Аннотация: Монолог женщины на берегу моря под крик чаек о свой пошедшей жизни
Михаил Садовский
ЧАЙКИ КРИЧАТ...
Чайки кричали о том, чего не бывает. Сколько раз она приходила сюда? Сто? Тысячу? Чтобы утопить здесь свое разочарование... не вместе с собой, упаси Бог! Из-за какого-то.... Она знала себе цену. Такое лицо! Такое тело! И из-за какого-то..., прости Господи...
И каждый раз кричали чайки - они всегда ее понимали. Поэтому она им верила и сейчас. И проходила тревога, а нетерпение становилось томяще сладким. Она вроде бы смотрела на себя со стороны - научилась уже за последние годы - и понимала, что такого больше не будет. И не надо только мелочно определять, "какого не будет"? Такого. И все.
Пусть все говорят, что хотят - не в сплетнях дело, а в советах - но ничего не изменится. Чайки кричат ей: радуйся, Аллилуйя! За все твои неудачи и горести, за все разочарования и беды, за все потраченные силы на то, что верила - за все тебе теперь! "Потому что во многой мудрости много печали, а кто умножает познания, умножает скорбь". И пусть будет так, как кричат чайки, подслушав стук ее сердца...
В тридцать пять легко влюбиться. В тридцать пять можно и замуж выйти... но чтоб так влюбиться и замуж, как в двадцать... с ее опытом и лицом, и телом... когда ему на одиннадцать меньше... и ни о чем не думать, и не принимать советов, и не слушать разума, и не оглядываться на опыт, и не зажмуриваться со страху, и не вглядываться в завтра... А упасть ему на руки, и отбросить покрывало, и стоять потом здесь, чтобы слышать долго и много, что кричат чайки...
В театре все были в шоке. Директор дулся и старался обойти стороной. Может быть, сам рассчитывал - так добивался и знаки делал. Настя отказалась в очередь играть. Тетя Даша костюмер ничего не говорила, а вздыхала, подшивая подолы и снимая мерку на жилетку. Любка в буфете не удержалась, подмигнула, поманила пальцем, вытянула сигарету изо рта и шепнула ей в прямо в ухо, когда она наклонилась через откидную доску прилавка: "Надо дефицит для вечера? - Всё сделаю, только скажи заранее! Поня`л?`"
А Игорь вроде ничего не замечал - ему тут еще все чужие. Может, и вообще в другой театр уйдет потом - стажер еще не в штате. У него целый курс впереди. Спасибо Максиму - бегал искал, искал себе кадр - некому играть, постановка сыпется, - и нашел. Спасибо. Тогда уж его другу Виктору, что в театральном преподает... а городок то маленький... спрятаться некуда... все круги пересекаются: моряки с артистами, инженеры с педагогами, а музейщики с портовой властью... все друг друга знают - неблизко, так в лицо, а то по имени, да через друга понаслышке...
Он когда пришел, она только голос слышала. Что так в воздух выбрасывается?.. - энергия какая-то... может быть, волны, которые сквозь все проходят - и через тело, а застревают в каком-то человеческом секрете внутри... не открытом еще врачами... она ничего не говорила себе, и она ничего не делала намеренно, как иногда бывало, если мужчина нравился... сколько их нравилось! У чаек спросить надо... но если рассуждать приходится, да совета чьего-то спрашивать - зачем все это? Так... на один раз... противно потом... и осадок такой, и голоса их над водой высоки и сварливы...
А вправду? Принца ждала? Нет! Мужика нормального. И еврея... мама так говорила... "Посмотри на меня..."
Говорила. Говорила....
А она свое - хоть и знала себе цену, да и других ценить умела... когда влюбилась девчонкой - все наоборот было: двадцать лет в другую сторону. А там жена, дети, но она бы не остановилась... и он тоже... почему вдруг все погасло?... как вспыхнуло, так и погасло... а как хорошо было... и звезды ярче, и снег белее... а не вышло... обжегшись на горячем, на холодное дуешь... только не теперь... Уж Настя - закадычная! Наверное, позавидовала?! Чему? У нее то все , как у людей в те же тридцать пять, - и муж с положением, и квартира, и детей двое, и машина... - высший свет... местный . Двор, так сказать... только позавидовала - это она чувствовала. А что ж еще? Может, у нее такого не было... зря с ней делилась... да ничего и не делилась - глаза куда спрячешь?... нет бы порадоваться за подругу... да за кулисами так пыльно...
И пошел гудеть город от порта до телестудии в ратуше... кто осуждал, кто удивлялся, кто жалел, что парня окрутила, да не могли понять, зачем... за ней такие увивались... городу известные... слухи, слухи ползли... а другие жалели: мол, пропала... ишь, как ее скрутило! Любовь зла! А потом что? Вот потешится, да время выйдет... и вперед считали: когда ему тридцать пять, как ей сейчас, выдастся - так ей сорок шесть стукнет! И хоть: сорок пять - баба ягодка опять! А не так-то это просто... сорок пять...
Может, клятву с него брать, что ли... вот, я старой стану - а ты не смотри вбок! Не смей! Поклянись, что ты тогда... а я за это тебя сейчас... любить буду... и смеялась... одна... сама с собой и делилась только, наслушавшись, и советов добрых... головы не терять, и усмешек злорадных уже из будущего, когда она будет обманутой и брошенной! Мужик то в тридцать пять! Только жизнь начинается... он только тогда, может, по-настоящему женщину и оценить то может... уже и опыт, и еще не бес в ребро, и не седина в бороду...
Она не могла от него оторваться, не знала, какой он актер, не знала, какой мужчина, не знала, какой друг, не знала, какой человек... спросили бы - не ответила. Но знала, что такой! Такой! И не то что бы любила - жила им и в нем. Вот и весь сказ.
Постепенно город приумолк. Те, что ее продвигали, помогали, думая потом обратить это себе в заслугу.. при случае, кто знает, как жизнь повернется, - отвернулись... хоть не вредили, и то: спасибо... а были и такие... Да ей все равно это стало... и он не пошел к ней в театр, чтоб глаза не мозолить, языки не солить... стал в кино сниматься... правда, уезжать надо было... да что поделаешь... зато и зарабатывал больше... но на телефон четверть просаживал - звонил ночами - по часу говорили... и самолеты на лету перехватывал - раз - и прилетел на одну ночь, раз и заглянул на полдня... а билеты то дорогие! Ну, как цветок прилетал - неожиданно - и радость, и слезы - в глаза она ему смотрела, смотрела...
Все успокоились, и потекла рутина по прежнему руслу... только она ходила сюда чаек слушать... ничего... хорошо они кричали...
Беда через три года пришла.Теперь она к нему полетела - позвонили - он просил срочно приехать. До последнего терпел, а как понял, что беда - попросил, чтоб скорее, чтоб попрощаться хоть... она прилетела... примчалась, прибежала, и по лестине в халате, как в бурке... через три ступеньки... а он уже знал, что все... и она поняла, как его увидела... только не поверила... поняла, но не поверила... и стала молиться... никогда не молилась... стала... и его спросила: "Ты какую молитву знаешь? Давай вместе скажем?" - "Зачем? - Возразил он. - Что мы все к Богу, когда нам плохо, а вдруг он спросит: где, мол были, когда мне у вас плохо было? Где? И отвернется". А она молилась и своему Яхве, и его - сыну его божьему... молилась, пока он не перестал дышать... а потом не заплакала, не ушла, не сморщилась... все сама делала -никому его не доверила до последней секунды... и похоронила на родине, где просил... и все думала: "Конечно, и от такой ерунды люди умирают... хороших болезней не бывает, верно, только если это так - молодым, да сильным споткнуться и упасть насмерть, значит, не спроста... Это ж неспроста... может, ей так отомстили через него - несправедливо и жестоко... не ее убили, а через него... только понятно: мучатся страшнее, чем умереть... и что кричат чайки...
А они ей кричали теперь всю ее жизнь такую короткую и такую бесконечную...
С голодной военной зимы, которая первая осталась в сознании. И мамины запахи - горького пота, когда приходила с завода и сладкой пудры, когда собиралась в клуб... и отца, приходившего украдкой и совавшего какую-нибудь ерунду, которой она потом дорожила долго и мучительно... а потом первого мальчика, которого пожалела... он был такой кудрявый и так стеснялся... а она почему-то нет... может, свою силу уже тогда чувствовала... и смотрела с первого раза на себя будто сверху - самой противно было... а хотелось так улететь, чтоб елки внизу под полетом плоскими стали - вышивками на ковре... и все... а не получалось... огорчало всегда что-нибудь... привередой сама себе казалась и плакала потом в подушку, не потому что достичь не могла, а потому что не могла приладиться, опуститься чуть пониже и простить, а не насмешничать, не издеваться, не куражиться... тогда бы , может, и ей простое счастье выпало... а она его не хотела...
Однажды осенью они шли с Игорем полем вдоль опушки, и солнце так сладко грело, как бывает раз в году, (и то не во всякий) - надо уметь поймать этот день в удачное Бабье лето. И у сосенки на мху с сухими слезками на тоненьких волосяных ножках так сидеть было хорошо, обхватив колени, и глядя в полупустую грибную корзинку... а он вдруг обнял сзади и повалил... и она зашептала ему тогда:"Ты что же прямо тут... люди ходят... подождать не можешь?!..."И он молчал долго, ничего не говорил, а потом уж, после... когда опять поднялись, покачал из стороны в сторону головой, посмотрел в глаза и сказал: "Не-а! Никак... ты ж сама не можешь... а то разве я стал бы..." И она тогда первый раз подумала вдруг так отрешенно и трезво: может, и правда, дура... как со стороны видно... а только теперь, после такого дня - все правильно... ничего не жалко... разве ради такого дня не побежишь на край света! Кто не побежит - тому судьба другая...
Когда мама умерла... отец к себе звал... не пошла... дом продала... ему половину денег переправила... оба они мучались... у обоих не сложилось... и она тоже думала про себя - в них пошла... мама такая красавица была... ну, там дела другие... кто в их годы молодым был, слава богу, что жив остался... там такая коса гуляла...
Вот она смотрела на себя в зеркало и видела маму, и отца за собой сзади... и шопот их слышала своими детскими непонимающими ушами, и смех их счастливый... тесно жили... за занавесками... так на всю жизнь ей боль осталась и единственный страх - в них пошла, и у меня так будет... все врозь... сама по себе. Как каждый...
Чайки кричат... и он сзади... его голос... и она положила руки себе на груди, так что соски в центры ладошек уперлись - его ладони... а он сзади прижался всем телом и сам переливается в нее весь... и словами...
"Люся... Люся... Люся... слов нет... не могу сказать, Люся ... а если скажу - совру, будто роль затверженную... все слова чужие будут, потому что столько раз сказаны... зализаны, захватаны, перековерканы... Люся, Люся... "...о ты прекрасна, возлюбленная моя, ты пркрасна! Глаза твои черные под кудрями твоими; волоса твои, как стадо коз, сходящих с горы Галаадской; два сосца твои, как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.Сотовый мед каплет из уст твоих... запертый сад, сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник..." И я буду пить его только я...
Она очнулась оттого, что не кричали чайки, и наступившая тишина разбудила не спящую ее... они сидели белой лентой на песке вдоль сырой полосы в свете угасающего вечера - самое белое, чистое, верное, что осталось на свете...
Пахло морем, дегтем, синевы вороньего крыла металлом... неожиданным холодом открытых ворот позади сцены, когда выносят декорации после спектакля... и она уходила туда вслед за ними - в другую страну, где не кричат чайки...