сжечь избушку, и она непременно вернётся на пепелище, почувствует беду и вернётся. Не может не почувствовать. Вернуться на место и сжечь. А потом опять ждать. То есть ждать он всё равно не переставал, но ждать именно там...
Он бросил в сумку бритву, толстую тетрадь для записей, которую она ему подарила в самый первый день, сел в машину и погнал в аэропорт.
"Она вернётся", - твердил он, формулируя и обозначая словами своё желание, - "Она вернётся", - он знал силу воплощения своих слов и верил, что она почувствует, потому что они связаны одним кровообращением, несмотря ни на какие расстояния, знал, знал, что так будет. Должно быть, как возвращается Землеройка в свою норку, как падает Иголка с дерева на устланный хвоей снежный круг, как Луна, неподверженная никакому влиянию, управляет всем и покрывается облачными кружевами, - "Она вернётся". И он чувствовал, что она тоже уже начала движение. Может быть, почувствовала его решимость и тоже летит над океаном, или трясётся в жёсткой холодной электричке, или уговорила кого-то из своих друзей выбраться из постели и везти её в промозглой ноябрьской темноте...
Движение продолжалось уже несколько часов, когда неожиданная мысль вытолкнула его на поверхность из напряжённого полузабытья, и он всматривался и всматривался в неё, боясь формулировать словами, чтобы не остановить движения и не рухнуть в бездну вместе с самолётом: а имеет ли он на это право, если она этого не хотела?
Он застыл в недоумении. В первый раз с тех пор, как они стали одним целым - у них были разные желания. Оказалось, что это возможно. Что одиночества не сливаются.
Если она решила по-другому, если она видела нечто, чего даже ему со всеми его обострёнными чувствами и тонкостью на грани болезненности воображения не доступно - не доступно, как ей, потому что она женщина, потому что она женщина, наполненная любовью и умеющая делить эту любовь...если, вероятно, она несла в себе это нечто целую жизнь, если она так решила, имеет ли он право...
И он не стал дальше формулировать вопрос, чтобы не рухнуть в страшную бездну...