Аннотация: Рассказ о мастере - гончаре и мальчике. которого он учит
Михаил Садовский
ЗАДАТОК
День предлагал каждому войти в него с нежностью и покоем.
По щекам холма торчала редкая щетина молоденьких ёлочек и осинок.
Дорога шла косогором, поднимая то одно плечо, то другое. Пыль скатывалась на ней на ту сторону, что ниже, и лежала жёлтеньким пуховичком, выставленным хозяйкой прожариться на солнце. На другой стороне дороги из лысины обнажившегося укатанного грунта торчали маковки булыжников, вдавленных сотнями колёс.
Мальчишка ступал по твёрдой части, переходя со стороны на сторону, стараясь не погружать ноги в пыль, под которой можно было напороться на острый камень или осколок бутылки. Издалека же непонятно было, отчего он так виляет. Когда нога ненароком попадала на жёлтый слой, пыль порскала с лёгким шипением между пальцев, щекотала щелки между ними и подскакивала вверх бурными фонтанчиками.
Наконец, он добрался до вершины, оглянулся назад на путь, пройденый по яркожёлтой ленте, разрезавшей зелёное, и улыбнулся от красоты, а может, самой красоте: этому полю, деревцам, дороге, горячим булыжникам и пыльным пуховичкам.
Дальше-то идти - было нечего делать. Деревня пряталась за соседним пригорком, редко поросшим берёзой. У черной избы из потрескавшихся брёвен он резко свернул вглубь двора, прошёл по тени мимо стены и остановился на пустом, вытоптанном месте, соображая, куда теперь податься. Шагнул к сараю и толкнул дверь. Он не ошибся - сквозь черноту пустого строения пробивалось солнце, и в нём, ослепляющем, даже непонятно далеко ли от входа, сидел над станком согнутый человек спиной к вошедшему и, наоборот, лицом к свету, льющемуся через распахнутую противоположную ко входу стену.
Мальчишка замер, но человек почувствовал его присутствие и медленно обернулся.
- Чего? - cпросил он односложно.
- Принёс. - так же односложно ответил мальчишка.
- Давай. - ответил человек и чуть приподнял лицо. Мальчишка подошёл совсем близко со спины и протянул зажатую в кулаке трёшку.
- Ты вот что... ты Егорка иди... не жди... тут... это материал замесить, как тесто... это такое дело... оно чужого глаза не терпит.... - он говорил медленно, будто сочинял на ходу... и слова оттого казались крупнее и значительнее... - я как слажу её - сам принесу.... а ты иди - не жди... это ж не сейчас будет...
- Хорошо. Я пойду тогда... - он отступил чуть назад и тихо добавил: - А сказать-то что? Меня ж спросят...
- Сказать? - мастер задумался. - Передай, мол, что Степан сказал: сосуд создать - это не подмётки клепать - работа тонкая и вдохновения требует, а потому, мол, о сроках - и речи нет... а если и пропью трёшку, мол, без результата, так тоже не велика важность - всё равно тут спокон веку все едали и пивали на нашей посуде, и всегда так будет...
На обратной дороге дел у Егора было куда больше: теперь ему не надо было держать руку в кулаке, зажимая трёшку, зато очень хотелось понять, в чём же секрет у деда Степана, что он и остаться не позволяет, а значит, тайну расплескать боится.
Но ослушаться он не посмел и поплёлся назад той же самой дорогой.
У одинокой берёзки он остановился, поглядел не тянутся ли муравьишки к её стволу по своим делам, и после присел, облокотясь спиной о нагретый ствол. Разморенный день медленно и укромно продвигался над всем этим покоем.
Мальчишка прикрыл глаза. Сам не заметив как, соскользнул спиной по стволу и в полудрёме блаженно растянулся в шевелящейся кружевной тени, которая бродила по нему. От этого мельтешения светлых и тёмных пятен на нём свет сквозь веки казался то красным, то чёрным. Он прижмурился посильнее и сладко провалился в этот свет, в этот сухой запах травы, пыли, шелушащегося рано усохшего листа, напоенного солнцем... оттого и стало ему сниться сладкое, безмятежное... значит, детство...
Откуда в нём была такая памятливость - он бы ни за что не сказал. Не от скрытности - не сообразил бы просто. А воспроизводил он, что слышал, что сам видел, до того тонко и очерченно, что взрослые только диву давались и очень его хвалили.
Степан тогда был совсем молодой, работал, как все, наверное, в колхозе. Жили они вдвоём с сыном. Жена его, которую Егорка не знал никогда, как говорили, сбежала. По всякому её осуждали. Но толком никто ничего сказать не мог. Дом Степана стоял на отшибе, как достался от отца с дедом - не перетаскивать же его к деревне поближе. А стоял он там потому, что за пригорком у ручья была какая-то особая глина, из-за которой и подвинулся к ней поближе предок. Спускаться к воде дом не стал - там сильно заметало зимой, да и огоньков-то кругом ни одного не было - словно в яме окажешься. А тут удобно: всё рядом - и дорога. Не большак, конечно, но каждый раз, как выставляли свои труды вдоль колеи - нет, нет, - набредал покупатель на такую красоту, что отказаться от неё был не в силах, тем более, что отец Степана всегда запрашивал недорого и отдавал в долг. Действительно, кто ж с деньгами из села в село ходит - по грибы, ягоды, да мало ли зачем - а деньги тут вовсе не нужны. Так от ярмарки до ярмарки и сбывалась часть посуды, которую мастеровали тут уже три поколения.
Сына Степана звали Васькой, и он сильно гонял на велосипеде. Больше о нём и сказать-то было нечего, по крайней мере мальчишке, потому что из-за малолетства в компанию взрослую его не брали, а когда Егор пошёл в школу - Васька уже год, как её окончил, а потом ушёл служить.
Служили здесь поголовно все - порода в этих краях была крепкая. Да счастья от этого мало. Часто слишком не возвращались мужики домой. Оставались в земле чужой. Отечеству, непрерывно воевавшему, может, и была от того прибыль великая, а в селе только слёзы да имена на пирамидке старой-старой, с тридцатых годов подновляемой и сберегаемой всем миром... хотя последнее время она ветшала, поскольку народу округ проживало всё меньше и меньше, а отчего - любому было понятно... не только потому, что не возвращались мужчины домой, а без них и жизнь хирела и замедлялась.
Когда Васька не вернулся, Степан сначала несколько дней не выходил из дома и не пил. Тогда люди забеспокоились, чтоб не тронулся умом человек или чего с собой не сделал - стали, конечно, навещать его, но он никакого опасения будто не вызывал - только затормозился вроде немного. Его спросят, или щей кто приннесёт, а он с задержкой такой отвечает, что смутно становится, но когда начнёт говорить - вроде ничего: всё, мол, хорошо, не стоит из-за него беспокоиться....
Потом однажды обнаружили, что дом его вовсе пуст, и сколько ни искали по округе, ничего не нашли - ни следов каких, ни намёков... дверь была прикрыта, как всегда и у всех, и не заперта, сапог в сенцах и кепки на гвозде не было - ну, мало ли... в райцентр подался человек... но он не вернулся ни назавтра, ни на третий день, ни через неделю... тогда кликнули участкового Сёмушкина. Тот прикатил на своём синем ИЖ`е с коляской. После осмотра закрыл дверь и печатку свою приклепал, а назавтра прошла весть по интересующимся, что Степан убыл аж до узловой - так кассир сообщила, которая ему билет пробивала.
Пообсуждали - и перестали. Значит, нужда у человека была такая. Паспорт-то у него имелся. Понятное дело: он до того лет десять в МТС работал, а уволился, чтобы с сыном быть, когда вроде как овдовел. Дом продавать и переезжать отказался. Хороший дом был, ещё прадедовский...
Вернулся Степан так же неожиданно. Он оброс рыжей бородой с серыми подпалинами на баках, и грива тоже так обновилась, что даже покрыла намечавшуюся лысину.
Вот с тех пор Егорка отлично помнил Степана, только звал его у же дедом и не представлял, что тому было ещё два года до пенсии, а потому из колхоза его отчислить отказались до положенного срока.
Первую неделю Степан пил беспрерывно, что успокоило близживущих - человек в норму вошёл: горе из себя выгоняет - понятное дело. Потом Степан пить прекратил, но на люди не выходил, нигде не показывался и на что жил - непонятно.
Но однажды шедшие мимо его избы бабы вдруг приметили, как на траве вдоль заборчика разложены дивной красоты две кринки, три бокала и глечики с расфуфыренными боками. Они не то что остановились, а просто остолбенели! Да и конечно ж, не оставили такой товар позря пылиться - унесли с собой, а долг обещались вернуть с первыми возможными в семействе деньгами - у кого с получки мужниной, у кого с пенсии, а были и такие, что почтой деньжата получали прямо с доставкой на дом в сумке Сумарокова, здешнего почтальона. Но это если сумма не превышала тридцать рублей - больше почта доставлять не велела - боялась грабежей.
Те, кто были в селе постарше и хранили ещё степанова деда посуду, теперь, глядя на новоприобретенное, поджимали губы и вроде бы как выражали такую суть, что мельчают люди - де, вот в те времена, когда они молодыми-то были - куда, а сейчас народ балованный, и топор-то из рук, мол, валится, не та мастеровитость...
Но сельчане мало слушали эту ворковню и посуду у Степана исправно покупали. Другое больше их дивило и никак не находило разрешения: раньше, когда живы были и дед и отец его, Степана, никак не хотел он приобщаться к семейному промыслу. Много тогда испереживались его предки, а матери каких трудов стоило уберечь сына, когда наступали на него старики, чтобы бросил он свои мысли об учёбе в городе, а садился бы за станок и нажимал педаль...чтоб по наследству секреты шли артельные... да не вышло ни по их разумению, ни по Степанову желанию. Когда по земле революции да войны катятся, не ко времени желания иметь - главное кусок в кулаке да порог на замке. Вот и весь сказ. Ни в городе, как следует поучиться Степан не успел, ни в доме родительском секретов ремесла не набрался - вот, это вот (поскольку вокруг всем чужая биография, как своя, известна) и озадачивало округу: дескать. что же это получается в природе: по крови что ли умение передаётся. Припёрло вот, жить на что-то надо - и стал Степан такую красоту выдавать, что, хотя старые бабки и ворчали, всем показалось ничуть не хуже прежнего. Черепки-то не хранит никто, а от прошлых лет мало чего осталось, чтобы сравнивать. Выставлял Степан вдоль дорожки прямо на траве, что в деревне понадобиться может - и для молока, и для сметаны, и под мёд, и для оладьев, а то блюдце под масло и бочонок под гречу...
Хоть и на отшибе здесь люди жили, а неплохо... может, даже лучше, что на отшибе-то: от начальственных глаз подале - телу здоровее. И председатель не дурак. На рожон не лез, когда сверху команды подавали. По-своему делал, по-ихнему рапортовал, а все вокруг дурачками прикидывались... и стукать уже некому было... всех земля примирила в своё время - и тех, на кого стучали, и тех, кто рвение проявлял.
Теперь же ещё стал Степан такое выдавать чудо, что перед тем, как облить да прожаривать кринку или бочонок, он то-ли накладывал на бок глины, то-ли выдавливал её и контуром обводил, что казалось листочек кленовый, а то берёзовый налип - не отдерёшь. И так это красиво получалось - каждый норовил навстречу глазу этот бок повернуть. Как он это придумал? Может и подсмотрел где? Про это никто ничего не знал. Сам же Степан, как совсем один остался, разговорами никого не удостаивал, а покупал всё так у Любки в магазине, что и о сдаче не поговоришь - если у неё рублей или мелочи не было - так уходил, а то лишнюю бутылку брал и пачку или две "Памиру" для ровного счёта. Любка же у себя в толстенную книгу амбарную записывала, что с кого или кому причитается - тут чужих не водилось.
Однажды - невиданное дело - прикатил к дому Степана газик, но не с брезентом поверху, как у председателя, а весь железный в желтоватых пятнах и разводах по телу - вроде армейский. Приехало, понятное дело, начальство. И не потому, что в колхозе-то он шаляй-валяй работал, чтоб к порядку призывать, и не пенсию ему, конечно, на блюдечке привезли, - нет. Это какие-то из области аж прикатили, потому что сверху-де последовало распоряжение развивать народные промыслы, такая, мол, задумка и новая программа всем от партии. Никто не объявлял тут, конечно, но от людей ничего не спрячешь - у кого радио, у кого телевизор - сопоставляют... Заговорили бабы: "Сначала, мол, порушили к едрене фене всё на ...й, а теперь нате - их Степан, значит, возрождать будет!" Ну, голоса понятно анонимные - кому надо с ветром спорить, а все ждали, что выйдет со Степаном - ему ж решать...
Но газик укатил, оппылив всех, и больше не возвращался. Что уж там Степан сказал им - неизвестно, но по тому, как харкнул председатель, сходя с его крыльца, и как дверью газика жахнул, видать, не пресный ответ начальство получило!..
Жизнь течёт медленно. Это там, вдалеке, где грома с молниями сходятся, серой пахнет, а здесь всё тем же разнотравьем, как сто лет назад... может, и двести... кто считал.... тут по фамилиям на пирамидке события вычисляют...
Егорка открыл глаза: он теперь весь был в тени, а кружева солнечные сползли к обутым на обратной дороге ногам, и если прижать подбородок к груди, а шею чуть удлинить вверх, чтоб затылок приподнялся, видно носки стоптанных матерчатых синих тапок на резиновом ходу, и кажется, что они быстро-быстро бегут, мелькают в солнечном свете... мальчишка потянулся, обмяк, полежал ещё чуток и сел, опираясь локтём о землю, огляделся, будто решая что-то, встал и прямиком отправился в ту сторону, откуда только что возвращался: вверх по горушке...
Может, правда, так случается, что если двое далеко друг от друга об одном думают, мысли их находят друг друга? После того, как ушёл Егорка, Степан стал досадовать: "Зачем прогнал мальчишку! Сейчас бы сидел он в сторонке и посматривал, как работа делается... как с Васькой-то они жили: не учил он вроде его ничему, а тот всё умел. Самая лучшая учёба: с чужих рук перенять... сам-то он тоже не учился этому делу да ещё и сопротивлялся, а что вышло... теперь картинки сами из далёких лет выплывают, и голос отца слышится: "Гляди, гляди, в жизни пригодится! Ещё вспомянёшь меня!" Так ведь и вышло. Вот - откуда чего берётся... аж по ночам вскакиваю... "Что знаешь - с собой унесёшь, что скажешь - людям останется", - так дед говорил... а что Васька сказал напоследок, кто слыхал? Зачем живу? Что кому оставлю?..."
Он не замечая, иногда бормотал что-то, потом оглядывался и снова наклонялся пониже, а губы зажимал и втягивал, так, что усы сливались с бородой и рот совсем исчезал... может, он так наказывал свою болтливость, а может, гримаса сама пришла от тоски и отчаянья...
Что и Егорке вздумалось вдруг идти обратно к Степану? Сказано же было: "Сам принесу"! Или почувствовал он, как другой человек думает о нём, а, глубже глядя, зовёт, как на подмогу? Егорка бы не смог ответить на этот вопрос, да и задавать его было некому. Он одолел дорогу быстрее, чем в первый раз. Тихонько толконул дверь в сарай - деда Степана на месте не было. Он прошёл помещение насквозь, скосив глаза на станок с кругом, измазанным серо-коричневым полупросохшим неровным слоем. Дальше, на склоне за границей необозначенного двора над врытой в землю кадкой стоял, низко склонившись, хозяин. Фалды пиджака его свисали так, что не видно было, чем заняты руки. Егорка стал обходить его. Хрустнула ветка. Степан повернул голову, посмотрел на мальчишку и молча продолжал работу. Егор, уже не смущаясь и торопясь, ещё подался вперёд, чтобы удовлетворить любопытство...
Дед Степан держал небольшую миску рукой, поставив её днище на торец обечайки торчащей из земли бочки, он отковыривал из неё глину, осторожно опускал в миску и всеми пятью пальцами разминал, сжимал в кулаке, так, что она червивилась между пальцев, утекая с ладони, потом очищал ладонь, проводя ею по краю миски, захватывал чуток смеси большим и указательным пальцами и смотрел, как они разлепляются прямо перед его глазами... он странно оттягивал углы рта и нижнюю губу к бодбородку, так что обнажались его зубы, и ещё казалось, что он улыбается. Потом он снимал остаток глины с пальцев, проводя ими по краю миски, снова добавлял чуток из бочки и снова будто вслушивался, как чуть слышно чвакнет раствор между разлепляемых пальцев, и протягивал вперёд к ним сжатые гузкой губы...
Когда глина стала маслянисто скользить между пальцев, он распрямился, обхватил миску округ рукой и упёр один край её себе в бок выше бедра и пониже рёбер, точно, как носят полные тазы с мокрым бельём женщины, потом он медленно, казалось, раздумывая, повернул к Егорке голову и вроде они только на мгновение прервали важный разговор, а теперь продолжают, произнёс, как сам слышал в детстве, по-отцовски поучающе:
- Пошли... никогда не лей воду в раствор... не угадаешь. - И он мотнул головой, приглашая мальчишку следовать за собой.