Аннотация: Рассказ о жители посёлка, который в своё время был раскулачен, но не смирился, построил большой дом, конфликтует с властью и занимается торговлей около магазина.
Михаил Садовский
ГЛЕБ МАКСИМЫЧ
К тем годам безвременья, о которых пойдёт рассказ, рынок в посёлке совершенно захирел. Церковь Петра и Павла снесли ещё в тридцатые годы - не осталось даже фундамента, и только старожилы могли показать, где она стояла. Ряды почернели, навесы над ними прогнили, покосились и грозили рухнуть. Забор не зиял дырами, а был сплошной дырой, прерываемой еле стоящими пьяными столбиками. В углу площади заросла по крышу крапивой и репьём непонятного цвета керосинная лавка дореволюционной посторойки, в которой, говорят, был знаменитый на всю округу "Торговый дом колониальных товаров Купца Сумбатова". Всё являло тут отношение обречённости и безразличия к самой жизни. Люди шли с электрички мимо и даже те, кто привык много лет назад обязательно завернуть сюда по дороге, чтобы выпить баночку варенца с половинкой французской булочки или купить пучок редиски и солёных огурчиков из кадки, даже они только переводили взгляд налево, на эту мертвую площадь без торговцев, подвод, машин и обычной людской суеты повседневной жизни, а потом опускали глаза и вздыхали... вздыхали от жалости и безвозвратности потери, понимая, что самим ничего не исправить - не позволят, а ждать от властей нечего...
У Глеба было другое отношение к власти - как к ненавистной любовнице, от которой нет сил отвязаться. Каждый раз, когда она по его словам "поимеет его", он готов был взорвать всё вокруг, чтобы закончить разруху, начатую ею, но кроме громогласных протестов и проклятий ничего не получалось. На него давно махнули рукой все официальные лица, а жители сторонились его в такие моменты, чтобы их не причислили к сочувствующим.
По воскресеньям он выкатывал свою тележку невиданной конструкции на двух огромных колёсах с длинными оглоблями, которые сам захватывал подмышки, устанавливал на низкий её пол две здоровых бочки: одну с квашеной капустой, другую с солёными огурцами и катил высокий и жилистый прямо к магазину - стекляшке, прозванному так за невиданного размера стеклянные витрины: "Ну, прямо, как в городе"! Около магазина он опускал оглобли, подкладывал под колёса обломки кирпичей - ставил телегу на прикол - и начинал торговлю. Засолы его славились, и шли к нему даже хозяйки, у которых своего было припасено на весь год. Секрет он знал какой-то, шедший, видно, от дедов. На первые вырученные деньги он брал бутылку, выпивал тут же, закусывая своим товаром, и начинал "выступать".
- Голодранцы! От зависти всё, безбожники! Николай, Николай, поди сюда! - кричал он, завидев знакомого человека, - Поди, я расскажу тебе, как они моего отца убивали! Ироды проклятые!. . . не бойсь! Чего они тебе сделают! Вот я не боюсь их!. . - сначала милиция пыталась урозенить его. Прогоняли с места и объясняли, что частная тогрговля у магазина запрещена, а надо идти на рынок, платить за место и там торговать.
- За место! - орал Глеб, - За какое место! Вы его так испоганили, что и ступать туда боязно! Зачем церкву ликвидировали? У нас не запрещено справлять обряды! - его несколько раз забирали силой в милицию, но он и там орал, не унимаясь, - Посадить хотите?! Рот заткнуть!.. Не выйдет! Кто на меня, старика руку подымет? Антихристы! Не победить вам русского человека! А в тюрьму загоните - пожалеете: я, как протопоп Авакуум сяду! Я вам и тюрьму развалю! Такую всем правду расскажу, что тюрьма на революцию пойдёт и сметут вас поганцев! Ещё доживу я поглядеть на это!.. - потом все имеющие власть поняли, что самый лучший способ борьбы с ним - не реагировать. Мало ли юродивых по Руси ходит. Так в детстве родители учат своих обиженных чад: "А ты не обращай внимания - ему надоест дразнить"! Люди, может, и сочувствовали тому, что он высказывал, да боялись хоть как-то проявить это и, опуская глаза, проходили мимо. Или какая-нибудь старуха, покупая у него два фунта огурцов, а торговал он по старым меркам и со старым удивительным рычаговым безменом, возражала ему потихоньку, будто торговалась.
- Брось ты, Глеб Максимыч, кому польза от твоих речей! Пожалей домашних-то - как потом дочери и внукам жить тут?
- А неча тут жить, - распалялся и орал на всю улицу Глеб, - Неча! Я им твержу, твержу - неча! Да кто теперь стариков слушает! Что у меня денег что-ли мало? Да мне на всю семью на целый век хватит! А стою я тут, потому что дело! Это моё дело! Я им дуракам твержу: тикайте отсюда да открывайте дело в чужих краях - жить будете пристойно, и Богу хвалу возносить, и храм построите, и назовёте Николы заступника взаместо разгромленных этими антихристами.
В такие дни все домашние его не выходили со двора, а если и появлялись на улице, то лишь позади огромного, сложенного из белого кирпича красавца дома, который построил он на месте сгоревшего, вроде нарочно подожженного им сам. Как доносила молва, получил Глеб за утрату большую стаховку. Пытались его ковырнуть по этой части, таскали по судам да проверкам, но никто не знает толком - то ли, правда, чисто всё было, что врядли, как говорил народ, а скорее всего откупился он от этой ненавистной ему власти, от алчных чиновников и местных, и областных. Видать, правда была в его словах, что денег у него на десять домов таких.
Когда рядом с ним многолетние его соседи продали дом под дачу, и приехали в него по первой весне новые люди, Глеб сложил в две банки огурчиков и капусты, прихватил бутылку и пошёл знакомиться.
Закусывали на ещё сырой по-весеннему терраске за столом без скатерти, покрытом клеенкой с невыравнивавшимися после зимнего хранения выступающими складками. Молодой инженер и его жена, купившие по дешёвке дом во времена очередного загула хрущёвской власти по поводу экспроприации собственности, когда из страха дачи отдавали за пустяк, рады были первому на новом месте гостю и слушали его, открыв рот от удивления : "Надо же! И так бывает!" - переглядывались они молча.
- Вы, ребятки, меня не бойтесь. Я что!? Я - пережиток капитализма. Только они этот капитализм не переживут. Вот вы дом купили - и правильно. Детишки у вас тут бегают... . только не в том месте вы дом купили, вот что я вам скажу. В России теперь дом покупать нельзя. Вы на меня то не смотрите - мне они ничего не сделают - уже всех поубивали: папашу моего, его расстреляли, как чуждый элемент, матушку тоже уморили - не пережила она горя! А какой дом был, какой дом! Какая торговля! Не в этих местах. Сюда я после войны перебрался с дочкой одной... сына на войне оставил.... . . немец, конечно, тоже не подарок, хоть с коммунистами воевал. Эти фашисты, ихние, ещё хуже наших. Так выходит! Но разве на земле места мало? Я-то вам рад, конечно, ну, вы я вижу не коренной национальности. А чего вы смущаетесь? Это что плохо что ли? Да вам, помяните моё слово, скоро ещё все завидовать будут - вот увидите! Евреи - святой народ! Им ещё поклонятся будут, и покается мир, что творил, не ведая, и смотрел на горе чужое и убийства, слёз не стирая. За все грехи мир покается! А нет - так и будет в крови жить вечно!.. вот помяни моё слово: откроют ворота, и хлынут потоки, и затопят поля святые. . . - дальше он говорил иносказательно и непонятно..........
Он говорил один, и невозможно было вставить слово - ему нужны были новые слушатели, и он торопился всё рассказать им, боясь, что как случалось прежде, - второй раз ему не удастся завладеть их вниманием. - Ты вот, что Геннадяй (он так произносил это имя), ты подумай, что я скажу тебе конкретно. Ты подумай и не говори мне сейчас ни да, ни нет. - и собеседнику показалось, что старик совсем по-другому выглядит и говорит совершенно нормально, хотя раньше, переглянувшись с женой, они решили, что дед "маленько того" и надо просто из вежливости его выслушать - неудобно игнорировать старика, хотя надо устраиваться на новом месте и нет лишнего времени. - Ты вот что. Послушай. Денег у меня много. Так я их спрятал, что не найдёт никто - убьют, не найдут. Да сгниют они. - вздохнул он. - Ты не пугайся - не бумажки я зарыл, не дурак. А только путь мой прервали: тяга у меня с детства была - я при лавке рос - чтобы дело делать. Мои не хотят вязаться, да и как? А ты послушай. Откроют ворота-то, откроют - и бежать надо, как из Египту... Начнётся Исход новый, вот увидишь. Тогда мои денежки пригодятся, дай Бог дожить мне. Послушай, - он наклонился и зашептал, - Ты дружи со мной. А как откроют ворота, первый уезжай, хоть в одних штанах - не пропадёшь! Я хочу, чтобы отцовы деньги не сгнили - он умный человек был, да об власть споткнулся, а я ему памятник поставить хочу.... да не на могиле, а на века! Чтоб его деньги росли и служили людям! А ты человек молодой, дожить должен и своим деткам путь указать.... . . некому мне довериться - вот что душу гложет. Хочу, чтоб знать наперёд, что не пропадут труды, а где дело - там всем людям вокруг тепло и душе хорошо, и на храм Божий хватит! Вот, где память будет! А что не крещёный ты, велика ль беда! Сын Божий вашего роду, а веру менять великий грех, но деньги сыну Божию на святой дом не грех дать.... . . вот одно моё условие. . . а никто слушать не хочет. . . помяни моё слово.... . . А что ж мы совсем мало выпили! - спохватился он. - Ну, прощайте! Заговорил я вас! А не смущайтесь. . . думаете, умом рехнулся старик? Нет. Много на Руси таких обиженных. Много в чужих краях. А что свяжет нас кроме веры? Что память сохранит? А за просьбу мою - всё отдам, и дело у тебя будет, и дом, и почёт, а состаришься и поставишь напротив храма свой молельный дом, и на стенах напишешь имя своё, так память живёт. Только так. . . а не как велят антихристы, имена сменив, да права забрав. . . всё в Божьей власти, а Бог один.. .
И он ушёл, тяжело опускаясь по ступенькам крыльца и согнув спину. Видно было, что тяжёлую неснимаемую ношу он тащит на себе по жизни давно и обречённо.
До первых петухов не могли они уснуть на новом месте, которое сразу же преподнесло такой сюрприз.
- А что если правда, что он говорил? - рассуждал вслух Геннадий.
- А если его подослали! - возражала Милочка.
- Слишком грубая работа. Не похоже. Там тоже не дураки сидят.
- Может, они тоже хотят узнать, откуда у тебя деньги на дачу в двадцать семь лет.
- Они бы и так узнали - без этого сумасшедшего старика.
- Видишь! - ловко цеплялась Милочка, - Сам сказал: сумасшедшего!
- Это я к слову просто!
- А я хочу тебе сказать, к слову, что не намерена одна детей растить! Мы с тобой уже знаем, как это: - сами так выросли, не забывай! - надвигалась ссора, обычная, семейная, быстро проходящая и только кидающая двух раздражённых, немного испуганных и одинаково беззащитных людей навстречу друг другу. Так и случилось. Они крепко уснули, решив каждый про себя, что лучше всего забыть этот вечер и поменьше общаться с загадочным стариком, говорящим на старый манер и странные вещи.
Утром к ним в калитку вошла женщина лет пятидесяти, моложавая гладко причёсанная на пробор и с тугим пучком волос на затылке. Она несла букет цветов. По их свежести не трудно было опредлить, что только-только срезаны и умело сложены.
- Не побрезгуйте - это свои! Я - Вера. Дочь Глеба Максимыча. Это свои. Цветами торгую: сама выращиваю и торгую. С новосельем вас! - она с поклоном протянула букет и наотрез отказалась зайти в дом. - Дел полно. Семья большая. Внуки. Вот приходится подрабатывать, сами понимаете..., - она замялась. - Конечно, странно выходит. Отец вчера, небось, про деньги говорил вам, правда? Да я знаю. А я вот подрабатываю. Так он ни копейки не даёт - сам торгует. А говорит, что денег много. Никто не знает, где они. Это, мол, на дело... - она помолчала раздумывая, - Где оно, дело?.. пропадут, конечно. Вы не смущайтесь, странно всё это, я понимаю, только вы не бойтесь его... и не прогоняйте. . . пусть уж, если потерпите, к вам ходит, а то по всем улицам гремит - потом прохода нет, хоть и привыкли. . .
- Что Вы. . . - пытался заверить Веру Геннадий, но жена незаметно и больно стукнула ему по пятке
- Не подосланный он никакой, упаси Бог, - она будто высказала вслух Милочкины мысли. - Сейчас все в страхе. Запугали людей. - она словно думала, чтобы ещё добавить, одёрнула кофту и тихо, как бывает только в разговоре с самой собой, проговорила: - Жалко его, а как пожалеть - не знаю.... Простите. - уронила отведенную в сторону руку на бедро, повернулась, прошла несколько шагов и остановилась. - Папаша их, дед мой, очень известный был человек. Мы ведь не здешние. Тут после войны осели. Не могли на старом месте, очень грустили... . . . крутой был человек. . . и богатый. . . до сих пор его там вспоминают. . . вы заходите по-соседски. Я затем и приходила - если что надо, не стесняйтесь.... . .