Аннотация: Рассказ о разговоре в студии записи техическогомастера и звукорежиссёра
Михаил Садовский
ЕРУНДА
В основе рассказа истинные события. Даты и фамилии изменены
Биография - это не календарь дат и поступков жизни, биография - персональное зеркало, отражающее события страны и мира. Некоторые, правда, думают, что исчез предмет, а с ним и изображение, но... давно известно, с древности, что всё остаётся, только вдавливается в глубину зеркала новым отражением...Со временем, конечно, зеркало тускнеет, темнеет, всё труднее разобрать, что в нём осталось... выдающиеся зеркала подновляют, реставрируют, они при этом начинают всё больше и больше искажать первоначальную картинку - проще говоря: врать... не многие остаются в мире надолго...
Если поставить зеркала по кругу и встать в центре, в той точке, где перекрещиваются их лучи, - увидишь картину мира...
Миля думал об этом механически, работая паяльником в облаке периодически возникающего канифольного дыма. Он сидел за столом выгородки в углу огромного вестибюля, в котором вполне могла уместиться пятиэтажная черемушкинская хрущеба. После долгих лет борьбы с начальством и кипы докладных, наконец, соорудили ему выгородку, где он работал... - у мастера должно быть своё место, - он получил его и оборудовал удобно и для работы, и для жизни.
Васька - соложенок его очень расстроил... давно уж, а никак не успокоится... даже не Васька... сидели, как всегда, после смены, и Скворец заглянул, сказал, что всё - там уже контракт подготовили на концерты, ждут...а у него здесь встречно тоже - наконец, бумаги подошли... жена года три билась об эту стену в Колпачном переулке (По этому адресу находился ОВИР (Отдел виз и регистрации)
Такой трубач уезжает... что говорить - все бегут... и Васька вставил, мол, - что вы все одно и то же: лагеря, да лагеря, сидел, да сидел, уеде, уеду... как сговорились... живут же люди... ну, не все же сидели! Может, всё правильно было... а теперь эти - тех говном специально мажут... э... Скворец психанул на него, потом и он сам тоже раскипятился... до сих пор тошно... Васька, мальчишка - все, мол, и воевали, и сидели, и боролись, а ему теперь, что делать? - Ему объясняют: - Да, жить по-человечески!... - а он не понимает...
"Давай, Миля, давай! Низы завалились!..." - сказал человек, проходя по вестибюлю мимо выгородки, будто ни к кому не обращаясь, и пошел дальше. Со стороны вообще можно было подумать, что он либо сумасшедший, либо разговаривает с потусторонними силами, в самом деле.
--
Иду... - тихо проворчал Миля. - Если голос хрипит и оркестр не строит - виноват микрофон, а если запись отличная - дирижёр молодец.
- Он миновал фанерную дверь и из своего угла направился по диагонали темного вестибюля к открытой аппаратной... а мысль всё никак не останавливалась...
В сорок шестом, сразу после госпиталя пришел сюда... Расставлял микрофоны, прятал кабели в пеналы, таскал коробки с лентами, учился вечерами, валялся по больницам и госпиталям, долечивая открывающиеся с настойчивой периодичностью каждой весной и осенью раны на обоих перебитых ногах, чудом спасенных хирургами всех раногов...
Ох, сколько раз потом предлагали сменить место: - "Ну, что ты там, как мальчик на побегушках до сих пор?! С твоим то навыком, головой и дипломом..." А он отказывался... даже не отказывался - просто молчал и не представлял себе, как это: жить без ежедневного вращения тут с ними со всеми, ну, с "цветом советской музыкальной культуры", как их называли тогда... конечно, это же всё у него на глазах рождается... "на ушах"... при непосредственном же участии...
Нет. Тогда еще все стояли именно здесь вот "в первой студии" у микрофона, и звуки впрямую шли в эфир, а публику пускали для рефлекса! Ну, сколько тут бывало?... Да ста человек не насчитаешь... свои набегали со всех семи этажей...охрана... ну, ещё кто-то... а как хлопали!.. Только чихали-кашляли тоже... не дай бог, бывало... особенно осенью...
Это теперь они монтируют, режут - подрезают, шарят по дублям, по одной ноте вытаскивают и вставляют. А тогда...
Он вошел в аппаратную и сквозь стекло оценил сидящих за пультами музыкантов, Юру в мокрой от пота обвисшей рубахе, опрешегося одной ягодицей на высокий дирижерский стул, бросил на ходу: "Привет, Коля... опять третий блок слетел?" и, не дожидаясь ответа, протиснулся между пультовым столом и огромной колонкой с динамиками. Теперь он оказался спиной к затененному, состоящему из трех слоев рам, окну, и лицом к пульту - там по полу струилась чёрная река резиновых кабелей. Он опустился на колени, пополз вдоль ее берега и, пригнувшись еще ниже, исчез наполовину под пультом...
--
Миля, - окликнул его Николай, - давай я...
--
Дольше объяснять.- донеслось из-под стола... - Подвигай... пусть поиграют... - он подождал пока Николай дал отмашку, и контрабасист стал отрешенно щипать струны. Тогда он начал пятиться раком и застрял... - Помоги, - окликнул он режиссера. Николай поспешно протиснулся той же щелью вдоль пульта и в момент, когда его взгляд невольно наткнулся на ноги Мили, услышал его голос:
--
Да не смотри ты на ноги, это не для слабонервных, не смотри, потяни меня за задницу! - Николай ухватил его за бедра с двух сторон и стал тянуть на себя, но взгляд уже все равно словно прилип к чему-то страшному, вылезшему из-под задирающейся при попятном движении брючины. Ему стало тошнотно, дурно... какая-то тонкая трубка повыше милиной щиколотки на месте икры с насаженными на нее, как на шампур, неровными, комковатыми и неестественно красными кусками мяса стояла перед глазами... он отвернулся, даже зажмурился, сильнее потащил на себя товарища перехватив за поясной ремень и упал назад.
--
Ерунда, Коля! - извиняющимся тоном говорил Миля, сидя на полу, лицом к Николаю... ты же не смотри... сказал же... столько лет вместе работаем... я и жене не показываю... знаешь, гашу свет, ныряю под одеяло и все... Вставай, дорогой, зря я позвал тебя... извини... - они выползли на коленках друг за другом через щель в пространство аппаратной и запустили снова запись...
--
Дай им послушать, Коля! - они дождались результата - Юра повернулся и через стекло правой рукой с дирижерской палочкой, зажатой между средним и безымянным пальцами, послал им воздушный поцелуй, и по его шевелящимся губам можно было легко прочитать:"Спасибо, Миля!"
--
Повторим, - полувопросительно предложил Николай и нажал кнопку связи. Тогда в аппаратную из студии мягко долетело с эхом реверберации: "Спасибо, Миля!", а следом щелчки смычков по пюпитрам, как высший знак одобрения и благодарности. - Это хорошо, - среагировал Николай, - Но, если Вы не возражаете: с третей цифы второй дубль, ..готовы?... Мотор!
Бесшумно закрутилась бобина, плавно взлетели руки дирижера, и Миля, два раза проведя ладонью по коленям, скорее для очистки совести, чем собственных брюк, прихрамывая на обе ноги, выписывающие при движении полукруглые скобки, вышел из аппаратной и снова направился в свою коморку, бурча на ходу: "Никто лучше Брамса не играет... может, даже, во всем мире..."
Он открыл своим ключом легкую фанерную дверь, уселся на черный кожаный диван, вытянул вперед ноги и опустил подбородок на грудь... теперь навалилась боль... нестерпимая... будто эту нержавеющей стали трубку, заменяющую местами раздробленные и удаленные кости, по живому вытягивают, как шампур, из остатков его ноги, по которым проложены сшитые кровеносные сосуды, чтобы питать щиколотки и ступни с пальцами... и опять, как всегда в моменты приступа, возник голос, прорвающийся сквозь простудный сип: "Терпи солдат, сам же сказал "пятая нога и та дорога", шутник, терпи, милый..." и последнее, что еще донеслось тогда до его уплывающего сознания: - Маша, налей ему еще... тощий, а здоровый, чертяка......" Зачем им это надо было: и ему, и полковнику этому, врачу...
Тогда в роте их осталось семеро... вернее, подобрали семерых... может, еще кто был живой, но тем не повезло... под таким обстрелом и в темноте на морозе... а их нашли, слава Богу... всех волокли на плащ палатках... если бы ноги с нее соскользнули - всё... так и остались бы там, в поле под Вязьмой... они на одной коже держались... санитарка сердобольная оказалась... и здоровая...
Самая правда - та, что неправдой считают. Его списали вчистую через полтора года по выписке из шестого по счету госпиталя, в Москве, а он еще два года в армии отслужил - не в коптерке в тылу, - на передовой... ну, не в окопе... да недалеко... в роте связи воевал... За самовольничанье грозили аж в трибунал отдать, и капитана... их командира...и его самого...да он им просто сказал тогда, сытому этому особисту с четырьмя звездочками... - у меня никого больше нет, мне идти некуда... только туда... и ткнул рукой на запад... - и теперь тоже... теперь, выходит, тоже некуда больше... обижали, обижали, терпел, терпел... да разве в своей обиде дело... за что? Всех их так...за что...
Теперь мне тоже идти некуда больше, выходит, - он опять сжал зубы и попытался сесть поглубже... Васька и тот не верит... - А то, что Маша говорит, что это нелогично: сначала за Советскую власть воевал, а теперь от не отрекаешься, так это вранье: он прежде всего за своих мстил немцам... ни о какой власти и не думал...это замполиты... дурак еще был - это после много понял - не тогда. И эта власть сама их подставила так под удар, а потом сама же еще после войны добивать стала... они сильно поумнели на фронте...видно, слишком... она испугалась... и сам он второй раз чудом уцелел, когда опять сажать подряд стали в сорок седьмом - спрятался за инвалидность и пошел по госпиталям, что за ним не угнаться было... пока этого усатого генералиссимуса не размагнитили...
--
Ты как, Миля? - просунулась Колина голова
--
У вас, что - брейк? - поинтересовался Миля вместо ответа.
--
Да...
--
Сгоняй кого-нибудь... в высотку...
--
А...- начал Коля, но Миля уже шарил в кармане брюк, перевалившись на один локоть... и протянул Николаю деньги...он снова остался один...
От мнголетнего диалога с Машей у него иногда так сжимались кулаки, что потом на ладонях долго темнели красные пятна от ногтей, но он не мог поверить, что теперь не дотащит ее на себе до того края, куда дошел сам. Допекли - вот и дошёл... Это далось мучительно трудно в бешенных спорах с самим собой, и аргументы почти каждый день приносили к нему в коморку... а кто её миновал? - Никто, от самых что ни на есть народных до самых зеленых, делающих первые шаги... вроде Васьки практиканта... то ли его обостренное чувство боли, а потому умение сочувствовать и понимать чужую боль, притягивало людей, а артистические утонченные и нуждающиеся в сострадании натуры особенно, то-ли по какой другой причине, такая традиция тут завелась сама собой, но после смены и записи заходили в его уютный, пахнущий канифолью угол, все... кого пускали... Начальство сюда не заглядывало... не любило и боялось его острого языка и прилипающих надолго шуток... а здесь царил "эффект вагона", как объяснял Миля: легко было рассказывать, что наболело, чего и самым родным и близким не скажешь... и круг каждый раз другой, и не стесняясь распахнуться можно, как только на кухне у самого-самого закадычного друга... Любили это место...
Ерунда, вроде... но любили... и Миля очень дорожил этим.
А ему бояться больше было нечего...
Он пересел к столу, к незаконченой распайке и, как всегда, сначала погладил пальцами лежащий под лампой кусок кирпича... с сорок четвертого он с ним так и не расставался, когда подобрал на Немиге, на границе еврейского гетто в Минске, у той самой стены, исписанной до четвертого этажа прощальными криками уводимых на расстрел евреев... он там искал и своих... он везде их искал...как фронт шёл... хоть несколько букв, которые от них остались... хоть имя и дату... и каждый раз теперь ему казалось, что утром, когда он включит свет, вдруг на безмолвном камне проступят капли крови и те слова, которые ему так нужны... - И она еще пугает меня, - продолжил он давнишний спор с женой, - Что я там не найду работу... так не найду... найду! Ерунда! Это всё ерунда...
Скрипнула дверь, он очнулся и взглянул на вошедшего:
--
Где ж ты так долго ходил, Николай? Принёс?
--
Окстись, Миля! Я боялся тебя одного оставлять и взял у Лидки в буфете... две минуты - ровно... на, - он протянул обратно деньги, - В кредит записала...
--
Да? Удивился хозяин, а мне показалось... знаешь, что Маша мне вчера сказала? - и продолжил , не дожидаясь ответа. - Она говорит: евреи никогда предателями не были, а если ты уедешь - будто меня там одну под огнем оставишь... на поле... понимаешь?
--
Она все никак сюда не вернется...
--
Нет. - она такое пережила, что, наверное, не может...- Миля поднял высоко руки с растопыренными пальцами и развел в стороны... - Я ее обмануть хотел... - Николай встрепенулся и застыл с вытащенной бутылкой на весу... - Ты не понял... не понял... я ей говорю: там такая медицина, может, отморозят обратно все твои женские части, что на фронте насквозь застудила, и ты мне сына еще родишь... я то знаю, что нет... но... как ее убедить... может, чтоб эту боль понять, надо, правда, быть евреем...
--
А мой дед? - тихо возразил Николай... а отец... - Ты всю жизнь евреем прожил, а я сыном и внуком врага народа... их и схоронили без покаяния... и где не знаю... мы бы с тобой там такую фирму открыли... - добавил он мечтательно тихо...
--
А этот Васька - соложёнок, понимаешь...
--
Да, брось ты, Миля! Васька, Васька! Сам же говоришь: "со-ло-жё-нок"... - все это понимают потом... только не известно ещё: на какую сторону он перекинется...
--
Наверное, ты прав... Поди, шепни Юре... - вздохнул Миля...
--
Нет. - возразил Николай. - Он не пойдет... он после записи только... ты же знаешь... давай отложим... тогда уж вместе...
--
Хорошо, - согласился Миля. - Погоди... - остановил он товарища неожиданно весёлым тоном на терцию выше прежнего, - У них там, говорят однополые браки разрешены...
--
Это в Америке... Грамматей... - принял игру Николай.
--
Жаль... знаешь, я же все равно уеду, раз решил... так я бы тебя вывез... как жену...
--
А Маша... кем бы её записал?..
--
Маша? - переспросил Миля снова совсем серьёзно и понурился. - Ерунда...- потом поднял глаза и ответил: - Мне одному не переползти это поле... понимаешь?... Никогда...