Lib.ru/Современная:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Помощь]
Михаил Садовский
ПУСТЫРЬ
Пустырь - больше, чем слово в России. Это даже не понятие - образ.
Каждый вспоминает свой пустырь, где гонял в футбол и не обязательно мяч, а, бывало, пустую консервную банку. На пустыре случались драки и даже убийства, но чаще пустырь вспоминают с налётом грусти - как символ ушедшего времени. Заросший крапивой по краям вперемешку с одичавшей малиной, пропустившей свои корни за ограду жилого соседнего участка, разделенный тропинками на неопределённые геометрические фигуры с вездесущей пижмой, обозначающей эти тропинки круглый год, даже когда вся земля засыпана снегом, она таращит жёлтые глазки сквозь него, сквозь любые сугробы... Пустырь... с огромными кустами чертополоха, с липучими шариками репья и, конечно же, с вытоптанным элипсом - местом мальчишечьего футбола...
На этом пустыре, кроме всего прочего валялась груда битого кирпича, проросшая всевозможными травами и покрытая мелким вьюнком, продиравшим свой изворотливый стебель в недоступных глазу промежутках. Никто уж и не помнил, откуда он здесь взялся, кирпич, - то ли дом стоял, и остался фундамент, то ли привезли по какой надобности, а потом не востребовали... Пустырь существовал всегда. По крайней мере, бабка Прасковья, старожил и знаток всех местных событий, припоминала, что сожгли тут богатый купеческий дом во времена революции, чей - не хочет врать, а кирпич - от рассыпавшейся печи, мол. Это было очень похоже на правду, потому что изредка в этой куче, когда брали из неё немного для завала лужи на улице, находили обломки изразцов с рисунками чистым, сочным кобальтом под глазурью.
Так или иначе, а пустырь выполнял то, что ему положено в жизни: пустовал. Вокруг строили, колотили, перекупали потихоньку участки земли, всеми правдами и неправдами оттяпывали куски от леса, хотя числился он в заповедной зоне. Но деньги делали своё - кто против них устоит, какой райисполкомовец не подпишет нужное постановление, разрешение и согласование, особенно, если сверху позвонят, а там тоже деньги в силе... Но этот участок удобный и большой, не попадал в руки тех, кто мечтал обзавестись своей недвижимой собственностью с лесом под боком, удобным сообщением с городом и обжитым миром вокруг.
Пытались на этой площади поставить сараи, привозили готовые металлические коробки - утром глядь: уже расположился темноохровый коробок, и возня около него какая-то... но через неделю-две - снова пусто. Кто-то из начальства следил, видно, за порядком и не допускал самодеятельности, а откупиться у нарушителей не хватало средств.
Однако, неожиданно в конце апреля на улице, заканчивающейся этим пустырём появились двое: один с широкой красной доской-линейкой, торчащей вверх, другой с подзорной трубой на треноге, и стали они двигаться вдоль заборов по направлению к пустырю, перетаскивая линейку и переставляя треногу, а достигнув его, и там продолжили свою возню. На вопрос вездесущей Прасковьи: "Што будить?" Длинный, что с линейкой, ответил: "Что надо". А короткий, который любовался всё время на линейку сквозь стёкла, добавил: "Строить будем, бабуся!.. Пора".
Что значило "пора", трудно сказать, но бульдозер сгрёб груду кирпича ближе к дороге, потом появился тракторик с ковшом и стал копать траншею под фундамент, а следом появились бетонные столбы, обрезной тёс; вырос забор и скрыл от глаз, что происходило внутри. Только несколько раз приезжали мощные грузовики с откидными бортами и привозили невиданные брёвна огромной толщины и буроватого цвета. Машины c трудом пробирались в ворота, и хоромы росли, действительно, не по дням, а по часам. Кому и зачем их строят, никто не знал. Потом поползли слухи, потом приезжала как-то раз "Победа" посредине дня, и видели сквозь щель в заборе, что выходил из неё один важный генеральского вида человек и мирно гулял, не распоряжался, а тот, что за ним всюду следовал, заносил на ходу что-то в свой блокнотик, причём фигурой при этом холуйски сгибался и заискивал - слов слышно не было.
- Ня будить дела, - философски заметила баба Паша. - Гиблое место.
- Почему? - спросила её соседка.
- Потому. Гиблая... здря стараются. Попросту здря.
Через три месяца, т.е к июлю, дом был готов. Стоял он высоко, и всем была заметна невиданная в посёлке прежде настоящая черепица на крыше; стволы лиственницы, как выяснили, откуда-то из Сибири привезенной, обшили вагонкой, а её пропитали олифой, и стояли хоромы, как с рисунка сказки "О золотой рыбке", но вместо старика и старухи поселился в них тот важный дородный генерал с челядью, и каждое утро уезжал на "Победе" с шофёром.
К дому привыкли быстро. Вдоль забора, сразу же заросшего травой, по осени собирали маслят и подберёзовиков, дивились, как привезли целый сад в поместье: яблони и вишни, уж не меньше, пятилетки, - с корнями не в мешковине, а в дощатых ящиках, - и опускали в ямы с помощью маленького трактора...
А через год попривыкли к соседям, которые никого не тревожили, через два, когда сад зацвёл, к ним, как и ко всем в посёлке, стали лазать соседские мальчишки за яблоками, особенно за скороспелками, не боясь грозного генеральского вида и привязанного рычащего пса.
И тут снова появились рабочие и стали тянуть по верху забора колючку, да не просто поверху досок, как у многих в посёлке, чтоб уберечься от малолетних безобразников, а располагали её на роликах, будто электрические провода. Так оно и оказалось, да кто бы в такое поверил - невиданное это было дело: пустили ток по проволоке...
Беда случилась лет через пять, когда все окрестные знали, что факт: живёт в этом доме бывший генерал, а теперь замдиректора большого закрытого завода, и что дом ему достался задарма, потому что строили солдатики, ещё пока хозяин ходил в погонах, а теперь он отставной, но силы, видать, немалой.
Трое мальчишек, как обычно, полезли за яблоками - пустяковый факт, да первый напоролся на электричество - то ли его выключить на день забыли, а, может, и нарочно оставили... и повис он на проводах, хотя сразу его не убило... Да пока скорую вызвали - дружки-то его с перепуга убежали - страшное это дело: описывать, как погиб мальчишка за дюжину яблок... и на месте его оживляли, кололи, дыхание искусственное делали, и ещё Бог весть что... Не откачали ...
Ночью дом не светился окнами. Машина не привозила генерала. Куда все обитатели подевались - никто не знал. Только утром с электрички толпа рабочих стала тянуться к дому и глухо встала у ворот. Мальчишка оказался сыном слесаря с того завода, где начальствовал хозяин. Люди понуро молчали. Потом начали что-то негромко произносить, и тогда появился кашляющий, тощий, испитой человек в телогрейке и крикнул:
- Чего ждём? Мы уже однажды с буржуями расправились! И снова они, как бородавки, на теле нашего государства!.. - толпа навалилась на калитку, и та неожиданно легко открылась. Рванули дверь в дом - и там не оказалось заминки... но не на кого было излить злость. Дом был пуст, и хозяев наказать тут же на месте, где погиб мальчишка, не было возможности. Уже иссякал запас злобы, и многие думали, что напрасно приехали сюда - суд пусть разбирается. Но тут вдруг появился ещё один заводила с дерматиновой сумкой в руках и сходу, ещё не остановившись, заорал сиплым тенорком:
- Жиды проклятые! Они всё! Они! Продали Россию, матушку нашу! Бей жидов! - какое отношение это имело к генералу, и зачем он заорал, не было понятно. Но вдруг в глазах у некоторых проснулась искра азарта, сменившая сонное мутное свечение апатии, и первая сорванная с петель ставня грохнулась о землю с треском, а там пошло. Бутылки припасенной беленькой из сумки прекочёвывали из рук в руки, опрокидывались в горло и избулькивали своё содержимое, а когда опустошались, летели в окна, а из окон выстреливались на улицу посуда, бельё... занавески летали по воздуху, подхватываемые ветром, потом затрещали рамы и двери, выламываемые какими-то трубами, раскуроченная мебель уже валялась по всему двору и, наконец, полетела черепица с крыши, выбиваемая снизу, с чердака сквозь обрешётку.
Здесь вдруг проявился тот энтузиазм, которого тщетно добивались от этих же людей на коммунистических, ленинских и всяких иных субботниках.
А толстый никак не унимался и время от времени подогревал всех новыми лозунгами:
"Суки, мордатые, жиды проклятые, споили нас и живут в хоромах!" Тощий подтягивал ему вслед: "Православные, Гитлер их не добил, Сталин не успел, поможем народу русскому!" Через два часа все устали. Толпа соседей, стоявшая вдоль забора по улице, молча и с сожалением смотрела на вершащееся, а кое-кто терпеливо ждал момента, когда все разойдутся, и можно будет посмотреть во дворе, что в хозяйстве пригодится... Всё равно всё спишут на погромщиков...
К концу этого вандализма вдруг на тарахтелке прикатил участковый Онищенко, демонстративно оголил кобуру и гаркнул: "Разойдись!" Все исчезли очень быстро. Рассосались. Он с сожалением обошёл двор. В дом заходить не стал. Опечатать его было невозможно. Тогда он опечатал калитку, прилепив бумажку с двумя круглыми печатями. И уехал.
- Ня будить дела, - констатировала Прасковья. - Я говорила. Не слухают. Их дела. Мне что, мне от их ничё не надо. Мальца жалко. Виданное ли дело - за яблоки-то. Кто не лазить? А с другой стороны: знал жа - чаго лезть-то. Зачем? Чужая жа...
В этот дом больше никто не вернулся. На заводе генерала тоже не видели после того дня. И похороны прошли многолюдно, но тихо: тут уж власть постаралась. Первое время ходили всякие слухи - мол, всё же рабочие поймали его и растерзали, а жену и детей увезли куда-то на милицейской машине, чтобы спрятать...
После этого случая евреи боялись возвращаться с электрички домой, а по воскресеньям ходить на базар. Хотя в мясной лавке Маня, упираясь животом в прилавок и размахивая ножом, разглагольствовала: "Не на меня напали! Я б ему этому длинному хрену .....-то бы отрезла зараз, чтоб он сдох, а за ёр аф мир, жиды ему помешали, алкаголику! А гэнэрал ему хороший! Жиды ему помешали!.." Но смута рассеялась постепенно и довольно быстро. Каждый думал о себе и о своём пропитании и знал по горькому опыту своему и чужому, что вернее поговорки, чем "язык мой - враг мой" на Руси не было, да, видать, и не будет.
Дело шло к зиме. Ноябрь смораживал в единый ковёр опавшие листья, и они целыми лепёшками переворачивались, зацепленные нечаянно носком сапога. Кто-то ловкий стал по ночам отрывать вагонку со стен разорённого дома. Потом пошли в ход ступеньки крыльца, черепица стала исчезать с крыши целыми квадратами, и теперь обрешётка зияла из-под неё непотемневшими тесовыми проплешинами. Потом сорвали оставшиеся ставни. Разобрали крыльцо. А в первые тёмные декабрьские ночи, когда не было луны, скатили первые два бревна со сруба. Как их утащили, одному Богу известно! А там уж пошло, пошло... и к Рождеству стоял посреди пустыря один фундамент из красного кирпича... Ни намёка на забор, ни одной щепки от летнего сортира, что прятался в углу участка, не осталось...
- Говорила: ня будить дела, - констатировала баба Паша, ежедневно утаптывая тропинку от своего дома через обретший почти прежний вид пустырь.
- Да почему? - не споря, возмущалась её соседка Наталья.
- А по всему. Видать жа, что дела ня будить. Тут так дела ня делаются.
- Как? - не унималась соседка.
- А так, - Прасковья помолчала, закусив губы, пока затягивала три платка на голове. - Так: скоро. Это Россия. Чаво ей жиды сделают. Они сами по себе, а она сама по себе. А вони на них всё списать хотели... ня будить дела. Место это гиблая - по всему видать. Не с етого года пошло - не сейчас кончится. Пустырь - он и есть пустырь.
- У тебя везде пустырь, Прасковья!
- Везде-везде, - в п.... - сильно осерчала баба Паша. - А ты погляди сама, небось, не слепая. Или нахлебалась мало?.. Может, с ними, с жидами-то лучша ба жили, они капейку считать умеють... Тваво жиды сажали? А!? А вернули тебе что вместо мужика? Справку? А поначалу хто тут жёг... а сейчас мы с чего шикуем? Ты на радиво, Наталья, авоську повесь - в неё сыпаться будить... Нам всё мало. Власть - туда, власть - сюда, а нам всё мало... Вот оно и выходит, что кругом пустырь - и взять нечего, и виноватить некого.
- Тише ты, тише! - испугалась Наталья. - Ишь разошлась не к месту.
- А мне што бояться? Мне бояться больше не резон. Ты без хозяина, я с сорок третьего сама по себе, а этот-то откуда приехал, знаешь? Генерал?..
- А ты знаешь? - поддела Наталья.
- Народ всё видить - от него не схоронисся.
- Ну? - заинтересовалась Наталья
- То-то и ну... Откуда он таких тёсов да бревён, чьими руками? Оттуда, из хороших мест, где костей не считают... прости Господи... Вот и отливаются слёзки... Дом, конечно, жалко... луча бы под детский сад отдали...
- Тебя в исполком избирать надо, Прасковья...
- Не надо. Там хрен чаво скажишь... А мальца-то жаль... человеком мог стать... сичас время другое... Мог... Не судьба... ничему тут ни судьба...
- Ты уж совсем заупокой, - возразила Наталья... - Пошли... - они повернулись и зашаркали прочь. Две тёмные совершенно квадратные фигуры на двух столбиках. Через несколько шагов Прасковья остановилась, посмотрела вполоборота назад и, скосив глаза, призналась соседке:
- Я не заупокой... я за Россию... ня будить дела...
Начало ХХI века
21 сентября 2026 года (C)
5
Связаться с программистом сайта.
