Аннотация: Рассказ о собаке и скрипаче, приютившем её
Михаил Садовский
ХОВЕН
Если тебе хочется плакать при виде каждой бездомной собаки, значит, ты не болен. Если хочется погладить каждую проходящую мимо - здоров.
А что делать, когда у калитки своего дома неожиданно натыкаешься на огромного сиящего пса и мимо пройти невозможно, потому что он загородил дорожку. Невозможно сделать вид, что его не заметил, не понял его грустных внимательных глаз, следящих за тобой, и того, что значит тусклая свалявшаяся шерсть бледно-кофейного цвета, которую очень давно никто не расчёсывал.
Семён остановился от неожиданности.
- Ты чей? - Поинтересовался он, чтобы завязать разговор и не рассчитывая на ответ, - Я что-то таких в округе не припомню... пройти дашь?.. - Пёс перекинул голову с бока на бок и не сдвинулся с места. - Понятно... тогда, может быть, зайдёшь сам?!
Пёс зевнул, обнаружив в пасти ровные белоснежные страшные зубы, и встал. Немного попятился задом, упёрся в штакетник и остановился. Хозяин переложил скрипичный футляр в правую руку, левой приоткрыл калитку и держал, образовав таким образом арку для собаки. Она не понимала в чём дело и внимательно смотрела на него.
- Заходи, - повторил Семён, как давно решённое, - Заходи.- пёс грузно переступил лапами, внимательно огляделся: мол, не видят ли его товарищи по бездомной стае, и вплыл в калитку. Его тело гибко обогнуло столб, потом он остановился, пропустил следовавшего хозяина вперёд, вернулся к калитке, поднял лапу и пометил её: "Моя территория - не суйтесь"! - Он остановился на полпути к дому и смотрел на уже поднявшегося на низкое крыльцо хозяина.
- Ты что так и будешь стоять? - спросил тот, как у старого друга. - Давай, заходи... закусим... не откажешься? Ага... нет! - собака поднялась по ступенькам, прошла дверь и остановилась. Она не проявляла ни малейших признаков суеты и нахальства, просто вошла - раз позвали - и легла у порога поперёк входа, как делают все на свете псы с той поры, как им определила судьба сторожить дом: всех впускать и никого не выпускать.
Семён погремел на кухне посудой, похлопал дверцей холодильника и вынес полную миску, сладко пахнувшую мясом, молоком, хлебом... слюна побежала у пса и закапала с брылей. Он встал, замахал хвостом размашисто и откровенно - мол, "Это ты молодец, я ужасно хочу есть", - и завис мордой над угощением. Он не приступал к трапезе, а переводил взгляд с миски на человека: "Ну чего ты стоишь? Я смущаюсь! Я же не попрошайка - так сложились обстоятельства. Спасибо тебе, но отойди и дай спокойно насладиться. Я же тут не надолго..." - Семён понял всё, что выражал пёс, и отошёл:
- Ладно. Ешь. Потом поговорим. - Коротко заключил Семён.
- РРРР-а, - ответила собака. - Спасибо! Я поняла!
Семён положил футляр на стол, открыл его и задумался.
Скрипка привычно покоилась перед ним, как десять и двадцать лет назад... - сколько он её ежедневно видел, а до него его дед, а кто до него... всего, наверное, ещё лет сто до него... Малиновый бархат не вытерся, а как-то лишь уплотнился в некоторых местах на поворотах углубления ложа и нисколько не изменил цвета. "Зачем красть вещь, которую нельзя продать?.. Что это - глупость или невозможность удержаться... жалко человека... получит лет десять"... Он услышал грохот миски по полу и пошёл посмотреть, что происходит. Собака долизывала нечто невидимое оставшееся в посудине, наклоняя её напором своего языка то на один то на другой бок и двигая по полу. Он остановился и продолжал думать о своём, совершенно не вникая в суть присходящего. Собака же решила, что человек осуждает её, перестала лизать и уставилась на него. Потом она повертелась на одном месте, следуя правилам тысячелетней давности: сначала примять траву, а лишь потом лечь, - и улеглась с тяжёлым вздохом. Этот звук вывел хозяина из забытья.
- Отдыхай. - сказал он и вернулся в комнату. Скрипка тянула его обратно. Он взял её в руки, бережно обтёр салфеткой и приложил к плечу. Ему сразу стало покойно. Мир отодвинулся. Смычок привычно пошёл вниз и... - Отчего так плачут скрипки? Отчего? - бежала его мысль независимо от звуков, - Всегда, даже, когда они веселят публику? Оттого, что у них вместо струн волосы Рахили, а на смычке натянуты жилы Авраама? Отчего еврейское горе всегда резонирует в деке этой деревянной коробочки в любом конце света? И отчего же лучшие из них сработаны далеко от Палестины праправнуками тех, кто нёс туда много веков назад боль, кровь и унижение? Как же так!?.. - какой-то непонятный звук привлёк его внимание. Он перестал играть. Подождал... Но как только опять стали вытягиваться ноты из - под его пальцев, звук восстановился и поплыл за ними. Он возникал где-то на высоте до-диеза и с натугой и тоской лез вверх, сливаясь со скрипичным и, вроде бы стараясь, строить с ним в унисон. - Странно, - сказал Семён, опустил скрипку и направился к входной двери, поскольку звук шёл оттуда - вроде кто-то снаружи пытался подтягивать мелодию. - Странно. - собака была застигнута врасплох: она стояла, широко расставив лапы и подняв голову, как на картинке в книгах рисуют воющих волков. Она ещё не опомнилась от творческого подъёма и ошалело полупьяно смотрела на Семёна. - Ты?! - удивился он и поднял скрипку.
"Да". - Будто подтвердила она, мотнув головой... Это подпевала она. Самозабвенно и бережно, стараясь попасть в тон и в ритм, не в силах удержаться и промолчать, если бы даже на неё за это кощунственное пение посыпались брань и удары, как не раз уже бывало в её собачьей жизни.
- Милая! Это ты! - растроганно сказал Семён и присел перед ней, держа в одной руке смычок и скрипку, а другую теперь смело направив к животному. Но она вдруг взъерошилась, оскалила зубы и отпрянула.
Э... - протянул Семён, - Да ты не простая штучка, как все, впрочем, творческие люди... я прервал тебя?! Извини! Сам не люблю, когда меня останавливают против моей воли... а, кстати, как тебя зовут? Неизвестно... конечно. Ну, не вульгарный Шарик или Джек... хотя, здесь... придётся подискать имя... А если Пёс? Не возражаешь? Или что-нибудь музыкальное? Может, Бетховен? В каком-то фильме так звали большую собаку... тоже лохматую... И ты давно поёшь?.. Нет. Много претензии в таком имени... ассоциации всякие... ненужные... Слушай!.. Давай сократим?! Не возражаешь? Первую половину...
Листья облетели неожиданно и разом. После ночного ветра они лежали на земле, спаянные друг с другом первым морзцем и покрытые слоем тающего инея. Ховен сошёл с крыльца, на котором ночевал теперь всегда, категорически отказавшись томиться в доме или в каком-то укрытии вроде навеса или сарая. Он выбрал себе это место. Даже, когда Семён не ночевал дома, он не покидал своего поста и терпеливо ждал, бывало по нескольку дней. Воды в кадке было сколько угодно, а оставленной еды ему всегда хватало - он привык жить впроголодь с тех пор, как помнил себя. Сегодня что-то волновало его особенно, он чувствовал своим собачьим сердцем, что сегодня непростой день и что-то непременно произойдёт. Это волнение не давало ему спокойно лежать, как обычно часами на одном месте, если движения ушей и подрагивания ноздрями было достаточно, чтобы определять безошибочно все события окружающего мира.
Далёкий ещё недоступный человеческому уху звук мотора привлёк его внимание. Он поднял голову. Звук нарастал, и, если бы его спросили, он бы сам не сумел объяснить, почему выделил именно этот из тысячи других. Машина остановилась у калитки. Семён расплатился с водителем. Собака сошла с крыльца и стояла сбоку от дорожки на полпути к дому.
- Здравствуй, - сказал Семён. - Заждался? Заходи... - их разговор не имел перерывов - это был один многодневный длинный разговор. - Таможня сказала, что не пропустит инструмента всё равно. Я им говорю, что у меня контракт на три года, я принесу обязательства от главного дирижёра, от их министерства культуры... а они мне: "Нет"! И всё... А как же я без инструмента? Я им говорю, что уже много раз на гастроли ездил с ним - ни за что! Как ты думаешь, Ховен, что делать?.. вот и я не знаю... другого такого у меня не будет... а если они меня по контракту не выпускают, сам понимаешь, что будет, чуть заикнусь об отъезде...
Семён сел на крыльцо под тёплые последние лучи заходящего солнца, положил футляр на колени, чуть наклонился вбок, пропустил Ховена, и тот устроился сзади. Теперь они сидели голова к голове, молчали и провожали взглядами тихо планирующие с ветвей последние листья..
Если бы не собака, он бы не стал приезжать сюда так часто, хотя времени свободного прибавилось с тех пор, как всё развалилось и стало мало "халтур". Из республик не приезжали записывать музыку к своим национальным кинофильмам, а по Радио передавали только классику и оперетту - "песни советских композиторов" напрочь выпали из репертуара. Когда наступала осень, кончался мёртвый сезон, он приезжал сюда проверить, как топится котёл, не подожгли ли забор соседские мальчишки и не взломали ли кухню в поисках выпивки и закуски населившие всю Россию "беженцы", а на самом то деле, здесь ему думалось хорошо, и за полдня он мог восстановиться лучше, чем в "Доме творчества" с друзьями, выпивкой и званными вечерами то в местной школе, то в соседнем клубе...
- Зачем ты появился именно сейчас? - спросил он Ховена, полуобернулся к нему и слегка боднул его головой. Ховен переступил передними лапами, бегло лизнул его в щёку, хамкнул языком и снова уставился в пространство. - Просто так в жизни ничего не бывает. Знаю, что это звучит пошловато. Но в самом деле, подумай... когда отца посадили, первое, что сделал дед: спрятал свою скрипку... знаешь, всю семью тогда трясли, мне было десять... так, что я всё помню... понимать ничего не понимал, а помню... я ещё долго ничего не понимал... это другие врут, что понимали, а на самом деле, если б им было, кому сказать! Ты-то не проболтаешься?.. хотя сейчас неважно... Ну, потом... потом меня в училище не взяли - тогда дед со мной занимался... а в консу тоже не брали... профессора - одни евреи, а евреев не принимали... "Каков поп, такой у него и аппарат", так один мой друг говорит, понимаешь... Ты не думай - я не жалуюсь... рассказать некому... храню, храню в памяти, а зачем?... Но ведь и не хранить нельзя, понимаешь? Это ж память... она сама управляет нами... ну, вот... потом "отец родной" Богу душу отдал... тогда моего отца через два года выпустили... но он уже всё... сломали его... он через три года умер, а дед следом... очень мы все его любили... отца... тогда-то дед мне перед смертью отдал эту свою скрипку... подарил... ты голодный, наверное? А я тут разговорился... пошли... - он пропустил своего друга вперёд, но тот не пошёл вглубь дома. С первого дня он деликатно появлялся у двери, когда это было необходимо, и при первой возможности сразу утекал на улицу, словно ему не хватало воздуха внутри... - Завтра Постников за мной заедет, понял? Я хочу тебя с собой забрать. Думаешь, это неправильно? А как мне тебя тут оставить? Когда отца забрали, знаешь, к нам только одна соседка зашла, остальные обходили нас, как чумных. Потом у неё мужа забрали, и она с нами все беды перетерпела... она мне знаешь, что сказала: "Они нам всё равно не простили - не мы им, а они нам. В Росии всё через жопу... Послушай, Ховен, поверь мне: там те же сидят, что и были. Сыск - вечен. Палачи тоже. Они своего часа ждут и надеются"... Самое страшное, что она права, понимаешь?.. ну, чтоб долго тебе не рассказывать, теперь получается, что они опять меня привязали... это ж никому не объяснишь... правда, жена говорит, что, конечно, если скрипку у меня отнять - это будто руку отрубить... но мне кажется, что она сама то думает: - так ведь без руки прожить можно, а если тут голову оторвут... боится... а я не могу... мне кажется: умру я там без инструмента, понимаешь?.. да ладно, долизывай... я не хочу... не могу я... что скажешь?.. и вот ты появился - это ж не просто так! Именно сейчас... а... ты же знал, почуял как-то, что я не смогу пройти мимо... может, это мне знак такой, а я опять не понимаю... скажи, дружок... и напиться не получается... я знаю - ты пьяных не любишь... тебе тяжело будет привыкать там в городе... но я ж теперь тебя и оставить не могу... это - знак, знак мне... - он присел перед Ховеном на корточки и уставился ему в глаза. Собака замотала головой и отвернулась. - Слушай, а может, нам с тобой такой номер сделать: ты петь будешь, а я тебе пиликать... одной рукой... они же решили уехать... все... и правильно... конечно... а у меня вот... скрипка... и ты... теперь... насчёт контракта, сам понимаешь, я загнул маленько... я ж не Иегуди Менухин... даже не Спиваков... а как вот они уезжали? Не знаешь? Ну, да... Баршай - помнишь? У него хороший оркестр был... пианистам, конечно легче... а мне кажется, если я её оставлю здесь, будто отца и деда брошу... в беде... мне так приснилось... а ты через день появился - тут связь какая-то, просто так ничего не бывает... и ты молчишь... видишь, её украли даже, дурачки, это, конечно, не Страдивари, но тоже... музейная... на учёте... трясусь каждый раз, когда еду, а оставить вообще боюсь - вдруг опять... Ховен? Ну, чего ты молчишь... смотри отъелся... и шерсть заблестела... а может, я своим добром тебе сделаю больно? Это для меня добро! Может, тебе тут со своими лучше было? Да оставить-то тебя я уже не могу - вот... это знак... не хочет Он, не пускает меня, а зачем?.. Б-же, ну, хоть намекни, если вопрос такой... вот и выходит, что все люди тебе верят. Как припрёт - так и ясно, что верят... в последний час всегда тебя зовут...
Пёс встал, внимательно посмотрел на человека и пошёл к калитке. Сердце у Семёна заколотилось, и он не в силах был больше произнести ни звука. Пёс широким лбом толкнул калитку, не обернулся и медленно, переваливая зад, пошёл вдоль забора, завернул за угол, его длинное тело ещё несколько раз мелькнуло сквозь штакетник и исчезло.
Семён стоял, не понимая, что произошло.
"Это что, тоже знак? - подумал он. - Но если он меня понял, то я тем более не могу оставить его! Боже, нет сил, я слаб и весь перед тобой... мне пятьдесят два... и может, честнее умереть здесь? Может, права мама: "Где родился - там сгодился"? А если так, то зачем ждать завтра?! Постников приедет... - он застонал, стиснул зубы, опустился на крыльцо и с тоской подумал: - Нет, не вернётся".