Аннотация: Врача скорой помощи зовут Колобок за его телосложение. С ним работает Сергей Иванович тоже врач. рассказ - их диалог
Михаил Садовский
КОЛОБОК
Луна была в плотной ушанке облаков, но с белым отмороженным лицом. Шаги скрипели так, что глохла тишина. Дома не оказалось ни капли воды. Он сунул ноги в валенки. С третьего замаха, наконец, зацепил рукой дужку ведра и, как был в одной рубахе, вышел на улицу. До колодца идти шагов тридцать, не больше, по двору, за угол дома утоптанной кривой тропинкой, ясно различимой в морозной ночи. Он откинул одеяло, укрывавшее крышку, потом саму крышку, поднял за обледеневшую верёвку ведро, висевшее на ней, и кинул его вниз, - никакого результата. Тогда он решил подойти поближе к бетонному кольцу колодца, но ледяная горка, образовавшаяся здесь от выплесков прежних походов за водой, не подпускала его к цели. Он скатился назад, снова стал кидать ведро вниз на застывшую поверхность воды, ему было холодно, застыли руки, голова совсем протрезвела... наконец, раза с двадцатого ледяная корка треснула, послышался плеск воды, он зачерпнул сколько получилось мало погрузившимся ведром и решил: "Хватит". Когда ведро показалось над краем бетонного сруба, он перехватил его левой, далеко вытянутой вперёд рукой, ведро перевесило, носки валенок соскользнули с ледяного бугра, и он стал падать вперёд лицом на этот бетонный край...Удар, ничем не смягчённый и не сдерживаемый, пришёлся на лоб. Он невольно выпустил ведро и последнее, что почувствовал: воду, которая подтекала под его бок, на который он свалился... и последняя его мысль была: "Так я замёрзну, это конец, здесь, рядом с домом... - вот он... как отец... на том же месте"...
И ему явно послышалось в отрешённом от действительности сознании, как отец зовёт его: "Серёжа! Серёжа!" Он слышит это и не может сообразить, куда идти: если вперёд , к отцу - он не знает дороги, если назад, то отца уже давно нет на свете, и он умер именно тут у колодца... только не зимой, а ранней осенью, когда ползал по грядкам, обрабатывая клубнику, волоча за собой две гниющие от гангрены ноги... мать не пускала его в дом из-за этих ног, из-за этого трупного запаха гниения, и он жил в сарае...
Она к тому времени совсем спятила. Это у них в роду водилось. А тут как раз поспела клубника, которой был засажен весь огромный двор. Конечно, вся семья кормилась целый год этой клубникой,выручкой за два летних месяца.Его- то, Сергея, тогда дома не было, он служил срочную.Соседи, наконец, взбунтовались, все же всё видят: погибает человек! Вызвали милицию, та - скорую... Забрали отца в госпиталь ветеранов войны, вроде чуть подлечили, отпустили домой... но было поздно... сказали, что надо ампутировать - не то умрёт, только пусть окрепнет... уколы прописали... а она совсем рехнулась... отец от боли уползал из дома и валялся по межам клубничных грядок...
Сына, конечно, отпустили из части на похороны.
Он, когда всё кончилось, на поминках, поскандалил со всеми: с сестрой, с братом, уехал раньше срока увольнительной обратно, и по дороге ночью не то видение ему случилось, не то от напряжения нервов как будто послышалось, но он сразу в части рапорт подал, что хочет сдавать экзамены в медицинский... его отпустили опять... он с первого захода сдал... перевели в санбат для практики и два года отпускали на сессии. Заочников не очень - то любили на работу брать. Одно слово: заочник! А он вернулся и сразу на "скорую", он уже на третьем курсе был. И так ещё четыре года... насмотрелся! Сначала с души воротило - вся изнанка человеческая для него наружу вышла. Вот, когда он узнал, что такое лихо российское... и все четыре года в одной бригаде ездил. Врач старенький, Колобком он его звал, Лев Самойлович - круглый, с пузиком, с одышкой... но на скорой больше платили, да за ночные, а он бессоницей страдал, а может, у него от работы бессонница была... вот там и началась его настоящая школа. Он за Колобком каждое слово ловил - и спрашивать не надо было. На вызове времени никакого. Чаще всего этого времени в запасе даже не ноль, а минус. Когда же раздумывать-то?! Диагноз давай. Некоторые сразу в больницу звонили - перевозку вызовут, сдадут страдальца - и с плеч долой, а пока бедолага доедет, бывает, - поздно. Что ж, судьба! А Колобок попыхтит, попыхтит и выкатит... без приборов, без консилиумов... на тебе диагноз, а там, как хочешь проверяй... не было ошибки... вот у него Серёга учился... экзамены сдавал на кафедрах, а учился по ночам по чужим квартирам, по чужим болям...
Однажды в каптерке, маленькой комнатке с больничным топчаном и электрическим чайником, когда они коротали редко случавшийся перерыв между вызовами, Колобок сказал ему, прихлёбывая чай:
- А Вы знаете, Серёженька, почему так много хороших врачей евреев? -посмотрел внимательно глаза в глаза собеседнику и продолжил, - они напрямую с Богом разговаривают. Поэтому он, - Колобок закатил глаза к верху, - и диагноз им подсказывает верный... всё от Бога... Вы ведь крещёный, верно? " Он смотрел, не отрываясь, на Колобка, мотнул согласно головой, совершенно ошарашенный этой новой мыслью, которая и не приходила ему в голову... " Но вы, Серёженька, только с его сыном общаетесь, а тот уж всё передаёт Яхве... двух- то Б-гов быть не может... согласны?
- Не может, - машинально и растерянно подтвердил Сергей. Колобок будто и не заметил его реплики. Это была та редкая минута, когда он говорил сам с собой... вслух...
- Нам даже свечку запретили зажигать по субботам... но Он, - и Колобок поднял палец вверх, - знает, что нас за это карают... жестоко... и не обошёл ни одного дома... и чем больше они терзали и убивали, тем страшнее будет кара... мир ещё пожалеет о том, что смотрел на всё сквозь кисею, сплетенную из лжемолитвы "Лишь бы не меня"... Бог и в темноте видит, и совсем не обязательно ставить кресты на дверях, он знает и так, за какой из них горе.
Луна спряталась. Собака в конце улицы завыла и, не слыша поддержки, захлебнулась. Он очнулся, попытался перевернуться и не смог. Рука не отрывалась от ледяного склона. Он подумал, что зацепился рукав рубашки, но понял, что вместе с рукавом примёзла его рука, или только кожа... тогда второй рукой он взялся за кисть и потянул - боль пронзила его, и он снова потерял связь с миром...
Колобок умер... прямо на машине... во время вызова... на ходу... он пытался его откачать, бригаду вызвал, электрошоком всполахивал, дышал с ним вместе рот в рот... и всё время явственно слышал его голос: "Не надо, Серёженька, больше не надо... мне пора... Он позвал... а вы помните, что я Вам говорил... оставайтесь, пожалуйста... не мучайте меня... ресурс вышел, понимаете... " Он теперь вместо Колобка стал, диплом- то у него уже был. Предлагали и раньше бригаду, да он сам не соглашался уйти от Колобка на самостоятельную работу... и не боялся диагнозы ставить... даже сам себя ловил на том, что его голосом, "колобковым," говорит с больными... а по утрам выпивать начал... выпьет после смены - такая лёгкость приходит, и голос, голос: "Он только сын божий!" Поговорит с Колобком - вроде легче... умом всё понимает, а совместить - никак, что мир так живёт... придёт домой: мать со сдвигом, злая, грязь, грядки эти - сразу отец перед глазами в орденах, медалях, в гимнастёрке с нашивками ранений, потом Колобок с ним рядом, и они вдвоём о жизни толкуют, а он слушает, слушает, и такая тоска, что выть хочется: Война. Окопы. Аресты. Лагеря... Колобок-то отсидел, жену потерял... детей из детских домов вылавливал - поди найди их после войны... двоих нашёл только, а третьего?..
Стал выпивать, и ему вроде истина открывается, и какой-то голос твердит: напиши, напиши, напиши - писать решил. Не стихи, упаси Б-г, не ерунду литературную - книгу о вечности, то есть - о Боли! Ничего же сильнее боли в жизни нет! Ничего.
С женщинами у него никак не ладилось. Собутыльников он не любил: плоскими они все ему казались. Он привык с Колобком делиться, хоть тот не пил ни грамма...
И в работу ударился, пропадал там сутками, спал на топчанчике, коллег заменял, а когда дома бывал, стали его в округе к себе люди звать. Зайти, посмотреть, пощупать, посоветовать. По соседям слух в посёлке быстро бежит. Одному посоветовал - травки, мол, да питьё, да растирание - помогло... другому вообще сказал: не от того лечат, сходи анализ сдай, на бланке черкнул - опять попал в точку... третьему подушечку под голову с травами... а то кому руку положит на больное место и боль снимет... так и пошло, пошло... не Серёжа - Сергей Иваныч, да тут же накормят! Нет, отказывался, от денег тоже, а поднесут - уж как не выпить! Ну, русская это привычка!.. И опять пошло, пошло... а он всё время будто голос слышит... и азарт такой - попадётся трудный случай... а он вдруг ниоткуда слышит - не то что мысли из головы, а на языке прямо... и не знает откуда они... не знает, а догадывается... значит, думает, не забыл меня, Его слова мне переводит, вот что значит друг настоящий... а сам-то я, чего стою? Чего? Совсем голова поплыла у него... а спросить некого!
Однажды, сам не знает как, ноги в церковь занесли. Постоял, послушал, крестик на груди под рубахой пощупал... да не то что-то. Праздно и слова звучат, и старухи воют, и пусто в душе, как в храме... Дома лампадку поправил и смотрел, смотрел на икону - долго. Старая икона намоленная, не новомодная мазня, с севера ещё прадедом привезенная, а она по преданью ещё его деда была, так что за два века ей перевалило... молчит Божья матерь... и отрок на руках её молчит... креститься он не мастак был... только, что крещёный... да и в голове крутится "Сын Божий, Сын Божий"... "А то кто же"! - Рассердился он...
Из "Скорой" его попросили - жаловались, мол, больные, что от доктора несло, - враньё, конечно. Было кому стукнуть куда надо. Повздорил он перед этим, дурак, с бригадиром, обозвал его бездарью, когда тот не взял на работу товарища, сокурсника бывшего, которого он рекомендовал. Не взял по пятому пункту, ну, Фишман он был, хотя врачей, как всегда, не хватало. Работа на "Скорой" не сахар. Хоть и платят - не каждый выдержит... Колобка при этом он помянул, в свой, мол, довод, - его не забывали долго, любили все очень и жалели до сих пор, ну, короче, выдал вслух всё, что думал, что, мол, евреи ему в жизни всё дали: и веру в душу, и уменье в сердце, а он, вот, Борзов, чурбан и юдофоб в кресле... ну, и всё... ушёл опять на "Скорую", свою районную, сначала его на руках носили, а он всё выпивал, да выпивал, сам себе диагноз поставил: русская, мол, традиционная болезнь... а время мимо, мимо, кому какое дело до диагноза у самого врача? Богатые появились - им надо, чтобы и от местного врача пахло не "Шипром"... и чтобы брал он много, а если мало стоит - плохо лечит, - у них своя мерка на всё... а он, чем дальше, тем яснее человека видел и не замечал, что с ним самим происходит... как не стрижен, безразличен к тому, что ест и пьёт, и что книга не пишется... может быть, у него на себя духа не оставалось... о людях пёкся... и никому не отказывал... он дышал этим... мать отошла тихо и без боли в его сердце, он остался один, бросил работу и стал, что называется, "божий человек", хотя внешне не походил на юродивого, - только усох, и две худые морщины прорезали щёки от переносицы до подбородка, да русые волосы поредели и не признавали порядка...
Вдруг он невольно вытянулся и рванулся от недостатка воздуха, как бы выпрямляя тело, чтобы облегчить путь для дыхания, и очнулся. Страшная боль в руке опять пыталась выбить его из действительности, но он уже сознательно рванулся ещё раз, почувствовал, именно почувствовал, а не услышал, как рвётся и трещит рукав рубахи, а вместе с ним и кожа, и вскочил. Ноги съехали с ледяной горки, и он снова упал. "Вот всё лень да лень, да наплевать, как есть - так есть", - беззлобно подумал он, что так и не одолел своей лени порубить лёд у колодца. Он взглянул на ладонь руки, которой прикоснулся к левой, пострадавшей, увидел кровь, всё же подхватил пустое ведро, в которое так ни капли и не попало, и, как мог, побежал к дому. В зеркало он рассмотрел, что кожа на руке сорвана от плеча до локтя, и красное месиво торчит сквозь разодранную рубаху. Он стал мочиться в принесенное ведро, кинул в него полотенце и, когда оно набухло, обмотал им руку, скрежеща зубами. Из горлышка выпил остатки водки, и снова, ничего не набросив на себя, выскочил на улицу. Дверь в сарай он выбил ногой, выкатил молочную флягу с отработанным машинным маслом, приготовленным дляпропитки забора, отстегнул крышку, откинул её и опустил туда первую попавшую в руки тряпку. Масло загустело, и пришлось нажать сверху, чтобы она в него погрузилась. Потом он быстро ворвался в дом, прибавил газу в АГВ, снял с руки полотенце и замотал рану тряпкой, пропитанной отработанным маслом.
Он чувствовал, как поднимается жар, ломит суставы... поискал в своей сумке таблетки, глотнул наугад, по памяти и внешнему виду определив их, накинул на себя всё тот же измазанный кровью, мочой и маслом полушубок и повалился на диван... сон оказался совсем рядом.
Они втроём сидели у костра, было нестерпимо жарко. Отец, кряхтя от боли, подвигал поближе к огню свои изуродованные ноги, Колобок выгибал спину и шевелил плечами, как делал всегда в дороге, когда у него болело сердце, а он сидел между ними двумя старшими и никак не мог сообразить, каким образом они оказались вместе.
- Ты поправишься скоро, - сказал Колобок, - это нонсенс..
- Чего ему тут делать с нами, - отозвался отец, - ты, Серёнька, брось пить.
- Верно. Загубите свой талант. Грех это, - поддержал Колобок
- Как на собрании, - подумал он, - прорабатывают!
- Это только кажется, что мы принадлежим себе, поверьте. Я. когда в лагере стал умирать, у меня такая уже апатия наступила - всё равно, мол... я смирился... сил никаких, дистония, сердце через раз... ну, сутки, двое осталось... пришли ко мне... братва... двое... посмотрели, и один говорит другому... "Куда ты меня привёл - да он сам жмурик, этот доходяга! Какой это дохтор?! Ты что?"А другой ему отвечает: "Вот увидишь, он Ваську подымет и сам через это жить будет!" И мне: "Слышь, доктор! Вставай! Мать твою ... - страшно ругался, но виртуозно! - Тебе шанс - обещаю: жить будешь!" И я, представьте себе, встал и пошёл, а там страшный абсцесс... кровь нужна...переливание... а я его, знаете, - он по-детски хихикнул, прикрыв рот рукой, - против всех правил антисептики: отработанным маслом с пилорамы, там локомобиль стоял ещё дореволюционный, вскрыл, вычистил - орал он - думал прибьёт... и маслом этим, за будь здоров... но они меня, правда, выходили потом... как обещали... кормили... и начальство не трогало - у них там свои связи были, свои законы", - он долго молчал. Трещали угли в костре, и сыпались искры, и жгло лицо и руки. Потом он повернулся к отцу и с укором сказал:
- Зря вы с собой так, Иван Васильевич, зря! Да теперь-то уж что, нам вот его спасать надо!
- Правда, - согласился отец, - у нас, у русских, всегда так: вроде замах-то больше силы самой, а коли надо... идём... да ты и сам такой, Самуилыч, чего уж... признайся... - Серёжа встрепенулся и замер, словно от этого ответа зависело теперь для него всё на свете.
- Правда, правда, - подтвердил Колобок, - только до этого самому дойти надо... утонуть-то проще, чем переплыть реку... - больное измученное тело под полушубком обмякло, успокоилось, дыхание стало ровным и тихим, и луна, тоже поскользнувшаяся возле колодца и упавшая в его глубину, не заметила ни следа, ни кровинки на этом месте - всё пропало бесследно...