Аннотация: Рассказ о безумной любви двух людей и невозможности их расставания хоть на день, на час.
Михаил Садовский
ТРЕТИЙ ЗВОНОК
Третий звонок теперь не давали. Неуловимо, миллиметрово сдвинулось его лицо за стеклом. Ей показалось, что это её качнуло, но тень пробежала по его лбу, щекам, проплыла, и мертвеный белый свет бросился на глаза, на лоб, снова уступил место тени от проплывающего столба и... пошло, пошло медленно, бесшумно, неотвратимо вдоль перона это мелькание проплывающего мимо всего оставляемого здесь на его лице... и она читала, читала по нему, не отставая несколько секунд, а потом замерла и прикрыла ладошкой рот, чтобы не закричать, что все это неправильно, жестоко и напрасно...
Теперь она шла по темным сырым улицам ноябрьским городом от Трех вокзалов по Садовой вниз через Сыромятники, по Яузе до устья, через мост, по зауженой забором стройки набережной Обводного канала. Тут она остановилась ровно напротив своих окон, темнеющих на другой стороне водной преграды, на том самом месте, где вчера еще он стоял и смотрел на нее через тюлевое прозрачное дуновение... словно во сне...
И он в это время ее длинного пути к дому, удаляясь от него, стоял у окна и проходил его вместе с ней и тоже остановился на том самом месте...
Это и удивило их больше всего, даже поразило друг в друге с самого первого момента странного неожиданного знакомства на концерте, незначащего разговора, как обычно в первые минуты, но уже явно, удивительно четко обозначенного совпадения не только направления мысли, но выговариваемых слов, а потом и непроизносимых, но оттого легко исполняемых желаний... с первых слов, с первых провожаний, с первого вечера, первой ночи...
Они не говорили этого ненужного - ждал всю жизнь... будто мы вместе много лет... никогда хорошо так не было... - потому что это было совершенно напрасно, даже непредполагаемо очевидно, а потому совершенно лишнее - они вообще не говорили о сродстве своих ощущений, обескураженные этим невероятным и неиспытанным прежде обстоятельством, а лишь о том, что надо было давно сказать, но только не было того другого - кому. И вот он - этот другой, вернее бы было сказать: продолжающий меня, неотделимый... чьей-то злой волей скрываемый столько лет, а теперь вот непонятно почему и по чьему велению предоставленный для соединения и счастья...
Так они стояли опять вместе, разделяемые все большим расстоянием от бегущего поезда, и опять продолжали свой бесконечный рассказ один другому о том, что было до, во время непонятно зачем устроенной с рождения их разлуки.
Он прижался лбом к холодному стеклу, к черноте беспросветной ночи, ощущая, как она приложила ладонь к своему пылающему лбу, приплюснула другой ладонью грудь под пологом пальто, явно ощущая теплоту его руки - и оба зажмурили глаза.
Если бы изобрели такую камеру, чтобы снимать одновременно на таком огромном трагическом расстоянии, или проявлять возникающие сразу в двух сердцах токи и ритмы - все бы совпало, наложилось линиями одно на другое так, что невозможно было бы разделить, где чье... как это было все без исключения дни и ночи по часам и минутам с самого первого мига, как они увидели друг друга...
.... ".... немцы распилили моего деда циркулярной пилой - такой круглой, которой бревна распускают на доски... ему восемьдесят три года было, а он такой здоровый был, что еще кочергу завязывал узлом... его местные звали Берл Кувалда, наверное, за ужасно огромные кулаки... как две моих головы... и уважали очень за эту силу и безотказность... он и жил при своей кузнице, так что в любое время помогал... а бабушка с ним все время боролась - не давала ему больше одной бутылки водки в день пить... но он просто с потом эту влагу выбрасывал наружу, когда работал... я его никогда и навеселе не видела... и ел он очень красиво... как будто совершал литургию - гимн радости...
Они когда пришли, он не пустил их в свой дом и сказал, что работать на них не будет, и подков не даст... а бабушка тронулась умом от их зверства и через несколько дней в колодец бросилась, чтоб им воды не было, раз дедушка их не велел пускать в дом... и они ушли... даже не догадались, что он еврей... они таких евреев и не видели никогда, наверно..."
...... " .... в кого же ты такая тоненькая? - Шептал он ей в изгиб шеи... я когда болел, мне мама говорила, что это дурь из меня выходит, а что останется, беречь самому надо, потому что уже просеяно один раз, а потом другой... я болел часто... ведь голодуха была страшная, когда они твоего деда так... а нас голодом..."
.....".... там потом партизаны - все тогда ушли и из села и из местечка... и они на каждую свою вылазку бумагу готовили, оставляли на месте - "За Берла!".. .. я, говорят, характером вся в него, а лицом в бабушку..."
.....".... а отец с фронта когда вернулся не узнал меня, и я его... но мне то простительно - забыл за четыре года, а он все думал, что я круглолицый такой, как на карточке был... перед войной... "
Она стояла долго, пока не почувствовала, что её давно знобит. Перешла по Кулибинскому мостику через неширокую черную полоску воды и в своей длинной комнате с решетчатым окном времен Екатерининского века остановилась в дверях, оглядела всё стоящее вдоль стен долго и внимательно, потом рухнула плащмя ниц на освященный ими её прежде одинокий диван и замерла, как замерла её душа от разлуки.
Соседка долго ходила по скрипучим доскам из кухни в комнату, застывая на секунду против ее двери, и снова возвращалась исхоженным
путем, чтобы неизвестно зачем вернуться на кухню...наконец, она скрипнула дверью и нерешительно заглянула в комнату... стянула с неё промокшие туфли, потом носки, натянула ей на ноги, неудобно сгибаясь, другие колючие шерстяные, покрыла красноклетчатым грубым солдатским одеялом, сбереженным еще с эвакуации, и просипела давно потеряным голосом:
--
Если из-за каждых штанов так убиваться будешь, надолго не хватить... мужик он и есть мужик...хать и твоей веры... а не тебе по нем сохнуть... - в её голосе была обида и тревога, может быть, ещё не осознанная, что завтра останется она в этой квартире, где мечтала умереть, с другой новой соседкой... или какого пьющего подселят, а тогда и подавно надо будет размениваться, куда ей на восьмом десятке такие тяготы ...
Из рамы дуло настойчиво постоянно, независимо от того, как часто пролетали мимо окон столбы... он присел на стульчик, откидывающийся от стенки в коридоре, подложил занавеску на стекло, уперся лбом и, не отрываясь, смотрел в черноту. Именно там и нигде больше видна была проталина жизни, которой он дорожил теперь, как ничем и никогда раньше... (может быть, лишь своими детьми...) и от которой теперь почему-то необъяснимо удалялся... сначала, когда только качнуло вагон, и ему показалось, что это его качнуло, а по ее лицу побежали тени, он хотел рвануть вот эту красную неживую опломбированную ручку тормоза и сразу повернуть все обратно, потом он решил, что доедет до узловой и там пересядет на спешаший в обратную сторону, потом он понял, что в его возрасте надо ответственно поступать и не ломать, и не рубить с плеча... потом ему стало горько и судорожно стыдно, что это он сам и есть - а, значит, потому большего и не стоил всю жизнь - получил, что мог снести... и вот теперь - здесь, на приступочке в пустом коридоре, стремящемся вдоль уложенных на шпалы стальных нитей, решалась его судьба, и нити эти бежали не под полом, бросаясь под колеса, а потягивались сквозь него, не давая развернуться на сто восемьдесят градусов, как просило сердце...
..... ".... мама моя тебе ровесница, на год старше... - смеялась она, - представляешь? Разве так бывает!? А я думала, что у времени такие ворота с полосатыми столбами, и по бокам стоят часовые и пропускают только в одну сторону... а тот, кто хочет непременно обратно, должен сначала залезть высоко-высоко, на небо, чтобы оттуда эти ворота перепрыгнуть..."
....".... нет, всё совсем не так. Понимаешь, я старше тебя не по возрасту... а на целую войну... и ни дедушек у меня, ни бабушек не то что сейчас, а и тогда не было... их не немцы... их ещё до того свои... нет, не свои - эти, что живут рядом... не свои... это время... возраст будет потом... но можно и не дожить до него... это, как повезёт..."
К концу ночи совсем измученный и отупевший, так и не зашедший в куппе, он первым соскочил с подножки почти остановившегося поезда и лёгким шагом, всё время подёргивая плечом, чтобы поправить ремень сумки, направился вдоль быстро наполняемого прибывшими ещё темного и неуютного перрона. У стены здания билетных касс что-то вдруг ударило его в грудь и остановило, он удивлённо посмотрел вокруг, поднятой вверх рукой от ладони до локтя опёрся о стену и стал медленно по ней сползать на асфальт...
В совпадающий с этим момент она очнулась от забытья, резко вскочила и выбежала на кухню, там заметалась, наконец вспомнила, где её огромный мясной нож, которым никогда не пользовалась, схватила его за толстую ручку и рванулась обратно в комнату. Тут на бегу её перехватила соседка сипящим криком: "Совсем рёхнулась девка! Ты куда?!" - И промахнулась усохшей рукой мимо промелькнувшего и ловко отдёрнутого на бегу чуть в сторону локтя. Тогда она зашаркала за ней следом в комнату и застыла на пороге от удивления: ложе дивана было поднято вертикально, и крепкая молодая рука уверенным ударом сверху вниз всадила широченное лезвие в днище просторного диванного ящика.
--
Боже спаси и сохрани! - Перекрестилась соседка, - Напугала в усмерть - это исчо зачем?..
--
На востоке такая примета - если нож воткнуть в ложе, любимый непременно вернётся...
--
И што? А ты при чём с востоком с этим...
--
Примета такая, понимаете...
--
То восток, то запад... Господи, помилуй...
В этот самый момент остриё больно ударило его в сердце, и люди, спешащие с поезда, равнодушно переступили через ноги упавшего, вытянувшиеся поперёк их пути. Потом запахло амбулаторией. Яркий свет ударил в глаза. Мелькнул, как при вспышке молнии, опустевший сад с чёрными стволами безлистых уже яблонь, покосившийся забор, крашеный суриком сортир в углу... почудился невозможно вкусный запах дровяного дыма из печной трубы, и ударил гром...
--
Позвонят с работы, скажите, пожалуйста, что на неделю за свой счет, потом заявление напишу...
--
Совсем ополоумела! - Всполошилась соседка. - Ты хоть адрес узнала бы, позвонила...
--
Некогда. Ему плохо... надо...
--
Откуда ты знаешь?
--
Знаю...
--
Надо. Знаю. Может меня послушаешь? Я жизнь прожила. Мать далеко - остановить тебя некому...
--
Верно. Меня не остановишь. - Всё! - Она запихнула последнюю скомканную вещичку в дорожную сумку на ремне... похожую на его... - присядем...на минутку...
--
А знаешь... завидую я тебе... - Просипела соседка. - Я жизнь прожила... мужа любила...завидую... подожди-ка, а ножь?
--
Что нож?
--
Вынь! Непременно! Это ж кабы одного ждать! Вынь! Вынь! Похая примета!
Ему показалось, что его тоже, как её деда - расчленяют циркулярной пилой поперёк всего тела, по солнечному сплетению, рёбрам, позвоночнику! И он не кричит, потому что крик замер, не сорвавшись с губ, не грозит отомстить, а плачет от обиды, что не успел выхватить этот блестящий и звенящий круг из их лап... но тут раздался треск и боль внезапно отступила... он нарочно не открывал глаза, чтобы досмотреть всё до конца, и почувствовал, как её узкая ладошка мышонком проскользнула под его рубашку между нерастёгнутых пуговиц и застыла на самой середине груди чуть выше живота, сладко прижимаясь всей плоскостью к телу, и через эту ладошку, а потом следом её руку уходит боль, и перепиленное тело срастается вновь, а она разглаживает это место срастания, и на коже не остаётся никакого шрама, даже следа... только тонкая красная ниточка памяти...