Аннотация: Рассказ о человеке, собравшем уникальную коллекию музыкальных инструментов. ОН живёт в однокомнатной квартире в обычном доме и всё время подвержен страху, ЧТО ЕГО ОГРАБЯТ
Михаил Садовский
КОЛЛЕКЦИЯ
В студии было душно. Под конец смены, особенно вечером, все скисали. Верочка бесшумно скользнула сквозь аппаратную, подмигнула звукорежиссёру, спрашивая разрешения, оттянула тяжеленную дверь и вошла. Она протянула Изе бумажку: "Позвони прямо отсюда, не из дома, очень просили... больше ничего не знаю"...
Репетиция тянулась бесконечно долго, когда она закончилась, в здании уже никого не было. Уборщица шваркала шваброй и гремела ведром в дальнем конце коридора на четвёртом этаже. Изя уселся за стол, приперев передний ящик толстым животом, и набрал номер. Долго никто не брал трубку, и он решил, что нет никакой разницы, если позвонит из дома, потому что сегодня суббота, и тёща наверняка уже приготовила фиш, а теперь раскладывает по низеньким стекляным стопарям застывшее в кастрюле фиолетово-багровое желе, и оно смотрит на мир прилипшими к стенкам красными глазками моркови.
- Слушаю, - хрипло раздалось сквозь шорохи линии и снова повторилось, как эхо, - Слушаю! - Изя очнулся и поспешно стал объяснять, кто он и по какому поводу звонит, хотя сам при этом думал, что точно не знает этого голоса и зачем звонит, не знает тоже... перед глазами его, помимо сознания и разговора никак не бледнела картина вечерней трапезы в тесной уютной комнате с накрытой скатертью столом и бутылкой "Столичной" в ледяных слезах. - Я прошу вас посетить меня, - доносилось из трубки... и неожиданная странность манеры разговора сквозь пелену посторонних звуков вдруг вернула его на место и неожиданно заставила вслушиваться в каждое слово собеседника... - Я прошу вас посетить меня... запишите, пожалуйста, адрес... и не звоните из дома... я буду ждать вас... непременно...
В однокомнатной квартире всё было стандартным: стенка с чайным сервизом за стеклом, "Рекорд" на немецкой тумбочке с колёсиками, "Спидола", книжные полки и раскладной диван, на котором, очевидно, спал хозяин. Они сидели друг против друга за круглым столом и Альберт Ильич разглаживал морщинистой корявой рукой скатерть. Изя молчал и думал, что трудно представить, что это рука музыканта... как представился хозяин - "Ваш коллега"... "Что делает жизнь?" "Боже, какая банальщина в башку лезет! Зачем он меня позвал? Сейчас начнёт тягомотину..." - додумать он не успел. Старик поднялся, вышел в коридор, зашуршал бумагой и вернулся назад с длинным завёрнутым в газету и перевязанным бумажным шпагатом предметом. Он молча положил его на стол, развернул, вытащил из-под вороха газет новенький футляр, сдвинул рукой всё лишнее и открыл его. В бархатном малиновом ложе удобно и привычно Изиному глазу покоился скрипичный смычок. Оба они стояли рядом и молча смотрели на него.
Это принадлежит Вам. - Произнёс старик... - Возьми, мальчик.
Мне? - Изя смотрел на старика в полном недоумении, и опять отвратительно плоские фразы и мысли крутились в его голове: сумасшедший, провокация, ошибка... - Тогда старик посмотрел на него пристально, очевидно, понял, что с ним творится, молча толкнул его в плечо, усаживая на стул, и пошёл к стеклянной стенке. Смычок снова замкнулся в футляре, на столе его сменила бутылка, тарелка с закуской и рюмки. После этого хозяин сел и начал говорить, но внезапно прервал себя на полслове, поднялся, оглянулся и вытащил штепсель телефонного шнура из розетки.
Когда за твоим отцом пришли, вы никто не знали, за что... как будто тогда брали за что-то... - ухмыльнулся он, - но это тот самый смычок, который ему подарил маршал. Может, ты и не знаешь - маршал был мастером-любителем. Сам изготавливал скрипки. Две были у них в оркестре. Он дружил с дирижёром. Скрипки так себе... не для такого уровня, но маршальские... он тогда с Кавказа, где командовал округом, вагон леса пригнал... сухого... ёлка... для инструментов... не одному себе... так на него все молились... мастера... потом он в Европу ездил, изучал, с кем воевать будем... там, вероятно, прикупил этот смычок... и когда пришёл в оркестр послушать... на репетицию... смычок этот отцу подарил... почему - не знаю... смычок то настоящий, восемнадцатого века... он смычки делать не умел... хотя, говорят, пытался... это вообще редкость - смычковый мастер... ну, отец иногда играл им... - В голове у Изи всё плыло и не связывалось: маршал, скрипки, выживший в ГУЛАГе старик, может, выживший из ума и несущий ахинею... как в это поверить, что всё сохранилось - и память, и смычок, и этот старик, хлещущий водку наравне с ним!? - Ты, не удивляйся, мальчик, я ведь свой долг выполняю... я отцу твоему обещал - он чуть чуть не дотянул... мы с ним шесть лет вместе были... а потом уже после войны... ну, по порядку... когда маршала взяли... ты не жалей его, как все... на нём столько крови! Как на всех на них... ну, это после... когда его свои же во враги народа записали и расстреляли... к ним в оркестр пришли за скрипками... ну, конечно, они лежали уже - никто их в руки не брал... но тех двоих, что играли, тоже взяли... они же на скрипках врага народа играли, а может, опасались, что это они шпионы такой пароль придумали... ну, короче, их взяли... и, вроде, тихо стало уже... но потом опять вернулись и начали шмонать... а отец твой уже смычок этот спрятал... тебе больше это никто не расскажет - некому... хотя смычок то не маршальский... но на всякий случай... он же его в руках держал... и вот какая-то гадина... ну, теперь я знаю, какая... знаю! И он живой!.. он написал, куда надо, и они у вас тогда дома устроили бо-ольшо-ой шмон... смычок искали... ты не помнишь... Помнишь? Нет, не может быть... врядли... ну, ладно... это после... - его белое лицо стало ярко красным, словно с него содрали кожу. Тик искажал правую щеку, (это осталось после удара охранника прикладом ) и казалось, что он дико подмигивает, подёргивая головой. И голос теперь отдавал морозной хрипотой... - ты не можешь этого помнить, но забыть не должен...
Человек этот вовсе не производил впечатление больного и дряхлого. Изя уже не раз удивлялся, что те, кто выжил и вернулся оттуда, были крепки и долголетни, будто пройдя страшную закалку и естественный отбор в не предназначенных для жизни вообще условиях.
И вы знаете, как он умер? - Всё у Изи внутри было сжато, как теннисный мячик.
Нет... Почему его перевели, не знаю. Туда на зону передали, кто он и что... знакомый доктор его в лазарет устроил... и всё... я никого не нашёл, кто с ним в то время был... - он долго молчал и жевал губами, поднял опустевшую бутылку, разлил остатки, молча выпил. - Светлая память. - Он опустил стопку на стол и, глядя Изе в глаза, стал рассказывать дальше. - Я потом не сразу вернулся. Остался там. Не мог без музыки, а тут мне наверняка ничего не светило. Я остался у Кацмана. Сначала ноты переписывал и раскладывал. Играл. Как сумасшедший - по пятнадцать часов... нагонял годы упущенные... там же много нашего брата скопилось... многие боялись обратно ехать... да и некуда и не к кому было... так там такой оркестр получился! Ого! - Он оживился и пошёл за второй бутылкой. - Там же самые сливки были... и мне потом ребята скинулись на хороший альт... я ещё двенадцать лет проработал... на гастроли ездил... даже за рубеж... в Болгарию, Чехословакию... во Франции были на фестивале... - он долго молчал. - Я всё время людей искал. Писал. Расспрашивал тех, кто выходил... через друзей, по ноточке, по ноточке... - он потянулся к Изе через стол и тихо зашептал, - у меня тут целая коллекция... нет никого... инструменты сохранились, а людей нет... некому отдать... боюсь... ведь залезут - переломают всё... даже в министерство писал, просил забрать у меня всё для музея, а мне взамен квартиру улучшить... зачем мне деньги... мне пенсии хватает... ответили, что нет возможности... а у меня семнадцатый век есть... на шкафу! И у друзей прячу... у знакомых... а инструмент то умирает без дела... ты же знаешь, мальчик... - он замолчал окончательно и что-то беззвучно произносил губами... как люди не боялись хранить такие вещи, как я их разыскивал - это роман писать!..
А смычок? - Вырвалось невольно у Изи.
Смычок? - старик поднял на него глаза. Смычок очень просто. Самое надёжное иногда хранить ценность на виду. Он у приятеля твоего отца всё это время лежал с другими... дома... он с него волос сбросил и не брал никогда в работу... никто не поинтересовался даже... столько лет... старьё и старьё... он мне его отдал с таким облегчением... а ведь больших денег стоит... и что интересно, - переключился вдруг собеседник и снова потянулся к Изе через стол, - я нашёл, когда рыскал, одну скрипку маршала! Точно! Удивляешься? - Воскликнул он, видя выражение Изиного лица, - Точно, точно! С дочерью его связывался, она подтвердила сертификат, руку отца то она знает, высокопоставленная дама... но скрипку взять отказалась... сказала, что это для музея... может, побоялась... никому его инструменты добра не сделали... вот тебе и гений и злодейство... музыка... а всё на крови замешано... я писал в Министерство... что им стоит квартиру выделить... значит, не захотели... всё равно мы для них -все: бывшие зека... - он говорил всё медленнее и тише, видно было что устал, и силы его резко убывали на глазах... - вы торопитесь, - встрепенулся он, - да, да, уже поздно... - Он подошёл к Изе вплотную и на ухо зашептал ему, оглядываясь на дверь, - Тут у меня целый оркестр собрать можно... семнадцать инструментов! - Он поднял вверх палец, - даже флейта золотая есть... да... за это и забрали... потому что с царской надписью... отцу этого человека в бенефис поднесли... в импраторском театре играл в Петербурге... вот так, мальчик... ты ещё молодой... а как я нашёл тебя?... о, ещё столько евреев тут осталось... это непросто, непросто... Шапиро, Шапиро, Гринберг, Гринберг... и ведь нельзя ошибиться, Вы понимаете?! Никак нельзя! - Он энергично замотал головой и схватился за косяк двери. - Всё. Это в следующий раз. Но сам не звони и не приходи. Я сам. Сам позвоню обязательно. У тебя жена? Поцелуй... без жены плохо...
Изя шёл по улице и прижимал рукой сквозь карман футляр, спрятанный под полу пальто. Слова старика настолько сбили его с жизненного ритма, настолько неожиданно и фантастично было всё произошедшее, что в нём всё замерло и остановилось в том положении, как человек с невольно открывшимся от удивления ртом. Рассказать ему и подтвердить хоть что-нибудь никто не мог. Мама от всех переживаний умерла, когда он был совсем маленьким. Его вытащила сестра, и знала ли она что-нибудь? Теперь она далеко, с семьёй, а он застрял здесь, потому что тёща не может бросить могилу мужа. Он бы уехал, что здесь ловить? А там ему с его аккордеоном!.. Но вот ведь! А если бы он уехал?... но этот бы нашёл! Нашёл бы... семнадцать инструментов! Семнадцать... он остановился и стёр ладонью с лица пот, перемешанный с моросящим дождиком ... зачем это музею... зачем... они хотят, чтобы все это забыли...
Он торпливо побежал к остановке. Такси в такой час не поймать. Дома он прошёл в тесную комнату, где была их с женой спальня и кабинет, и гостинная, ну, как у всех... положил футляр на кровать и не обращая внимания на Верины вопрсы, стал осматривать его со всех сторон. Он расрывал и закрывал его много раз, вынул бархатную обивку на твёрдом основании и осмотрел всю её с тыльной стороны и с боков - нигде никаких следов, ни буквы, ни даты... ни отцовского вензеля, который сохранился на некоторых книжках... ничего... он решил, что это новый футляр, но даже без имени мастера, а на таком старом смычке, кто же решится царапать свои инициалы... никакого следа... это продолжалось, может быть, час... жена разозлившись и ничего не понимая, чтобы не устраивать сцену, как она иногда делала, легла и отвернулась к стене...
Изя вложил смычок. Положил футлар на столик под лампой, а сам, не замечая, что ещё даже не снял пальто, сел на крешек кресла, обхватил голову руками, и, не отдавая себе отчёта, закачался вперёд - назад, вперёд - назад, как это делали до него сотни поколений его предков, и никаких мыслей не было у него в голове, и никаких слов он не произносил, кроме одного неизвестно как попавшего ему за язык: "Готеню, Готеню, Готеню!"
И этого слова оказалось достаточно, чтобы выразить всю его боль, тоску и отчаяние.